Убить Приора

      Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?

(Евангелие от Матфея 16:26)

      Жизнь продолжается так, будто ничего не произошло — и Лу дико от этого. Люди вокруг спешат по своим делам, ругаются, смеются, блюют в мусорные баки, танцуют в «Утконосе», молятся Единому на еженедельных службах, пафосно гуляют по бутикам Центра. Лу проходит мимо, не понимая, существует ли на самом деле, видит ли кто-то дыру у неё в груди. Реальный мир ощущается ненастоящей картинкой — слишком яркой, слишком неподходящей. Лу забивается в тень между двумя зданиями, стекает на корточки и задыхается — бездна, сжирающая сердце, заглатывает её целиком, раскусывает кости и небрежно пережёвывает органы. Никому нет дела до горя Лу. Никогда не было. Она одна в этой темноте, одна — тянет руки к крохотной точке света, не имея возможности поймать её в ладони и осветить себе путь.       Еда не лезет в глотку. Лу заметно теряет в весе, забрасывает грязную посуду, не вычищает квартиру до блеска, как делала это всегда, когда стресс поднимался до критической отметки. Большую часть времени она просто сидит и пялится в одну точку, позволяя пустоте в голове противно звенеть.       Маму кремируют. Лу долго уговаривает себя сходить на кремацию, собирается с духом и в итоге наблюдает, как её тело засовывают в печь, спустя бесконечность отдавая Лу серую урну с прахом. На местном кладбище устанавливают надгробие — Лу заботится о том, чтобы оно стояло рядом с отцовским, было дорогим и с чёткой, ровной надписью: «Энн Рид. Любимая дочь, жена и мать. Память сильнее смерти». Лу нежно проводит ладонью по верхушке надгробия, прислоняется к холодному могильному камню лбом и тихо плачет, капая слезами на свежую землю. Она бы легла здесь, вместе с родителями, если б могла, и умерла. Чистое голубое небо над головой кажется насмешкой, искусственным куполом, за которым грозовые облака оплакивают потерю Лу вместе с ней.       Иво каждодневно справляется о её самочувствии. Лу стабильно отмахивается ровным «нормально», ни разу не срывается в глубокую печаль на работе, продолжая выполнять её так, как положено. Расследование не закрывается по желанию Иво — весь город оказывается поднятым на уши, люди чаще оглядываются по сторонам, опасаясь похожей истории, но Лу всё равно на них — для неё это закончившаяся история с концом, который она до сих пор бессонными ночами пытается принять и, наконец, отпустить.       — Что по камерам?       Иво поднимает на неё печальный взгляд, отрываясь от рабочих бумаг. Лу не смотрит в ответ: слишком тяжело.       — Выключили.       — Там хотя бы было видно, как они это сделали?       — Нет, — Иво зло морщится, — код взломан, подключались дистанционно.       Лу хмурится, складывая руки на груди — ограждается от Иво и всех, кто может залезть ей в душу.       — Процедура установки камер в квартирах существует только для твоих близких подчинённых или всех инквизиторов?       — Всех.       Лу ядовито хмыкает. Что-то ускользает от неё — что-то простое и понятное, лежащее на поверхности; что-то, к чему она не может дотянуться, как бы ни старалась.       — Они знали, что в моей квартире есть камеры, знали, что в это время меня не будет дома, знали, где живёт мама и какие у меня с ней отношения. Это не случайность, Иво. — Лу, наконец, поднимает на него пустой, озлобленный взгляд, перекладывая руки в карманы брюк. Красивая бордовая рубашка мягкой тканью обрамляет единожды вздрогнувшие плечи. — Это кто-то отсюда. Кто-то, кого мы видим постоянно, внедрённый в систему, обладающий такой подноготной информацией — возможностью её достать, убить мою маму и остаться безнаказанным.       Лу отходит к окну, больно закусывая губу. Иво идёт следом, аккуратно просовывает руки под её локтями, обнимая за талию, и прижимает спиной к своей груди. Лу напрягается лишь на секунду — а затем обессиленно обмякает в его объятиях, зажмуриваясь так крепко, чтобы щиплющие глаза не выдавили капли осточертевших слёз.       — Я найду информатора, Лу. Его и всех причастных. Никто не уйдёт безнаказанным. — Иво прижимается губами к её виску, дышит глубоко и тихо, пытаясь передать хоть толику спокойствия для душевного равновесия Лу; весы у неё в груди безнадёжно сломаны. — Мне очень жаль.       — Нет, Иво, ты не понимаешь…       — Понимаю. — Иво позволяет ей отшатнуться, развернуться к себе лицом, и грустно дёргает уголком губ. — Моих родителей убили чуть больше четырёх лет назад. Я знаю эту боль. Она никуда не исчезнет, Лу, только притупится со временем, если ты позволишь себе горевать. Позволишь плакать, кричать и злиться. Есть, за что. Даже на меня.       — Нет.       — Это нормально. Чувствовать нормально. Ты сильная, мы оба это знаем, но необязательно быть сильной всегда. Я здесь, чтобы быть рядом. Кей и твои друзья, уверен, тоже. — Иво протягивает ладонь к её лицу, мягко гладит по щеке, считывает горечь в голубизне серых глаз, тоскливо поджимая губы. — Ты не одна в своей боли.       Лу судорожно вздыхает. Ластится к его руке побитым, ощипанным до голой кожи котом, вновь жмурится. Иво аккуратно сцеловывает её слёзы, прижимает к себе и успокаивающе гладит по голове, слушая рваные выдохи.       — Прости.       — Не за что.       — Как их… убили?       — Зарезали в собственном доме. По оценке медиков, они умирали медленно, парализованные, без возможности сообщить мне о случившемся.       — Ты нашёл убийцу?       — Нашёл, — холодно подтверждает Иво. — Казнил. Своей же рукой. Легче не стало. Нет ни единого способа облегчить эту боль, кроме как научиться жить с ней дальше. Ты научишься со временем, а пока позволь себе горевать столь долго, сколько потребуется.       Лу кивает. Трётся носом о его плечо, глубоко вздыхая, прикрывает щиплющие от слёз веки и роняет голову, глухо стукаясь лбом о ключицу Иво. Он даже не дёргается.       — Я устала, — тихо признаётся Лу, захлёбываясь новым вдохом. — Чертовски устала от этого дерьма.       — Знаю. — Иво мягко отстраняет её лицо от себя, обнимает ладонями, аккуратно заглядывая в покрасневшие глаза. — Может, всё-таки возьмёшь…       — Нет, я не хочу выходной. — Лу испуганно мотает головой. — Не хочу оставаться одна.       — Тогда останься со мной. Как насчёт доставки роллов или пиццы?       — Без ананасов.       Иво усмехается.       — И морепродуктов.       — И перца.       — Ты не любишь перец?       Лу брезгливо морщится.       — Мерзкая шняга.       Иво бессильно вздыхает, запоминая все условия, и глубоко вечером, после кучи разобранных, перечитанных и порванных отчётов, пары выговоров и ледяных взглядов на приходящих в кабинет инквизиторов, они усаживаются перед огромной плазмой смотреть доштормовой фильм и хомячить роллы. Иво с палочками управляется так изящно, что Лу засматривается, прокалывая ролл вилкой и смачно обмакивая его в соевый соус. Иво деликатно учит Лу держать китайские палочки, правильно браться за кусок пиццы, рассказывает, насколько широко можно открывать рот в приличном обществе, какой по размеру кусок стоит туда класть и как долго жевать. Лу все эти правила, конечно, запоминает, чтобы потом никогда не использовать — ещё по крохотным травинкам она с красивых тарелок не ела, ага.       Друзья приходят через несколько дней после кремации — тихие, грустные, с гостинцами и поддержкой. Лу напивается до фиолетовых чёртиков, скачущих перед глазами, пускает сопли Йонасу на плечо, позволяя Догану мягко гладить её по спине, получает недельную порцию объятий и остаётся в квартире одна, лёжа на кровати и думая, как резко жизнь может не только повернуться, но и вовсе оборваться.       Лу решается вернуться в отчий дом только спустя месяц. Внутри пыльно и грязно — Лу слышит из гостиной работающий телик и звереет.       — Чё ты тут забыл, уёбок?       Тайлер, как обычно, пьяный, с бутылкой дрянного пива развалившийся на замызганном кресле, поворачивается к Лу, не совсем понимая смысл её вопроса.       — Живу.       — Манатки собирай и выметайся.       — Ты как со мной разговариваешь, малявка?!       — На хер пошёл! Живо, я сказала!       Тайлер грузно поднимается, выливая остатки пива на пол, — прямо себе под ноги — и направляется к Лу, на ходу разбивая бутылку об комод. Лу одним взглядом выхватывает оставшееся у него в руках горлышко, толкает к стене и приставляет острый осколок к горлу.       — Ты тупой или глухой? Это не твой дом — никогда им не был. Ты мерзкая скверна, паразитировавшая на маме последние несколько лет, и рада, слышишь, я рада, что она наконец-то от тебя избавилась. — Лу чиркает стеклом испуганному Тайлеру по горлу, наблюдая, как капля крови стекает к воротнику грязной рубашки. — А теперь и я от тебя избавлюсь. Выметайся и не вздумай, блядь, сюда вернуться. Я тебя, нахуй, прирежу, тварь.       — Ебанутая сука!       — Завали ебало и выметайся!       Лу хватает его за кусок рубашки на плече и толкает на середину зала. Тайлер, не удержавшись на пьяных ногах, падает, по инерции отлетая к тумбе и больно стукаясь об угол затылком. Лу даже бровью не ведёт — знает, что этот червь не сдохнет просто так.       — Она была моей женой, ты, мерзкая…       — Тебя не было рядом, когда её похитили. Не было рядом, когда она плакала, когда ей отрезали руку. Всё, что ты делал — это бил меня и её. Ты делал её несчастной. — Лу подлетает к Тайлеру, приподнимает его над полом, вцепившись в треснувшую ткань рубашки. — Ты не заслуживаешь даже имя её вслух произносить, мудила. Убирайся, пока я башку тебе не размозжила!       Тайлер получает пинком в живот и уползает в спальню — вещей у него немного, собирать долго не придётся. Лу ждёт, пока входная дверь громыхнёт за ним, и обессиленно падает на пол, сотрясаясь от рыданий всем телом. Подавленная тоска, боль выплёскиваются разом, захлёстывают её с головой — Лу в прострации ползает по полу, собирая осколки и мусор, относит всё в пакет, сгребает туда же грязную пластиковую посуду. Два часа кряду выдраивает родительский дом так, чтобы в нём не осталось ни одного напоминания о Тайлере. Сморщенные от воды руки покалывают в местах, куда на кожу попали химикаты. Лу плевать. Она отмывает зал, спальню и кухню, меняет постельное белье, расставляет мамины горшки с подвявшими цветами на полках, и когда доходит до бумажной коробки со связанными свитерами, внутри у Лу что-то надламывается. Она достаёт самый верхний — фиолетовый в жёлтый цветочек — и утыкается в него лицом, представляя, как мама сидела вечерами и вязала за просмотром какого-нибудь сопливого фильма. Как папа, вернувшись с работы, обнял бы её, чмокнув в макушку, и ушёл разогревать ужин. Как они бы сели втроём за стол — Лу скрипит стулом — и делились новостями с работы и школы, папа подначивал бы Лу за её неровную осанку, а мама сетовала на никудышный аппетит. За столом теперь пусто — Лу смотрит на два стула, когда-то вмещавшие на себе двух самых родных ей людей, и не может до конца осознать, куда же они делись. Лу кажется, что сейчас она обернётся, и из-за угла в гостиной на неё выпрыгнет папа, сказав, что всё это — шутка, горькая, затянувшаяся, маленькая проверка Лу на прочность и взрослость. Лу оборачивается. Пустота смотрит на неё в ответ, уныло пожимая плечами. Слишком рано. Слишком, мать его, рано пришло их время уйти и превратиться в пыль.       Лу обедает одна тем, что привезла с собой, моет тарелку новой губкой и проходится ладонью по любимому маминому сервизу. Когда-то Лу насыпала в чашки песок разной степени мокрости и заставила родителей присоединиться к её чаепитию с куклами и грузовыми машинками. Сколько времени должно пройти, чтобы эти воспоминания перестали жечь сердце? Лу хочет вырезать его из себя прямо сейчас, стать по-настоящему бессердечной сукой, какой её множество раз называли.       Солнце медленно закатывается за горизонт. Лу толкает дверь с кухни во двор, набирает в лейку воды и поливает высаженные с мамой цветы, надеясь, что они ещё смогут расцвести. Одинокий синий бутон машет уходящему солнечному свету, и Лу берёт его в ладони, не срывая — просто любуясь. Может, она и не умеет готовить шарлотку так, как это делала мама, но за цветами проследит. И за домом — потому что теперь это единственное физическое напоминание, оставшееся у неё о родителях. Они строили его вместе: если оторвать обои в спальне, можно найти детские каракули Лу. Она поднимает взгляд на широкое в обхвате ствола, высокое дерево, которое отец посадил ещё до её рождения. Раскидистые ветви, одетые в зелёный цвет, покачиваются на ветру, ласково приглашая Лу увидеть мир с высоты птичьего полёта. Она залезает наверх по разломам коры, усаживается на крупную ветку и смотрит на крышу родительского дома, кажущегося отсюда не таким пустым — живым, живущим. Солнце машет Лу на прощание, касается тёплыми лучами опухшего от слёз лица. Лу улыбается ему — искренне, надломленно, но счастливо. Здесь её дом, каким бы осиротевшим он ни был теперь. С темнотой порывы ветра усиливаются, норовя сбросить Лу с дерева, и она обнимает шершавый ствол так крепко, как когда-то её обнимала мама. В каждом маленьком камешке, в каждом шорохе потёртых штор и скрипе половиц Лу слышит отзвуки любви. Консервирует их в сердце, чтобы никогда не забыть. Кей прав — смерть ещё не конец. И пока память жива, живы и люди, о которых помнят.       Иво каким-то немыслимым образом находит человека, который взломал камеры в квартире Лу — он оказывается в курсе всего плана похищения мамы, одним из участников технической стороны, оставшимся в тени в отличие от непосредственных похитителей. Лу вызывается пойти на допрос вместе с Иво, Кей попросту не может оставить их двоих и едет третьим, отмахиваясь от напоминания Лу о том, что у него сегодня вообще-то выходной. Мужик, прикованный к столу, холодно смотрит на зашедших в допросную. Ведёт он себя не так вызывающе, как Поль, опасливо поглядывая то на Иво, то на его телохранителей за спиной. Лу хочет размозжить этому гандону башку прямо так, без всяких допросов, но Кей останавливает её ладонью на плече. Иво задаёт стандартные вопросы: кто был организатором, как вышли на засекреченную информацию, откуда достали оружие и почему вообще решили так поступить. Мужик капает информацией так, будто в его поганом кране, именуемым ртом, лет десять уже нет воды. Он, конечно же, не знает, кто дал им наводку — чётко рассказывает лишь про план, который они готовили неделю, если не меньше, и всех своих сокомандников, зная их чуть ли не до второго имени и даты, когда они в школу впервые пошли. На лице у Иво возникает привычная ледяная маска, в глазах — убийственный, жёсткий отблеск. Лу периодически влезает с комментариями и дополнительными вопросами, процеженными сквозь зубы, но мужик не может ответить — не знает или не помнит. Иво тяжело выдыхает, выбивая ожесточённую дробь по железному столу пальцами, и вдруг поднимается со своего места, холодно бросая в сторону Лу и Кея:       — Вы двое — за дверь.       Лу хмурится. Это её дело, её мама умерла, и она обязана знать, кто именно стоит за этим — пусть месть и не вернёт ей родителей, но она хотя бы будет знать, что не живёт с ублюдками под одним небом.       — Нет, мы…       — Я непонятно выразился? — Иво снимает с руки перчатку и обезличенно смотрит на Лу; её ударяет наотмашь холодом в его глазах. — Живее.       Лу задыхается негодованием, шагает вперёд, кривясь от боли и отторжения.       — Да какого…       — Лу, пойдём. — Кей подхватывает её под локоть и тащит к выходу.       — Кей!       — Идём.       Иво захлопывает за ними дверь, закрывая на замок. Снятые перчатки небрежно кидает на стол и зашторивает двойное стекло, за которым Лу обосновывается вместе с Кеем и Жонсьером. Лу нервно перебирает пальцами в воздухе, возмущённо смотрит на Кея — он лишь качает головой, молча сообщая ей, что долбиться сейчас в дверь будет бессмысленно. Спустя секунду раздаётся крик — такой болезненный, что у Лу мурашки по загривку бегут. Марк тяжело вздыхает и отворачивается, предлагая им с Кеем выйти в коридор, переждать.       — Месье Мартен иногда так делает, — как бы невзначай рассказывает Марк, нажимая кнопки на кухонном блоке; Лу вопросительно смотрит на него. — Порой достать информацию из преступников одними уговорами не выходит.       — Он его там пытает, что ли?       — Да. Наверное. Я никогда не видел, как именно месье Мартен это делает, но вы сами можете судить о том, что там происходит, по крикам.       Вопли не стихают добрые полчаса. Лу слышит их приглушённо, но в какой-то момент всё равно не выдерживает и затыкает уши музыкой. Иво вылетает из допросной фурией, натягивая перчатки, грубо срывает со стойки с бумажными полотенцами пару штук и прикладывает к кровоточащему носу. Он бледен и заметно уставший. Лу не решается лезть к нему ни на кухне, ни в машине, когда они остаются предоставлены друг другу без лишних ушей — Иво обессиленно откидывается затылком на валик сидения и прикрывает веки, задрёмывая почти сразу. Лу будит его осторожным прикосновением, когда они добираются до Инквизиции — Иво сонно моргает, фиксирует её в поле зрения и так же осторожно накрывает ладонь своей, невесомо поглаживая. Извиняется за грубость?       — Скажешь мне, что узнал?       Иво не остаётся в кабинете — сразу идёт наверх, включая голографический монитор у кофейного столика.       — Наводка была на органической бумаге. Это могут быть всё те же люди, пытавшиеся убить меня.       Лу знает, что он ошибается — по крайней мере, в отношении исполнителей. Их мятежная группировка не станет играть против своих — или Лу хочет на это надеяться. Если бы Маттиас сменил вектор и дёрнулся хоть на шаг в сторону, Йонас бы уже знал: он крутится там втрое чаще Лу. Конкуренты? Могли бы быть союзниками. Личность Лу, вероятно, засекречена, чтобы не подставляться лишний раз, — мало ли кто лишнего сболтнёт или инфу на сторону продаст — вот уёбки и лезут через неё к Иво. Какой мотив? Просто убийство? Лу задумчиво хмурится. Вслух, естественно, приходится соврать.       — Очевидно, учитывая, что они хотели прирезать тебя моими руками. Что-то менее понятное с первого же взгляда?       Иво сбрасывает китель на диван и шлёпает в ванную умыться.       — Засекречено.       — Иво, они убили мою мать!       — Я не могу дать тебе информацию, которая подставит тебя под удар.       Лу ощеривается, подлетая к Иво, смотрит, как он безмятежно вытирает воду с лица о полотенце.       — Да сколько ещё раз по мне должны садануть, чтобы ты разродился?!       — Лу…       Она не слушает — уходит из ванной так же резко и быстро, как зашла, и хлопает дверью — та попадает по пальцам Иво, замершим на косяке. Он чертыхается, отдёргивая руку, прижимает её к груди и зажмуривается. Лу ойкает, виновато подкрадываясь, сглатывает ком слёз и стискивает руки в кулаки от злости на похитителей и себя саму.       — Прости, Иво, я случайно… Прости, пожалуйста.       Иво терпит боль молча, почти не изменившись в лице. Когда он открывает глаза, Лу мотает головой, жмурясь от количества эмоций, разрывающих грудь. Ей так чертовски стыдно за все вспышки агрессии в его сторону, несдержанность, непрекращающиеся слёзы и перманентную злость, фонящую где-то на периферии.       — Я понимаю, что тебе важно узнать, кто это сделал. Мне тоже. Но то, о чём ты спрашиваешь — я не говорю никому. Это знание убьёт тебя, Лу. — Иво абсолютно беззлобно поддевает её подбородок, прося посмотреть ему в глаза, и тянется поцелуем в лоб. — Последнее, чего я хочу — твоя смерть.       — Поэтому на тебя охотятся? Ты знаешь то, что не должен?       — Можно и так сказать.       — Но ты ведь Приор, — Лу непонимающе хмурится, забирая подбитую руку Иво к себе: мягко прижимается к пульсирующим болью пальцам губами, наблюдая на лице Иво тоску, смешанную с нежностью. — Разве в Нью-Пари есть неположенная для тебя информация?       — Есть. Я сделал то, что не должен был. Это имеет свои последствия. Только люди, убившие твою мать, заставляют меня расплачиваться чужой кровью — и они понесут за это наказание.       — Люди, убившие мою мать, охотятся на тебя? Какую такую информацию им знать положено, а тебе нет? Они ведь обычные долбоёбы из Термитника.       — Не сами, естественно. Информация на органической бумаге — указ сверху.       Лу распахивает глаза от внезапной догадки.       — Викарий?       — Лу, не копай, я прошу тебя, — вкрадчиво, твёрдо произносит Иво, взяв её за подбородок. — У меня есть достаточно власти и влияния, чтобы противостоять информатору и всем, кто сотрудничает с ним, у тебя нет. Узнаешь — умрёшь. К тому же информатор не Викарий, а какой-то инквизитор.       — Но если и есть кто-то над тобой, кому доступно ещё больше информации, это он.       Иво морщится.       — Ещё одно слово, и мне придётся заткнуть тебя.       Лу охуевше выдыхает от такого тона Иво, а после, хмыкнув себе под нос, игриво приподнимает бровь.       — Надеюсь, своим ртом?       — Если это сработает.       — Попробуй.       Иво врезается в её губы своими, толкается в рот горячим языком — Лу податливо размыкает челюсти, мягким стоном, ласкающим его нёбо, оповещая об удачности попытки. Иво подхватывает её под бёдра так легко, будто Лу ничего не весит, несёт к дивану и бережно сажает на кожаные подушки, нависая над ней чёрной мамбой. Лу кусает его за губу, мажет пальцами по шее, стягивая шнурок с волос, и хищно улыбается, когда Иво отлипает от неё, сбивчиво дыша.       — И как?       — Ну-у, сойдёт. На секунду я почти забыла, о чём думала.       — Всего на секунду?       — А ты спускаешь так же быстро, как прекращаешь целоваться?       У Иво брови на лоб лезут от такой дерзости. Лу, не чувствуя никаких угрызений совести по поводу сказанного, лишь ухмыляется, залезая пальцами Иво под воротник наглухо застёгнутой рубашки и дразняще поглаживая угол ключичной косточки.       — Ты, — на выдохе, свистяще, с таким вожделением, что у Лу пальцы на ногах поджимаются.       — Я?       Иво склоняется к ней, носом к носу — горячее дыхание лижет мокрые от слюны, припухшие губы. Лу тянется его поцеловать и замечает ладонь, упирающуюся в плечо. Иво держит её, не давая сократить крохотную дистанцию, жарко шепчет в разомкнутые губы:       — Сколько ты потеряла в весе за последний месяц?       — Чего? — Лу от внезапности вопроса не сразу понимает его смысл. Иво усмехается, отстраняясь, поправляет ворот у рубашки и шлёпает на кухню.       — Спрашиваю, сколько ты потеряла в весе, Лу. У тебя кости грудины заострились и бёдра сдулись.       — А ты умеешь делать женщинам комплименты.       Иво безмятежно пожимает плечами, разогревая еду — судя по запаху, это самая настоящая лазанья. У Лу рот слюной наполняется так быстро, что она едва успевает сглатывать.       — Болезненная худоба на почве стресса и горя — не то, что я хотел бы выделять положительной характеристикой. У тебя когда-нибудь была бабушка?       Лу второй раз за вечер охуевает от спонтанности его вопроса после одного из самых горячих поцелуев в своей жизни.       — Нет, все умерли до моего рождения.       — У меня была. — Иво тепло улыбается, ставя перед Лу тарелку с внушительным куском лазаньи и вкладывая ей, впившейся взглядом в еду, вилку в руку. — Я приезжал к ней в деревню ужасно худым мальчишкой, как спичка, а возвращался колобком. Мама специально отправляла меня на всё лето к ней в деревню, чтобы я отъелся и в школу пошёл человеком. И раз у тебя никогда не было бабушки и ты понятия не имеешь, каково это — есть за семерых, а потом идти купаться на озеро и тонуть от количества еды в желудке, я побуду твоей бабушкой.       У Лу от смеха чуть чай носом не идет. Кусок фарша из-под листа лазаньи вылетает за пределы тарелки, когда Лу роняет вилку из рук, и Иво аккуратненько притирает его салфеткой, держа каменное лицо.       — Это пиздецки хуёво звучит, я щас сдохну.       — Я рад вновь слышать твой смех. А теперь ешь, пожалуйста.       Лу ржёт как не в себя, складываясь пополам, и Иво перегибается через барную стойку, следя за тем, чтобы она не свалилась с высокого стула.       — Бля, погоди, щас. Уф… ебать, вот это ты зарядил! Разрывная, на хрен.       Иво не удерживается — тоже улыбается, тихо посмеиваясь с красного от ржача лица Лу.       — Я вообще-то серьёзно.       — Ну мне, конечно, нравятся постарше, но не настолько, Иво.       Он заинтересованно приподнимает бровь, как-то особенно лукаво улыбаясь. Лу от его взгляда тушуется, всаживая вилку в сочную лазанью.       — Значит, тебе нравятся постарше?       — Нет. Я трахаюсь только с ровесниками.       — Обязательно не властными.       — Конечно, зачем мне лишние проблемы?       — И не инквизиторами.       — Терпеть их не могу, хмыри напыщенные.       Иво весело, победно хмыкает, не сводя с Лу проницательного взгляда. Она вскидывается, отвечая на него своим, с вызовом и дерзостью на дне зрачков. Их маленькая дуэль продолжается недолго: Лу перегибается через столешницу, хватает Иво за воротник, подтаскивая к себе, и целует, бесцеремонно вылизывая его рот и больно кусая за нижнюю губу, а затем так же резко отстраняется, вооружаясь вилкой и незаметно — для Иво, естественно, ещё как заметно — слизывая возбуждение с губ.       — Какая чудесная лазанья, она занимает всё моё внимание!       — Ха-хах, я тебя понял.       Иво отворачивается, отходя разогреть свою порцию лазаньи, и Лу обессиленно выдыхает, отчаянно потирая раскрасневшиеся щёки.       Жизнь продолжает идти своим чередом, и Лу всё ещё дико от этого, но уже чуть менее тревожно. Мама, её мёртвое, распластавшееся в крови тело, вспоминается Лу реже, кошмары перестают приходить каждую ночь — психика, истощённая горем, всячески пытается поддерживать в Лу жизнь, держать её на том уровне сознания, чтобы она смогла спокойно работать и продолжать существовать без каждодневных истерик. Иво мягко, как бы невзначай предлагает Лу сходить на сеанс к психотерапевту, и Лу отказывается — терпеть не может, когда кто-то копается в её башке. Психологическую экспертизу она успешно прошла, а большего он требовать от неё не может.       По Нью-Пари вихрем, сносящим всё на своём пути, проносится новость о согрешившем церковнике. Лу сопровождает Иво в церковь, где тот работает, и они вместе с Кеем сходятся на мысли, что тёмные, низкие своды, увешенные лепниной и портретами Единого, здорово так давят на мозг. Церковник обвиняется в совращении детей, которых прихожане отдавали ему на религиозное воспитание. Человек, должный нести мораль, быть оплотом чести и слова божьего, трахал пиздюков. Иво слушает отчёт Гюлера молча, убийственно смотря на обвиняемого, упавшего ему в ноги — Лу замечает стабильность в этом бессмысленном молитвенном жесте: Иво никогда не меняет своего решения, если уже его принял. Ну, почти никогда.       — Выколите ему глаза, отрежьте язык, пальцы, член, затем казните. Огнём.       Лу ошарашенно смотрит на Кея, одним взглядом спрашивая, нормальна ли такая практика: она с решением Иво согласна, но периодически просыпающаяся жестокость в этом человеке каждый раз ставит её в ступор. Кей пожимает плечами: не то чтобы всех казнят, пытая перед этим, но парочка случаев имели место быть. Гюлер испуганно сглатывает.       — На… площади?       — На площади? — Иво раздумывает секунду, согласно кивая. — Хм, а что, хорошая идея. Пусть будет на площади.       — Э-э, я не… Гм.       Растерянное лицо Гюлера Лу веселит: он явно не пытался сделать Иво заманчивое предложение и осложнить себе жизнь планированием жестокой казни. Священник-педофил ползёт за уходящим Иво, обливаясь соплями и слезами. Лу смотрит на него с отчётливым отвращением, когда сморщенные временем пальцы нагло вцепляются Иво в штанину, и отпинывает мерзкую ручонку, едва ли не рыча.       — Была б моя воля, я бы тебя жопой на кол посадила, урод.       — Отличная мысль, мадемуазель Рид. Гюлер, выполняйте.       Лу притворно ойкает, смотря на позеленевшего от злости и отвращения Гюлера, подмигивает ему и уходит вслед за Иво. Частичка власти, которой Иво делится с Лу, приятно греет сердце.       Вес потихоньку возвращается обратно. Лу много тренируется физически и ментально — объекты, взмывающие в воздух по её желанию, крутятся, сжимаются, разлетаются на кусочки и собираются обратно легче, чем несколькими месяцами ранее. Лу пробует поднимать всё более тяжёлые вещи, втихую двигает машины, стоящие на парковках Термитника — в глазах появляется знакомая резь, и Лу отступает, чтобы не вытирать кровавые слёзы полчаса кряду.       Маттиас присылает Лу аккуратную посылку со стеклянными бутылками разных натуральных соков, засушенными фруктами и дорогим шоколадом. Лу вслух считает, сколько раз на упаковке написано слово «натуральный, оригинальный, без примесей, только шоколад и ничего больше» и тихо усмехается. В коротенькой записке на синтетической бумажке всего пару строчек: «Соболезную. Держись, Лу». Она держится, как может. Запивает тоску соком, заедает сушёным инжиром и держится. Маттиас не трогает её — и Лу не спешит приходить с новостями и готовностью вернуться в мятежный строй. Потому что она не готова. И пока есть время, Лу использует его по максимуму, чтобы забыть об этой части своей жизни и хотя бы на секунду почувствовать себя обычной псионичкой из Термитника, которой повезло добраться до вершин за удивительно короткий срок.       Иво приглашают на очередной приём — Лу с отчётливым ахуем на лице слушает условия дресс-кода.       — Ошейник? Чего, блядь?!       — Мадемуазель де ля Руж имеет… весьма специфические вкусы. Светским дамам на её приёмы вход воспрещён, но я отказался приходить без тебя. — Иво встаёт с места, обходя стол, и прислоняется задницей к каёмке рядом с креслом Лу, устало потирая переносицу. — Она хочет видеть на своих приёмах только мужчин, в основном полураздетых. Немногочисленные женщины выступают в роли, хм, рабынь.       — А Сарду в сравнении с ней ещё ничего такая, оказывается.       — Мадемуазель Сарду в меру раскрепощена, не больше. Мадемуазель де ля Руж… Лучше тебе увидеть это — мои красочные эпитеты вряд ли смогут передать полноту её развращённости.       Лу недовольно поджимает губы, закидывая ногу на ногу. Иво мягко поддевает её подбородок, поворачивает к себе и склоняется ближе.       — Она настаивала на поводке и полном отсутствии одежды, Лу. Я отвоевал для тебя всё, что мог.       — Очень, блин, любезно с твоей стороны!       Иво беззлобно усмехается и невесомо целует Лу в губы.       — Будь готова к семи.       Лу раздражённо уходит в выделенную ей комнату, вжикая молнией на чехлах. Один наряд хлеще другого, Лу даже не может выбрать наиболее закрытое — они все похожи на те листочки, которыми нарисованные святые прикрываются на религиозных картинах. Она принимает душ и останавливается на чёрном цвете — раз уж идти хоронить свою честь в светском обществе, так хоть при параде. Кружевной топ просвечивает розоватые соски, не оставляя ни единого шанса для фантазии. Шорты — хотя Лу бы назвала их трусами на высокой талии — крепко обнимают живот резинкой на поясе и спасибо, что ничего не просвечивают. Лу щёлкает декоративными ремешками под грудью, надевает наплечники со струящейся до самых кончиков пальцев прозрачной тканью, звенит свисающими цепочками и смотрится в зеркало: ноги, обтянутые чулками с креплениями к поясу и обутые в высокие каблуки, выглядят ещё длиннее, чем обычно. Лу решает забрать из другого наряда прозрачные перчатки до локтей, чтобы хоть как-то прикрыться, дополнительно прицепляя на талию тоненький пояс с двумя кусками такой же чёрной прозрачной ткани. Если прищуриться, — или ослепнуть — можно подумать, что это вполне себе приличное платье. Кей, завидев её, выходящую из комнаты, восхищённо присвистывает. Лу с игриво приподнятой бровью оглядывает его голый торс, закрытый незастёгнутым пиджаком.       — Выгляжу как шлюха.       — Элитная.       — Сходи на хуй.       Кей хохочет и тянется к кольцу на ошейнике Лу. Иво возникает сбоку слишком неожиданно.       — Месье Стоун.       Кей отскакивает как ошпаренный, и она заливисто ржёт, показываясь Иво. Он гуляет по телу Лу таким жадным и тёмным взглядом, что у неё в паху предательски теплеет.       — Вы выглядите прекрасно, мадемуазель Рид. Откровенно, изящно и абсолютно недоступно. Уверен, античные художники воспели бы Вашу красоту в многочисленных картинах и статуях.       Лу закусывает губу, мгновенно краснея, и увиливает Иво за плечо, делая вид, что обходит его кругом с целью полного осмотра. Он в привычном инквизиторском, — Лу и не ожидала другого — но ворот кителя расстёгнут на несколько верхних пуговиц, чёрные волосы спадают на плечи, а на длинных пальцах красуются кольца. Лу слышит звон подаренного ею браслета и улыбается. Они грузятся в машину вчетвером — Даниэль отказалась играть роль секс-рабыни, предпочтя светскому приёму любимый компьютер. Лу, не скрывая блестящего танцующими бесятами взгляда, пялится на Иво, сидящего напротив. Он тоже не отворачивается. Лу ухмыляется возникшей в голове мысли и вытягивает ногу, мягко касаясь его щиколотки бархатным носком туфли. Иво смотрит за этим движением с какой-то нечитаемой эмоцией. Лу поднимается до икроножной мышцы, обтянутой чёрными брюками, огибает колено и мажет ступнёй по внутренней стороне бедра. Иво глубоко вдыхает — его грудь заметно вздымается, ноздри раздуваются от потока кислорода. Лу ухмыляется шире и дерзко упирает туфлю ему в пах, аккуратно надавливая. Иво вздрагивает. Цепляет её чёрным от желания взглядом, сжимает пальцы в кулаки. Лу невинно склоняет голову набок, чувствуя, как воздух в машине заметно густеет. У Иво прекрасная выдержка — и Лу так чертовски нравится выводить его из себя, что она готова выпихнуть отвернувшихся от греха подальше Кея с Гектором из машины и оседлать бёдра Иво, нагло сжав его распущенные волосы в пальцах, наплевав на чёртов приём. Иво к ней не прикасается, хотя Лу видит, как нетерпеливо его пальцы царапают обивку сидения. Послушность одного из самых влиятельных мужчин во всём Нью-Пари будоражит разум. Соски твердеют, мягко потираясь о дорогое кружево топа, и Лу тоже вздрагивает, убирая ногу. Иво резковато отворачивается к окну, облизывая пересохшие губы, — Лу лишь хмыкает, довольная содеянным.       Приём проходит в очередном вычурном здании. Отделка зала чем-то смахивает на дизайн той секс-вечеринки, на которую Лу когда-то завалилась вдрызг пьяная вместе с Йонасом, разве что ткани здесь подороже и морды у людей попафоснее. Лу сразу замечает хозяйку вечера — мадемуазель де ля Руж сидит на троне в окружении полуголых качков, чуть ли не ноги ей лижущих. Интересно, сколько им за это заплатили? Лу бы даже за несколько миллионов так унижаться не стала, но осуждать чужой заработок — не её стиль. Удивительно, но церковников здесь едва ли меньше советников, хотя Лу была уверена, что на таких мероприятиях им со своей набожностью делать нечего. Иво приветствует всех, кто к нему подходит, пока Лу, следуя за ним, охеревает от запаха секса в воздухе. Пара голых девушек сидят в ногах какого-то неказистого мужика — Лу, скривившись от этой картины, отворачивается к более приятному: роскошной еде на столах. Мадемуазель де ля Руж вальяжно поднимается с трона, направляясь к Иво — на вид ей лет за пятьдесят точно, морщинистая грудь утянута корсетом, по бёдрам струится прозрачная розовая органза. Она обводит фигуру Иво таким жадным и вожделеющим взглядом, что у Лу в затылке вскипает, неприятно пульсируя в висках.       — Здравствуй, Иво. Я очень рада, что ты нашёл время посетить мой вечер. — Пальцы, окольцованные крупными перстнями, гладят Иво по плечу; он лишь прищуривается, хотя Лу видит, как его спина напрягается. — Правда, с прицепом, гм. Но что ж, безопасность превыше всего, не так ли?       — Верно, Аннет. Не хотелось бы испортить тебе вечер своим мёртвым телом.       — Что ты, — Аннет в ужасе распахивает глаза, прикладывая ладонь к голой груди, — я позаботилась о безопасности. Знаю весь персонал в лицо. Сам понимаешь, лишние уши здесь ни к чему.       Иво кивает. Аннет переводит взгляд ему за спину — Лу отчётливо замечает, как на дне зелёных глаз пошлое желание сменяется неприязнью.       — И кто твоя новая зверушка?       Лу ощеривается от такого тона. Мужчины, рассевшиеся по обитым бархатом диванчикам, смотрят на неё чаще и заинтересованнее, чем на мадемуазель де ля Руж. Оно и неудивительно, но Лу смекает, что к чему: эта дама устраивает специфические вечера, чтобы потешить самолюбие, и Лу, оказывающаяся привлекательнее, чем все голые девушки и сама Аннет, её раздражает. Как жаль, что Лу плевать на громадное эго этой старой дряни. Она делает шаг вперёд, опасно-мило улыбаясь, и говорит быстрее, чем Иво успевает её представить:       — Рраф.       Удивление на лице Аннет быстро сменяется привычно-неприязненным прищуром.       — Таких бестактных зверушек надо держать в наморднике.       — Не переживайте, я не кусаюсь… часто. — Лу искривляет рот в хищной ухмылке. — Меня не интересует протухшее мясо.       Аннет поражённо выдыхает, переводя полный возмущения взгляд на Иво. Он стоит не шелохнувшись, и Лу почти завидует его выдержке — она бы так стоять перед этой мадамой и терпеть её мерзотные прикосновения не смогла бы.       — Не слишком ли ты юна и невоспитана для телохранителя столь значимой и уважаемой личности, как Приор Инквизиции?       — Не слишком ли Вы стары и не уверены в себе, чтобы устраивать такие вечера?       — Какая дерзость! — Аннет задыхается возмущением, всплёскивает крохотными, толстыми ладонями — Лу безмятежно отступает Иво за спину, теряя хищность из взгляда и движений. — Иво!       — Мадемуазель Рид хотела сказать, что она здесь по службе и ей претит мысль откликаться на привычные тебе эпитеты, Аннет. — Иво одаривает де ля Руж похолодевшим взглядом, завершая их с Лу словесную перепалку; охуевшее лицо Кея Лу рассматривает с неподдельным удовольствием, довольно ему подмигивая. — Я не смогу задержаться здесь надолго, поэтому предлагаю сразу перейти к насущным вопросам. Ты хотела обсудить правовую компетенцию Совета, насколько я помню?       Аннет проглатывает ненависть, плещущуюся на дне зрачков — расположение Иво для положительного решения ей необходимо, и Лу усмехается, понимая это. Ей можно заступать за грань так, как никому более не положено — и Иво не посмеет её одёрнуть: слишком расположен, да и к тому же согласен со всем, что Лу произносит вслух, что вертится у него самого на языке. Лу не собирается пользоваться этим — по крайней мере, не так часто, как хотелось бы.       Они с Кеем расходятся по залу, держа связь через наушник и фиксируя внимание на Иво. Мадемуазель де ля Руж всячески его обхаживает, и Лу хочется размозжить ей башку не потому, что она ревнует, — Лу это чувство плохо знакомо в силу отсутствия крепких романтических привязанностей на протяжении жизни и иного характера — а просто потому, что эта Аннет та ещё сука. Люди вокруг громко шепчутся; слишком громко — Лу слышит, как они обсуждают её фигуру, грудь и задницу, фантазируют на тему секса с Иво и перемывают косточки маме. Последнее Лу доводит до точки кипения невероятно быстро. Эти хмыри сколько угодно могут называть её плечи мужскими, отвешивать сальные комплименты просвечивающей груди и насмехаться над неопытностью в работе телохранителя, но трогать убийство мамы — это уже слишком. Лу оборачивается к двум беседующим дамам и прожигает их убийственным взглядом. Они стихают, нервно присасываясь к шампанскому в изящных бокалах. Лу без рук выхватывает алкоголь у разукрашенной мымры, телекинетической силой наклоняя край к наверняка дорогому подолу платья — предупредительно, давая понять, что выльет без зазрения совести, если они не заткнутся. Кей отвлекает её от мгновенного убийства ненавязчивым разговором. Лу перемещается вслед за Иво, успевая угнать со стола пару вкусняшек и довольно засунуть в рот, слышит возбуждённые стоны и задушенные вскрики с дальнего диванчика: знакомый со съезда советник шлёпает голую девчонку по заднице, грубо подтаскивая её к себе за поводок. Вот зачем они нужны. Лу догадывалась о чём-то подобном, но увидеть это в живую? Она бы с куда большим интересом сейчас взяла у Иво повторный урок по орудованию китайскими палочками и завалилась на диван смотреть очередной фильм.       — Какая невероятная грация, — шепчет Лу кто-то в ухо и бесцеремонно просовывает руки под её локтями, хватая за грудь. Лу резко оборачивается, отталкивая незнакомца, и зло прожигает его взглядом. Высокий молодой мужчина — Лу его раньше нигде не видела — притягивает её за локоть, больно вцепляясь в кожу, и залезает ладонями под пояс чулок и высоких трусов, оглаживая низ живота. — Лучше тебе не дёргаться. Здесь ценятся податливость и послушание, ты не знала? Раз пришла сюда, играй по правилам, красавица. Моим правилам.       Лу от этого шёпота на ухо становится дурно. В голове мелькает куча давно забытых картинок — отчим, его руки под детским одеялом, слёзы и ненависть к себе и к нему, разбитый нос метнувшейся с тумбы вазой. Он шептал так же, лез так же, приставал, угрожая Лу побоями в случае, если она расскажет об этом маме — Лу его кулаки страшны не были, но маме она так ничего и не сказала, чтобы не делать ей больно. Вместо этого Лу боролась сама: царапала отчиму лицо, случайными выбросами пси на почве сильнейших эмоций швыряла в него вещи — он перестал приходить по ночам только, когда Лу сломала ему руку оторванным куском подоконника. Тело немеет — её затапливают картинки из прошлого, пока чужие руки свободно блуждают по телу, не чураясь пристальных взглядов, наслаждаются испуганной дрожью и молчаливостью Лу. Кей, заметив происходящее, обращает внимание Иво, занятого разговором с каким-то низеньким церковником, и они вместе направляются к Лу, но она этого не видит. Перед глазами — красная пелена злости, плывущие по зрачкам чёрные мушки. Лу давно выросла из того страха перед отчимом, и внезапное возвращение этой эмоции вводит её в бессильный ступор. Ублюдок, лапающий её, подхватывает бокал шампанского за тоненькую ножку и слегка пригубляет, мажа Лу по уху сладостью алкоголя. Иво говорил, что она сильная, верно? Сильная и смелая. Лу может постоять за себя, даже если от паники новый вздох рвётся на куски, застревая в горле.       Лу разворачивается, прекращая грязные касания, выхватывает у мужика бокал и с силой бросает ему за спину. Стекло с грохотом сыпется на пол, ударившись об угол очередного диванчика, привлекая всеобщее внимание.       — Хочешь знать, что с такими уёбками, как ты, делают по моим правилам? — Лу опасно приближается к недоумённому лицу, клацая зубами, не замечая, как её трясёт от злости и ненависти, зато прекрасно видя страх, зарождающийся на дне чужих глаз. — Избивают до полусмерти, а потом скидывают в подворотню на съедение крысам и бешеным псам. Они будут глодать тебя так долго и мучительно больно, что ты будешь молить любого торчка о том, чтоб он тебя наконец-то прикончил.       — Как ты позволяешь себе…       — Ебало завали, мудила. — Лу толкает его в грудь, заставляя отшатнуться, напоровшись спиной на высокий фуршетный стол; посуда вновь звенит, что-то, не удержавшись на дорогих блюдах, падает, звонко разлетаясь кусками по полу. — Сука, убила бы!       Иво возникает перед Лу, закрывая её собой, позволяя спрятаться от светского гнева за широкой спиной, и что-то холодно, зло выговаривает этому мужику. Лу не слушает — быстро пересекает зал и скрывается в неприметной комнатке, обессиленно падая на застеленную кровать. Специальные вип-комнаты для секса? Мадемуазель де ля Руж хорошенько постаралась на своём празднике жизни, который Лу только что безнадёжно испортила. Слёзы текут по лицу — она с какой-то пустой отстранённостью замечает это, стискивая трясущиеся руки между коленями. Чувствует себя грязной и крошечной, абсолютно неспособной противостоять хоть чему-то в этом блядском мире властных идиотов. Грудь заполошно вздымается от частых, судорожных вдохов. Лу не понимает, насколько сильно её накрывает, пока на пороге комнаты не появляется Иво, встревожено оглядывая её сгорбленную фигуру.       — Прости, я знаю, что повела себя непрофессионально и оставила тебя без защиты, но это всё слишком, Иво… сейчас слишком. — Лу вскидывается подстреленным зверем, в отчаянии поджимая дрожащие губы. — Я не понимаю, что… Это п-просто…       — Лу. Лу, тихо, тшш.       Иво опускается перед ней на колени, быстро стаскивая кожаные перчатки, ловит взметнувшиеся в воздух ладони и накрывает своими. Лу отворачивается, рвано выдыхая, жмурится так сильно, что глаза стреляют резкой болью под веками.       — Дыши, хорошо? Просто дыши. Хочешь, я буду дышать с тобой? Давай, вдох, — Лу стыдливо опускает глаза в пол, задыхаясь от крошащей кости паники, пытается вдохнуть — мир перед глазами плывёт, сдавливая её в узком квадрате пространства. — Лу, ты слышишь меня? Вдохни, пожалуйста. На счёт три, давай? Раз.       В ушах мерзко звенит. Лу вырывает ладони из рук Иво и зажимает себе рот, бегая глазами по всему, что её окружает: потолок, кажется, пульсирует, норовя упасть и придавить её тяжёлыми кусками, воткнувшись арматурой под сердце.       — Слушай мой голос, Лу. Я рядом, видишь? Ты не умрёшь. Я держу тебя.       Лу не помнит, как сползла с кровати на пол. Иво и правда её держит: аккуратно приобнимает за плечи, заглядывая в испуганные, пустые глаза, пытается привести в чувство. Лу и правда кажется, что она умирает — новые вдохи не приносят в лёгкие воздух, она болезненно закашливается, краснея от удушения. Иво мягко гладит её по щекам, продолжая что-то тихо говорить — Лу фиксируется на его голосе, пытаясь собрать расплывшиеся мозги в кучку, цепляется за крепкие плечи, некрасиво сминая ткань отглаженного кителя. Иво показывает ей, как дышать — и Лу медленно, хрипя от паники, глотает куски густого воздуха, наконец-то избавляясь от чувства, будто кто-то давит ей на горло. Слёзы засыхают кривыми дорожками на щеках. Иво встрёпан и взволнован — Лу осоловело моргает, не совсем понимая, что происходит, но его присутствие рядом успокаивает зашедшееся в диком ритме сердце, заземляет, даёт опору.       — Лу?       — Я тут, да.       — Легче?       — Немного.       Иво мотает головой, устало впиваясь пальцами в переносицу.       — Нам не стоило сюда приходить. Дрянное место.       — Я не справилась…       — Нет, Лу. — Иво мягко берёт её за подбородок, прося посмотреть в глаза; Лу виновато морщится. — Тебе и не нужно было справляться с таким. Это не твоя профессиональная компетенция. Тот месье…       — Иво?       Мадемуазель де ля Руж бесцеремонно заглядывает в комнату, наблюдая неоднозначную картину и ошеломлённо распахивая глаза. Лу пробует отстраниться от Иво, чтобы не портить его репутацию ещё сильнее, но он удерживает её ладонью на предплечье, разворачиваясь к двери и резко рявкая:       — Уйди, Аннет!       Дверь захлопывается мгновенно. Иво зло морщится, на секунду зажмуриваясь, чтобы усмирить эмоцию прежде, чем вновь вернуться вниманием к Лу.       — Ты его больше не увидишь. Я уволю его из Совета.       — Ты что сделаешь?       — Уволю.       — Из Совета?       Иво снисходительно улыбается и берёт лицо Лу в ладони.       — Чувствуешь мои руки? — Лу кивает, заворожённая его тёмным взглядом, не замечая, как проваливается в бездну. — В них больше власти, чем ты думаешь. Этот месье довёл тебя до панической атаки, Лу. Ему нечего делать среди интеллигенции. Бешеные псы — отличный вариант.       — Не надо…       — Не буду, если не захочешь. Но увольнение не обсуждается.       Лу кивает — не то чтобы она против наказания для этого уебана. Иво нежно гладит её скулу большим пальцем, целует в лоб — жест стал привычным слишком быстро, и Лу ощущает странное воодушевление от целомудренного прикосновения губ Иво.       — Мой вопрос будет бестактным, но я изведусь в незнании, поэтому всё же спрошу: почему такая реакция? Раньше приставания вызывали у тебя только злость.       Лу морщится, выбираясь из тёплого плена рук Иво. Рассказывать о травмах детства — всё равно что добровольно окунать себя в бочку с дерьмом перед человеком, ради которого Лу хочет быть лучшей во всём, стараться, блистать. Иво не торопит, перемещая ладонь на коленку. Его деликатные, осторожные прикосновения не вытаскивают из памяти Лу мерзкие картинки. Удивительно.       — Старая история.       — М?       — Мой отчим…       Лицо Иво каменеет. Ожесточённые тени под скулами сигнализируют Лу о мгновенно вскипевшей злости. Она протягивает к Иво ладонь, мягко касаясь ходящих ходуном желваков — он смотрит на неё, и из глаз пропадает жёсткость, сменяясь тоскливым сожалением. Лу давно себя отжалела.       — Гм. Он ведь жив?       — Неделю назад ещё был, да.       — Прекрасно, — Иво упирается взглядом в угол кровати, и на его губах расцветает жестокая усмешка — Лу впервые видит эту эмоцию; пугающе, липкими мурашками по загривку.       — Иво.       — Ты любишь его?       Лу мотает головой.       — Тогда здесь нечего обсуждать. Готова идти?       — Мои ноги…       Иво взволнованно осматривает упомянутые ноги на предмет ран и травм. Не находит. Смотрит на Лу с лёгким непониманием.       — Что с ними?       Лу невинно хлопает ресницами.       — Не двигаются. Мне кажется, им нужен поцелуй.       Иво едва заметно приподнимает бровь в удивлении — Лу усилием воли держит каменный еблет, лишь бы не хихикнуть, чтобы не испортить момент.       — Что ж, — он склоняется к колену Лу, согревая кожу горячим дыханием, — если ты способна флиртовать, значит, всё и правда не так плохо, как я было подумал.       Его губы касаются ямки под коленной чашечкой, острый кончик носа чертит дорожку по мягкой, чувствительной коже, обтянутой чулком, до середины бедра — Иво аккуратно отводит ногу Лу, придерживая за икроножную мышцу, и отпечатывается поцелуем на внутренней стороне близ сухожилия. Лу едва не подбрасывает от трепетной дрожи и горячей, покалывающей волны тепла, скатившейся к паху.       — В смысле не им, а… Ох, Иво.       — Неужели я заставил вечно уверенную в себе и дерзкую мадемуазель Рид томно вздыхать?       Лу не находит ничего лучше, чем упереть ему в лицо ладонь и мягко оттолкнуть в сторону, выдохнув смущение себе под нос. Иво бархатисто смеётся, перехватывая её кисть и деликатно целуя в изгиб запястья. Лу кажется, что она сейчас засвистит, как чайник, паром в потолок.       — Всё, я готова идти!       — Один-один, Лу. Публичные соблазнения Приора Инквизиции имеют последствия.       Она вскидывается, захлёбываясь неподдельным, смешливым возмущением.       — Ах ты мстительный кусок… Приора!       — Ты мне тоже нравишься, Лу.       — Да храни тебя Единый! Где кнопка выключения?!       Лу тыкает его в плечи и грудь, якобы ища эту самую кнопку. Иво улыбается, — широко, открыто, как никогда раньше не улыбался — бледные губы обнажают белый ряд зубов, и Лу подвисает на секунду, как старенький, пыхтящий компьютер. Иво поднимается, подаёт ей ладонь — прозрачная ткань, свисающая с бёдер, некрасиво замялась в нескольких местах, но Лу всё равно: она надеется стянуть с себя это мерзкое тряпьё как можно скорее. Иво снимает китель, осторожно укрывая им плечи Лу — взгляд его нежно проходится по её лицу, абсолютно уверенный в своём решении и выборе. Если Лу сейчас выйдет в зал в таком виде, жёлтые газетёнки подхватят кучу новых сплетен, но Иво не кажется заинтересованным в мыслях о возможных последствиях своего порыва.       — Не смотри на меня так, — бурчит Лу, отворачиваясь, украдкой втягивает носом усилившийся сладковато-древесный запах. — Вообще никак не смотри.       — А если я хочу смотреть?       — Иво, — Лу опасно растягивает гласные в его имени, сжимает кулаки перед лицом и не сдерживает отчаянно-весёлой улыбки под стать ему, — я сейчас лопну и забрызгаю кровью твоё красивое лицо.       Пальцы разжимаются, напоминая взрыв — Иво вздёргивает бровь с долей игривости, и Лу понимает, что проиграла. Остаётся лишь достойно принять поражение и вылететь за дверь первой, ожесточённо смахивая с носа румянец. Кей тут же равняется с Лу, всё это время стоявший подле комнаты. Она надеется, что он подслушивал — потому что воспроизводить весь этот разговор ради объяснения фонящих от неё эмоций она явно не в силах. Мадемуазель де ля Руж пытается примазаться к Иво, но он холодно прощается с ней и направляется к выходу, кивая охране Гектора, дежурящей в холле. Что ж, по крайней мере, в них не стреляли — хотя Лу, право слово, лучше бы пулю плечом словила, чем дала себя облапать на виду у всех.       Обратно едут молча. Лу стаскивает громоздкие туфли, поджимая ноги под задницу, и кутается в китель Иво, устало жмурясь. Мысли витают где-то возле отчима и жестокой усмешки Иво — казнит? Лу уверена, что ничего, кроме довольства, не почувствует, но убивать людей ей всё ещё не нравится. Тайлер заслужил ушат говна на голову, но смерть? Лу жуёт губу, думая, смогла бы убить его собственными руками? За себя вряд ли, а вот за маму вполне. Лу лишь надеется, что мама не давала себя в обиду. Спросить об этом теперь не представляется возможным. Лу тоскливо вздыхает.       На следующий день Кей присылает ей скрины из журналистских статей — один хлеще другого. Лу записывает Кею гневный кружочек, ругает и вездесущих папарацци, и того ебливого гандона, решившего, что, если у него есть член, то и право на распускание рук имеется как само собой разумеющееся. Кей говорит, что они с гневом Лу солидарны. Они — Лу пишет Кею воткнуть в уши наушники или она приедет и откусит ему жопу. В гневе Лу страшна и беспощадна — Кей примирительно отвечает, что уже удалился на кухню и больше так, естественно, не будет.       Лу краем уха слышит новость о том, что того мужика действительно лишили должности: решением их главного. Она догадывается, что Иво довлеет над этим пожилым советником с благородными чертами лица за кулисами, но всё равно раздумывает о том, как так вышло: Совет недолюбливает Церковь, однако не может сказать и слова против. Насколько обширны рычаги давления у Церкви? Есть большая вероятность, что Совет не расформировали после убийства псиоников и инквизиторов с использованием полицейского оружия только потому, что Церкви нужна ширма, а людям — мнимое разделение власти. Лу постоянно прокручивает в голове мысль, кто же всё-таки может быть информатором их мятежной банды, — и, судя по всему, не только их, но и всех, кто готов сотрудничать на выгодных для информатора условиях — вспоминает слова Иво, прикладывая их к уже имеющейся картинке. Он сделал что-то, что не должен был, и теперь на него охотятся. Лу плохо представляет, как кто-то из инквизиторов по своей воле мог бы устроить преследование главной фигуры в Инквизиции просто за несогласие с его действиями. Слишком много власти и секретной информации для этого нужно. Лу вновь возвращается к Викарию: он идеально подходит на роль преследователя и пока что является единственным, кто действительно мог бы сказать Иво что-то против. Только если Викарий хочет устранить Иво, это означает пиздец — Лу понятия не имеет, как защищать одну властную фигуру от другой. Иво сказал ей не копать, да, но где Лу, а где добровольный отказ от потенциально полезной информации. К тому же ей, как телохранителю, полезно знать их врага в лицо. Лу заносит Викария в список пидорасов карандашиком — потому что пока не пойман, не вор, правильно? Может, всё повернётся так, что кто-то в Инквизиции окажется ещё более властным, чем Иво — Лу, блин, без понятия, как у них, владык этого мира, всё работает. Если в итоге вскроется, что всё это — вселенский заговор с инопланетянами, она вряд ли охуеет.       Иво присылает к ней курьера с платьями и билетом в театр. Снова. Лу пишет ему, спрашивая, с чего вдруг, но Иво не читает. Она не собирается отказываться, естественно, но жест из прошлого, когда они ещё не были знакомы так близко, вводит Лу в лёгкий ступор и греет сердце. Наряды строгие, закрытые — Лу надевает тёмно-зелёное платье в пол, смотря в зеркало, как узкий силуэт обтягивает её фигуру, демонстрируя лишь бедро в высоком вырезе и одно плечо. Вместо шпилек Лу находит в коробке белые ботинки — каблук имеется, но толстый и устойчивый, а это значит, что риск падений на виду у всех резко снижается. Лу цепляет на уши серёжки, когда-то подаренные отцом, звенит металлическими кольцами на пальцах, сделанными под серебро, и собирает дреды с кудрями на затылке, облегчая образ открывшимися ушами и грудью.       Машина забирает Лу спустя два часа. Она едет в одиночестве, думая, что будет смотреть в этот раз — и совсем не ожидает увидеть Иво, галантно открывающего ей дверь.       — А так можно было?       Иво мягко усмехается, держа её за руку и коротким кивком благодаря водителя.       — Теперь можно.       Лу чувствует, что они переступают очередную грань в их странных, неопределённых отношениях — под сердцем скручивается тревога и воодушевление. Коктейль тот ещё. Лу сглатывает, оглядывая здание театра, смотрит на локоть Иво, отведённый от тела специально, чтобы Лу просунула туда руку и подтвердила их совместный вечер.       — Где Кей?       — На выходном. — Иво мягко приобнимает её ладонь, лежащую у него на сгибе локтя, своей, и ведёт к ступеням широкого входа, куда стекаются остальные сливки общества. — Мы сегодня вдвоём.       — Ты уверен, что…       — Ты же рядом, Лу. — Иво пригибается к её уху, чтобы никто больше не услышал его вкрадчивый шёпот. — Значит, я в безопасности.       Лу бы, конечно, не была так уверена, но от дыхания на ухо у неё рациональные мысли из головы вылетают со скоростью света, и контраргументировать нечем. Внутри огромного зала висят баннеры постановки, которую они, вероятно, собираются смотреть. Лу приверженцем классики никогда не была, но приписка «рок-опера» к фамилии Моцарта звучит многообещающе. На них смотрят, их фотографируют, о них шепчутся. Лу такое внимание к своей персоне чуждо, а вот Иво, кажется, давно привык. Он безмятежно здоровается с теми, кто подходит подлизать ему жопу, показательно не останавливаясь для диалога — сегодня всё его внимание принадлежит только Лу. Она этот факт просекает почти сразу и смущённо отворачивается, потирая переносицу.       — Это свидание?       Иво смотрит на Лу так, что всё становится понятно без слов, но она всё равно упорно дожидается ответа вслух.       — Да.       Лу неуютно поводит плечами, украдкой оглядываясь: люди вокруг всё ещё пялятся.       — Никогда не была на свиданиях.       — В таком случае искренне надеюсь, что эта практика придётся тебе по вкусу. Хотя ту поездку на мотоцикле я бы тоже отнёс к категории свиданий. — Иво замечает её дискомфорт, мягко касается закрытого платьем плеча, заглядывая в глаза. — Не думай о них. Они тебе даже в подмётки не годятся. Неси себя гордо и величественно — как всегда это делаешь. Слухи за спиной не имеют смысла. Ты задаёшь тон этому вечеру.       У Лу от такой поддержки едва брови на лоб не лезут. Иво только усмехается — и подмигивает, так игриво, что Лу покупается сразу же, утыкаясь в мысок белого ботинка. Они рассаживаются по местам — специально огороженным от остальных, вип-ложа, мать её — и погружаются в темноту после третьего звонка. Лу прикипает взглядом к сцене сразу же, стоит услышать первую песню: мужчина, играющий папу Моцарта, так красиво и хрипло поёт на французском под звуки скрипок и бас-гитары, что у Лу приятные мурашки по рукам бегут.       — А ты знал, на что меня привести.       Иво довольно усмехается.       — Подумал, что такое смешение стилей придётся тебе по вкусу. Не прогадал?       — Звучит охуенно.       — Я рад.       Моцарт, выныривающий из толпы старомодно одетых девчонок, выбегает на середину сцены и бесцеремонно засасывает гвардейца. По залу прокатываются восхищённо-шокированные вздохи, а Лу улыбается. Опера обещает быть ещё интереснее, чем она думала. Иво, кажется, уже видел это представление — или не видел, но знаком с сюжетом. Лу мало интересуется доштормовым искусством, полагая, что там не то чтобы много чего-то действительно захватывающего. Видимо, ошибается. Надо будет потом почитать об этом Моцарте и его вызывающем поведении побольше — Лу западают в душу его свободолюбие и детская непосредственность.       — Эти две мадамы будут его жёнами, да?       — Проницательно.       Лу морщится.       — Обе странные. Одна имеет его ради карьеры, а вторая одержима. Там будет кто-нибудь ещё?       Иво загадочно улыбается. По блеску в его чёрных глазах Лу понимает, что этот «кто-то ещё» определённо понравится ей больше четы Вебер.       — Революционно, — комментирует Лу партию Моцарта, во время которой он скачет по барной стойке и выговаривает гвардейцам, пришедшим за ним, в лицо, какие они говно подзаборное — то есть провластное. Иво замечает довольство на её лице и лишь хмыкает. — И Церковь пропустила это в прокат?       — Я лично. — Иво невозмутимо поднимает бровь в ответ на удивление Лу. — Прекрасное искусство, не правда ли?       На моменте смерти матери Моцарта Лу поджимает губы и отводит взгляд — слишком свежа ещё рана собственной потери. Иво, уловив изменения в её эмоциях, мягко переплетает их пальцы и поддерживающе сжимает. Тепло лёгкой, ровной волной проходится по телу — Лу не знает, кололся ли Иво сегодня, но в обращении с этим загадочным теплом он явно поднаторел. Финальная песня первого акта вызывает у Лу такое восхищение, что слезятся глаза — актёр, играющий Моцарта, поёт выгнувшись назад, и она даже представить не может, насколько сильную дыхалку и натренированный голос нужно иметь, чтобы не сбиться с протяжной ноты в такой позе, ещё и шагая при этом. В антракт Иво провожает Лу на балкон. Она затягивается электронкой, выдыхает пар в небо и разглядывает первые звёзды на ночной глади. Иво как бы невзначай звякает браслетом и кивает на красивый полумесяц, гладящий их лица прохладным, серебрящимся светом. Лу поворачивается к Иво, цепляет его подбородок и приподнимается на носки, чтобы коснуться бледных губ поцелуем — их здесь всё равно никто не увидит, а если и увидит, Иво этим сплетникам бошки пооткусывает. Он не размыкает губ — Лу не рвётся залезть языком ему в рот. Поцелуй выходит таким мягким и чувственным, что у Лу, кажется, сердце на мгновение перестаёт биться.       — Опасно.       — Да и к чёрту.       — Что насчёт рычага давления?       Лу отмахивается.       — Я на них самих знаешь, как надавлю? Мокрого места не останется.       Иво снимает перчатку, ведёт пальцами по её ладони, лежащей на прохладных перилах. Лу заворожённо следит за этим движением, шумно сглатывая.       — Мне нравится твой настрой.       — Кей бы не одобрил.       — И был бы прав. Мне труднее отказать чему-то, что касается тебя и твоих мыслей.       Лу выдыхает пар вбок и весело прищуривается.       — Чё там по кнопке выключения?       — Найдёшь — скажи. Хотя, полагаю, для этого придётся меня раздеть, а ты инквизиторов не раздеваешь.       Лу смущённо смеётся, от всколыхнувшихся нервов затягиваясь дольше обычного. Иво неотрывно следит за тем, как её накрашенные вишнёвой помадой губы обхватывают мундштук.       — Верно, верно. И от принципов своих никогда не отступаю.       — Как и я.       Лу кивает, протягивая руку к кителю Иво и мягко вынимая пуговицу у горла из петельки. Его взгляд мгновенно темнеет, следующий вдох глубже проникает в грудь, длинные ресницы тенями подрагивают на скулах. Лу гладит пальцем открывшийся кусочек кожи, задевает кадык, наблюдая, как Иво податливо приподнимает голову, обнажая перед ней шею, и слышит первый звонок. В подушечку пальца мягким толчком заползает инородное тепло, и Лу довольно хмыкает — вывести Иво из привычного равновесия оказывается куда легче, чем казалось.       Второй акт открывает Сальери — и Лу фиксируется вниманием на его изящной фигуре и галантных движениях. Иво тихо шепчет, что таинственный «кто-то» — вот этот человек. Придворный музыкант, имеющий власть выкинуть Моцарта не только из дворца, но и вовсе из страны, так проникается его музыкой, что оказывается абсолютно бессильным перед завистью и восхищением. Лу с такой же эмоцией слушает его первую песню, рассматривая откровенные кожаные наряды подтанцовки, — высшее общество открылось для неё достаточно, чтобы не удивляться таким извращённым вкусам, но подобные картины она всё же привыкла видеть в клубах Термитника, а не на сцене главного театра Центра. Музыка, впрочем, восхитительная — Лу покачивает головой в такт, постукивая пальцами по колену Иво. Он не возражает, тоже прикованный к происходящему на сцене. Сальери хватают за горло, и он издаёт какой-то невероятный звук, прокатывающийся дрожью по залу. Лу аж подпрыгивает в кресле, подаваясь ближе к сцене. «Женитьбу Фигаро» в итоге запрещают к показу, а Сальери достаёт из рукава нож. Лу сглатывает, в пропитанных болью и отчаянием словах узнавая себя — свои метания. Ненависть, охватившая разум, невыносимая бессонница, проведённая за какофонией разрывающих голову мыслей, бессмысленной дисгармонией желаний и чувств. Она так же посвящает ночи убийственной симфонии, реквиему по несбывшимся мечтам, невозможным сценариям. Любовь ядом распространяется по венам, и Лу понимает желание Сальери, нужду пустить себе кровь, чтобы очиститься и переродиться. Она заплатит за все свои преступления сполна, когда придёт время — когда первые ноты симфонии окутают мир непрекращающейся мелодией расстроенной скрипки. Лишь бы Иво остался жив, лишь бы его не зацепило ошибками, сотворёнными по незнанию и в безрассудстве.       На цепи, опутанной вокруг горла, Лу тянет свои грехи, задыхаясь от фатальности предопределения.       — Он его предаёт, — как-то пусто шепчет Лу, наблюдая за неудачами болезного Моцарта. — Почему?       — Завидует таланту.       — Нет, Сальери сам невероятно таланлив. — Лу мотает головой. — И он его любит. Зачем тогда?..       Иво проницательно вглядывается в её сникшее лицо.       — Любовь не является препятствием для предательства.       Лу с каким-то отстранённым отторжением примеряет на себя эту фразу и поджимает губы, отворачиваясь. Прибирает дрожащие руки к груди, наблюдает, как Сальери пришёл навестить Моцарта, на последнем издыхании дописывающего Реквием. То, как они смотрят друг на друга, разбивает ей сердце. Иво недовольно выдыхает, поворачиваясь к Лу, шепчет так же тихо и вкрадчиво.       — Я не имел в виду тебя, Лу, это просто…       — Я поняла.       Лу на него не смотрит. Иво долго думает о чём-то, а после забирает её ладонь в свою и, сняв перчатку, возвращает на колено, ненавязчиво поглаживая пястные косточки. Лу знает, что предаёт его — и Моцарт тоже знает о Сальери всё, но почему-то продолжает улыбаться ему так восхищённо и влюблённо, будто это предательство не имеет никакого значения. Льнёт к нему, смотрит глаза в глаза, не прощаясь — обещая снова увидеться там, где ничто приобретает смысл. Их с Иво истории суждено закончиться так же трагично? Лу не хочет об этом думать, чтобы ком в горле не вытек слезами по щекам. Моцарт исчезает в белом зареве смерти — Лу видит, как Сальери задыхается от груза совершённых ошибок, и чувствует похожую тяжесть в своей груди.       Артисты выходят на финальную песню и одновременный поклон — все поднимаются со своих мест, приветствуя каждого громкими аплодисментами. На выскочившем Моцарте зрители взрываются хлопками и восхищённым улюлюканьем — Лу тоже хлопает так, что ладони начинают гореть. Актёр кланяется в привычной персонажу игривой манере и галантным жестом пропускает вперёд Сальери: зал взрывается повторными аплодисментами. С лица Моцарта не сходит улыбка — Сальери поддевает его подбородок пальцами, позволяя встать из поклона, поднимает ладонь на уровень груди, и Моцарт тут же прижимает к ней свою. Они ходят по кругу, неотрывно наблюдая друг за другом, пока остальные радостно качаются и поют о конце старого мира, глухого ко всему, рушащихся башнях-устоях и море, истекающем чёрным золотом. Очень революционно. Лу надеется, что Викарий там икает, сидя на своём троне.       — Они встречаются?       Иво кивает, мягко хлопая правой ладонью по левой.       — Они женаты. Уже лет десять.       — Я же говорила!       Лу нравится наблюдать за чужой любовью — такой кристально чистой, даже спустя десятилетие сохранившей запал, прорывающийся сквозь персонажные маски.       — Это непрофессионально.       — Да ну тебя! — Лу мягко пихает Иво в плечо; он улыбается её радости. — Они в опере не врагов играют.       — Как раз врагов.       — Не-а. Пересмотри ещё раз на досуге.       Иво проглатывает удивление такой дерзостью. Лу хлопает все три раза, когда актёры стройной колонной выбегают на поклон, и думает, что, возможно, в их с Иво истории тоже расцветёт новый день после самой тёмной ночи — и она сможет поверить смеху того безумца сверху.       В холле театра звучат обсуждения просмотренной рок-оперы. Лу тоже переговаривается с Иво, не забывая переходить на «вы», когда в опасной близости оказываются посторонние уши. На улице тепло. Лу выдыхает в небо пар, цокая каблуками по лестнице — Иво вновь открывает для неё дверь машины, и Лу слышит щелчок затвора фотоаппарата. Мерзкие журналисты. Она даже думать не хочет, что прочитает в завтрашних статьях.       Иво позволяет себе сесть к Лу ближе, чем обычно. Она, поняв степень разрешённой фамильярности, укладывает ему голову на плечо, и Иво мягко отпечатывается поцелуем у неё на лбу. Судя по мелькающим в окне улочкам Центра, едут они в Инквизицию — что ж, Лу совсем не против завершить хороший вечер горячим сексом или хотя бы не менее страстными поцелуями.       Водитель на очередной дорожной развилке вдруг сворачивает не туда. Лу хмурится, молча смотрит на Иво — судя по его посерьезневшему лицу, никакого дополнительного маршрута не предполагалось.       — Валентин, позвольте узнать, куда мы направляемся? — Водила не отвечает, вдавливая педаль газа. Лу не видно его глаз, скрытых солнцезащитными очками. Тон Иво леденеет. — Вернитесь на дорогу. Немедленно.       Водитель не меняет направление. Лу телекинезом находит тормоз и заставляет педаль прижаться к полу — машину слегка заносит, но руль водила удерживает, громко чертыхаясь. Секундную тишину разбивает звук открывающихся дверей. Лу грубо вытаскивают из салона в противоположную от Иво сторону, и последнее, что она чувствует перед всепоглощающей темнотой, — отвратительно сильный удар железной трубой по голове и иглу блокатора в шее. А вот и карма. Голос Иво, отчаянно зовущий Лу по имени, теряется в безбрежной тишине отсутствующего сознания.