Убить Приора

Никто, зажегши свечу, не ставит ее в сокровенном месте, ни под сосудом, но на подсвечнике, чтобы входящие видели свет.

(Лука 11:33)

      Дождь стучит по крышам облезлых высоток. Ночь по-летнему тёплая, но Лу всё равно кутается в плащ, пытаясь согреться. Ей холодно изнутри. Холодно от мыслей, мельтешащих в голове — от каплей, стекающих по мыскам ботинок. Термитник, погрузившись во мрак, продолжает жить, дышать ядовитыми испарениями. Лу — его часть, давно приевшаяся, знакомая этим улицам, этому прогнившему городу. Источник загрязнения.       — Нам нужна информация.       Маттиас опирается на стол. Лу щурится, по его лицу понимая, что ничего хорошего и приятного её не ждёт.       — Откуда?       — Компьютер Мартена.       — Без шуток?       — А похоже, что я шучу?       Лу чертыхается, смотря на протянутую ей флешку. Апогей предательства — и это после всего, что Иво сделал для неё.       — Вставишь флешку, и она сама скачает, что нужно. Постарайся сделать так, чтобы никто ничего не заподозрил. — Маттиас вкладывает флешку Лу в раскрытую ладонь и предупредительно заглядывает в глаза. — Иначе сама знаешь, что за этим последует.       Лу на самом деле без понятия. Предугадать реакцию Иво невозможно — если раньше Лу была уверена, что он казнит её, стоит ей в чём-то проколоться, то теперь… Наступит ли он себе на горло ради справедливости? Позволит сердцу разбиться на кусочки, лишь бы дать взбунтовавшемуся разуму желанную месть?       Дождь усиливается. Лу смаргивает слёзы, подбираясь, и морщится от холодного ветра, заползающего в рукава плаща. Воспоминания о разговоре с Маттиасом не дают думать ни о чём больше. Лу должна была остановиться ещё давно, когда была возможность — передумать, не прийти к Маттиасу спустя неделю, данную на раздумья, не втягивать друзей в это. Лу хочет жить лучше, но готова ли она жертвовать приобретённым домом ради обещанной свободы? Лу знает, что спокойно истечёт кровью за все свои ошибки, но распорядиться так жестоко жизнью Иво у неё просто нет прав. Она — живой щит, продырявленный ошибками, истончившийся от количества бьющих по корпусу грехов. Лу ощущает себя грязной и бессмысленной. Дым изо рта плотным белым клубом улетает под облака. Луну не видно. Солнце, впрочем, тоже. Только бесконечную стену из капель, отбивающих мотив знаменитого реквиема.       Двумя днями позже Лу сидит у Иво в кабинете, украдкой наблюдая за его серьёзным, сосредоточенным лицом. Сотни пролистанных отчётов, куча правок, печатей, важных подписей и звонков. Лу без понятия, как Иво выдерживает такой темп работы и не ломается. Должен как-то отдыхать. Снимать напряжение.       Лу подходит к его столу, когда Иво идёт спрятать несколько папок в шкаф и достать им на замену другие. Красивые, узкие ладони выуживают из чёрного уголка пару листов. Иво склоняется над текстом, хмурится, качая ручкой в пальцах как маятником. Цокает.       — Какая чушь.       Вычёркивает строчку, абзац, половину листа. Подписывает что-то под напечатанным текстом, выводя правки изящными, ровными буквами. Заглавные выглядят так, будто Иво расписывает приглашение на званый вечер. Лу догадывается, что так писать Иво тоже научил отец.       — Нет. Хотя… Гм.       Иво комкает отчёт, выбрасывая в мусорку под столом, нажимает пару кнопок на принтере, и тот выплёвывает ему новый, не испещрённый шрамами-правками. Иво раскладывает документ по столу, не комментируя близкую дистанцию Лу, — она встаёт рядом, заглядывая в напечатанное, и Иво уступает ей место, молча указывая кончиком ручки на строку, вызывающую сомнения.       — Звучит как хуйня.       — Я того же мнения.       Лу тихо усмехается, ласково потираясь о плечо Иво. Он отвлекается от документа, выпрямляясь и аккуратно целуя Лу в висок. Она собирается скопировать секретную информацию с его компьютера, а он так легко делится с Лу ею — частью своей работы, чем-то, что всегда принадлежало только ему одному. У Лу сердце обливается кровью. Ладони потеют — Лу вытирает их о штанины, прощупывая дурацкую флешку. Иво вновь склоняется над столом, упираясь ладонью в пустоту рядом с бумажкой, вымарывает совсем бессмысленные доводы, убористо черкает правки — Лу замечает крохотную приписку: «Это вообще к чему?» и смеётся.       — Кого кошмаришь?       — Гюлера. Настрочил мне эту хрень и думает, что отлично поработал. — Иво морщится, резко перечёркивая пол-листа без каких-либо комментариев на полях. — Поедет обратно, раз с первого раза не смог достоверно объяснить пропажу.       — С ферм опять спиздили овец?       Иво кивает.       — Забили за Периметром, а он пишет, что их держат в загоне на окраине Ле Лож. Идиот.       Лу мягко обнимает ладонью плечо Иво, скользит пальцами по ткани кителя, прощупывая напряжённые мышцы, и отпечатывается поцелуем на угле челюсти. Иво тяжко вздыхает, разворачиваясь к ней и заключая в объятия. Лу тепло. Спокойно. Как дома. Иво — сборище всего, чего у неё никогда в жизни не было. Друзей и погибших родителей она любит, но ощущаются они по-другому, нежели Иво. Его руки нежно проходятся по лопаткам, вплавляются касаниями на пояснице. Лу трётся носом о голый кусочек тёплой шеи.       — Может, чаю?       Иво, секунду помолчав, кивает.       — Меньшее, что можно выпить, лишь бы понять, что Гюлер имел в виду. Иногда мне кажется, что в этих их отчётах без бокала виски здравомыслящему человеку не разобраться. Такую чушь порой пишут. — Иво уныло вздыхает и отстраняется от Лу, глухо стуча каблуками туфлей по плитке. — Взять тебе сладкого?       Лу кивает. Остаётся в одиночестве и жмёт на кнопку под столом дрожащими руками, отключая камеры. Во рту скапливается кислая, противная слюна, пока Лу вставляет флешку в нужный вход и наблюдает, как на голографическом экране появляется значок перегонки файлов на сторонний носитель. У неё буквально несколько минут прежде, чем Иво вернётся и раскроет её очередное предательство. Частью несуществующей души Лу хочет, чтобы он вернулся раньше — чтобы увидел её настоящую и разочаровался. Потому что эта эмоция Лу знакома и понятна. Восхищение чуждо. Любовь — за гранью понимания. Её такую любить невозможно, неправильно. Для таких, как она, существует только одно чувство — ненависть.       Маленькое окошко, наконец, исчезает с экрана. Лу выдёргивает флешку, пряча в карман, жмёт на кнопку, возобновляя работу камер, и спокойным шагом выходит из кабинета, надеясь найти Иво на кухне, сверлящим взглядом блок, готовящий ему чай. В итоге натыкается на него, едва закрыв дверь. Иво прищуривается. Лу моргает, смотря ему в глаза, — выдерживает взгляд бездны, прощупывающей её нутро, и дёрганно поджимает губы. Иво хмыкает.       — Ты выглядишь иначе, когда делаешь то, что тебе не положено.       Лу вскидывается, и на секунду ей кажется, что Иво обо всём знает — давно уже, просто молчит, принимая Лу со всеми её закидонами. Это невозможно: Лу нигде не могла проколоться. Она приказывает мерзкой панике в голове заткнуться и ухмыляется, сверкая пошлым отблеском в абсолютно холодных глазах.       — Что, мне нельзя покидать твой кабинет?       Иво молчит дольше, чем того требует ответ на простой вопрос. Затем уголок его губ поднимается в хитрой улыбке.       — Да, мадемуазель Рид.       — Тогда мне стоит вернуться, а? — Она протягивает руку к кителю Иво, медленно скользя по спрятанному ряду пуговиц. — Начальник у меня строгий, конечно. Ужасно страшен в гневе. Не могу сказать, что меня это не заводит.       — Бесстыдство моей подчинённой иногда переходит все границы. Не могу сказать, что меня не заводит их расширение.       Лу давит на ручку, и дверь в кабинет распахивается. Иво шагает вперёд, не давая Лу развернуться, и ей приходится пятиться, игриво вздёрнув бровь. Бёдра упираются в столешницу. Иво ставит небольшой поднос на угол стола и касается запястья Лу, притягивая её к себе. Его губы, прижимающиеся к её рту с нежным, аккуратным поцелуем, — одновременно проклятье и спасение. Лу так сильно его хочет: тело, душу, эти чёртовы прикосновения, прожигающие кожу, инородное тепло, заставляющее органы подогреться, а мозг — заработать быстрее и чётче. Лу хочет, чтобы между ними не было преград в виде её страха, бесчисленных предательств и вранья. Чтобы жизнь сложилась по-другому — будь она обычной чистой из среднестатистической семьи, живущей в спальных районах Центра, ничего бы не произошло. Не нужно было бы разрываться. Посмотрел бы на неё Иво в таком случае?       — Лу?       — М?       — Вернись ко мне.       Лу непонимающе моргает — она уже какое-то время молча пялится на Иво, и в глазах у неё проступает сожаление, блестящее влагой на ресницах. Лу жаль, что она не та, кто нужен Иво. Жаль, что она, как бы ни старалась, не сможет стать для него лучше, чище.       — Прости, задумалась.       — О чём?       Иво стоит рядом, почти вплотную, и мягко водит пальцами по кисти её руки. Приятные мурашки бегут от запястья к загривку, заставляя едва заметно вздрогнуть.       — Тебе честно?       — Иного ответа и не приму.       Лу вздыхает. Выворачивать себя не хочется.       — О том, что недостойна тебя.       Иво кривит рот в отрицании. Лу знает, что он думает — а ещё знает, что права. Иво необъективен в силу своих чувств. Лу, напротив, объективна из-за них же.       — Не хочу слышать это от тебя. Больше никогда. — Тёплые, нежные пальцы перемещаются ей на щёку, выглаживая след так и не скатившейся слезы. — Ты больше, чем думаешь. Лучше. Ты — всё, что мне нужно.       — Замолчи.       — Ты нравишься мне, Лу. Так сильно, что я встаю по утрам, работаю и ложусь обратно с мыслями о тебе. С огромным чувством под сердцем. Не вздумай забрать его у меня. — Иво склоняется к ней, строго, серьёзно заглядывая в глаза. — Я убью тебя, если посмеешь.       Чёрная, бесконечная в своих нежности и обожании бездна протягивает к Лу руки, достаёт до сердца и обнимает его, раскрошенное, испещрённое шрамами и заплатками, сочащееся болью. Склеивает разрозненные кусочки этим огромным чувством. Лу отчаянно вздыхает.       — Я убью себя, если посмею.       Иво осторожно приподнимает её голову, поддевая подбородок, и касается носом изгиба шеи. Лу смаргивает боль, сглатывает ком в горле и цепляется за его руку, прижимаясь к груди. Вплавляясь в кости, скрытые кожей и несколькими слоями одежды.       — Иво.       — Лу.       Она ничего не говорит — не может, но думает, слишком много думает. Иво понимает её без слов по вздрагивающим плечам и надлому в голосе. Гладит по голове, шурша прядями, и молча греет в своих руках, готовый делать это всю оставшуюся жизнь. Лу не страшно, пока он рядом — пока он за неё.       Маттиас ждёт результатов. Не подгоняет, но Лу знает, что чем раньше она вернётся с информацией, тем лучше. Лу не понимает, что и зачем делает, когда на середине пути в их тайный клуб вдруг останавливается. Дождь идёт уже третий день подряд. Почему небо плачет? Лу снимает шлем, подставляя лицо под крупные капли, щурится и вглядывается в ночную тишину. Она бы обняла его, — небо — чтобы оно больше не плакало её болью, её бессмысленными, необъятными страданиями. Лу обнимает себя, обхватывает плечи руками и низко склоняет голову. Кланяется его величеству, бескрайним просторам, скрытым от человеческих глаз. Её фигура в этом мире — маленькая точка, не имеющая никакой ценности, и всё же небо рыдает о каждом таком атоме, существующем под ним — мечущемся, неприкаянном. Знает обо всех предательствах, о всей человеческой лжи и пороках. Будет ли пощада? Лу хочет стать счастливой — чтобы в сердце навсегда залёг безмятежный покой.       Усталая консультантка в магазине выдаёт Лу очередную экстравагантную одежду и нелепый парик. Она не особо заботится о красоте — просто прячет дреды под сеточку и напяливает кислотно-зелёные волосы на макушку. Шаза удивлённо смотрит на Лу, застывшую на пороге его вип-комнаты. Вид со второго этажа открывается интересный: громкая музыка и синтетический алкоголь подталкивают людей дрыгаться в такт, ловя ритм на чужих губах.       — Мы не договаривались.       — Знаю. Я не от Маттиаса.       — Понятно. Девочки, прогуляйтесь.       Две полуголые дамы покидают помещение, оставляя их наедине. Шаза предлагает Лу сесть. Она включает ноут и показывает ему зашифрованный файл.       — Есть кто-то мозговитый на примете?       Шаза прищуривается, всматриваясь в серый экран. Кивает. Называет цену. Был бы с Лу Йонас, наверняка сделал бы скидку. Лу согласна на любое число.       — Сиди, сейчас вернусь.       Шаза уходит, замыкая дверь. Лу качает головой в такт приглушённой песне, не особо вслушиваясь в редкие слова. Крохотная папка с секретной информацией, которую Лу хочет узнать раньше Маттиаса, гипнотизирует её взгляд. Она должна быть осведомлённой в том, что и как рассказывает третьим лицам. Она сама — опасность для Иво Мартена, от которой обязана его защищать.       Шаза возвращается через десять минут, кивает на столик в углу второго этажа.       — Просто покажи ему файл, всё сделает. Половину мне сейчас, половину ему после.       Лу отсчитывает купюры, передаёт Шазе. Он перепроверяет и складывает их в карман. Лу благодарно кивает, засовывая ноут в сумку, и подходит к парнишке с выбритыми висками, молча расставляя на столе ему работу на следующие несколько часов. У Лу нет желания веселиться или пить — она чистит лес от вражеских героев и вылезает под башни с ультой и инвизом, пока паренёк стучит по клавишам её ноута, подсоединив какие-то провода от своего железа.       — Готово. Файл чутка повредился: пришлось долго ебаться с блокировкой админа и кодом, но часть информации сохранилась. Это всё, что я могу.       Лу поворачивает к себе ноут с несколькими пдф-ками и текстовым файлом. Зыркает на паренька.       — Узнаю, что ты спиздил их себе — прирежу.       — Мне оно нахуй не надо. Деньги?       Лу вкладывает ему в ладонь оставшуюся сумму — паренёк пересчитывает купюры под столом и кивает. Лу складывает ноут в сумку и покидает клуб, не желая задерживаться. Голова болит от количества жужжащих мыслей.       Она выключает камеры, как возвращается домой — напишет, что долго и жарко трахалась, когда Гектор пристанет с причиной. В пдф-файлах Лу находит два досье: на тех странных пиздюков из Судвиля. Текстовый документ содержит чей-то отчёт — судя по стилю написания, инквизиторский или вовсе самого Иво. Многие строчки пропущены, но Лу разбирает слова «устранены», «отправлены в Судвиль», читает краткую характеристику детей, смотрит обратно на фотки. Зачем Маттиасу информация об этих детях? Чем они помогут сопротивлению? Лу морщится. Новая информация не даёт разгадок — только запутывает ещё больше.       Лу едет к Иво на следующий день и спокойно высиживает смену. Он опять решил притвориться вампиром — Лу и не против спокойно посидеть в кабинете, читая очередную книжку. Иво мягко касается губами её виска перед расставанием на ночь. У них этих расставаний — сотни, а встреч ещё больше — ровно на одну. Иногда Лу думает, что, возможно, не стоило тогда ломать служебную машину Иво: глядишь, и жизнь сложилась бы по-другому.       В Судвиле тепло и тихо. Лу знает, что это — один из самых экологически чистых и развитых пригородов. Значит, если детей после какого-то инцидента отправили сюда, они либо имеют богатеньких родителей, либо важны для чего-то. Лу идёт по адресу, написанному в досье, но в итоге видит мальчика недалеко от детской площадки с той женщиной, забравшей их с сестрой от приорской делегации в первый раз. Эдман тоже замечает Лу, стоящую в тени под деревом. Она его манит к себе и присаживается на корточки, чтобы не пугать ростом — чтобы он был посговорчивее.       — Привет, — Лу неловко машет ладонью и криво улыбается; она всё ещё понятия не имеет, как вести себя с детьми. — Помнишь меня?       Эдман кивает. Утирает нос рукавом кофты, вздыхает — плакать вроде не собирается, что уже успех в случае Лу.       — Няня не разрешает мне разговаривать с незнакомыми людьми.       Хорошее воспитание — тем более учитывая, в каком мире пиздюк живёт.       — Меня зовут Лу, — она протягивает мальчику ладонь, и он несмело пожимает её своей. — А ты Эдман. Теперь мы вновь знакомы.       — Знакомы! У тебя красивые волосы.       — Спасибо. — Лу улыбается уже естественнее, позволяя прядям с металлическими колечками по всей длине упасть с плеча на грудь; Эдман заинтересованно их разглядывает. — Подожди, няня? Я думала, что это твоя мама.       Губы Эдмана поджимаются. Лицо скукоживается — Лу примерно различает эмоцию грусти.       — У меня больше нет мамы. И папы. Дядя сказал, что они ушли и я встречу их в конце пути.       — Дядя? — Она щурится, нервно обгрызая губу. — Такой высокий, с чёрными длинными волосами и хмурым ебл… лицом, мы ещё приезжали с ним в прошлый раз?       — Да, он!       Лу кивает, отчаянно вздыхая. Догадывается, что их убили. «Устранили». Кто — Иво? Лу смотрит на свою татуировку пси — мальчик глядит туда же, ничего не произнося. О чём с этим дитём говорить? Лу даже не знает, чтó приехала узнать. Иво может скрывать что угодно — Лу не удивится, если окажется, что оба этих пиздюка на самом деле его родные, и он их спрятал, чтоб репутацию ему не портили, потому что убить было жалко.       — Ты умеешь поджигать плиту рукой?       — Нет. Я телекинетик. Двигаю предметы.       Эдман шаркает ногой, поднимая упавшее из ладони ведёрко.       — Моя мама умела.       Лу удивлённо поднимает брови. Старается не реагировать слишком эмоционально, чтобы не испугать Эдмана своим шоком, но как тут сдержаться, когда пиздюк говорит, что его мамаша была пирокинетиком? Фертильность минимальная, но не нулевая, да, спасибо за очередное напоминание, звучащее в голове, Йонас. Лу чешет переносицу, позволяя себе забрать из временного континуума секунду на подумать. Эдман копает в ведро мокрый песок.       — А папа?       — Он лечил мамины ожоги. Она часто обжигалась, когда готовила.       Так вот почему пацанёнок зарыдал, когда увидел Лу впервые. Не испугался — вспомнил. Лу садится жопой на холодный песок, складывает руки на колени и несколько секунд пялится в пустоту, переваривая информацию. У хилера и пирокинетички вышел ребёнок — по виду даже здоровый. Достаточная фертильность, чтобы зачать, крепкий организм, чтобы выносить и родить. Лу в своё время — чтобы трахнуться без презерватива — перелопатила кучу информации касательно деторождения у псиоников: все источники, научные статьи и доктора в один голос твердили, что дети у псиоников — чушь. Ни одного прецедента, пусть и исключать возможность никогда нельзя, чисто для галочки и чтоб особо умные про резинки не забывали. Лу оглядывается. Светлое, чистое от облаков небо кажется ей лживым, как и весь этот дрянной мир — куполом, за которым находится настоящее небо, ещё красивее и ярче. Если псионики могут иметь детей, это означает, что они ничуть не хуже чистых. Они не мутанты, не бессмысленные отбросы общества, а новый виток эволюции — более приспособленные, умеющие выживать в послештормовом мире. Это всё меняет; кардинально. Если бы Лу была верхушкой, сидящей на подушке из денег, тоже бы скрывала такую информацию, иначе её подушку быстро бы проткнули.       — У них были метки на руках, как у меня?       — Только у мамы, — ровно отзывается Эдман, лепя из песка кривой замок.       — Но папа лечил маму, так? Перетягивал ожоги на себя, на свою кожу.       — Да.       Непомеченный псионик. Это уже преступление. Лу подсаживается ближе, бездумно помогая Эдману формировать замок из песочных куличиков телекинезом. Он улыбается, весело хихикая и пытаясь отобрать из невидимых рук Лу горсть взлетевшего в воздух песка. Внезапно пришедшая в голову мысль заставляет глубоко вдохнуть перед тем, как открыть рот.       — Эдман?       — М?       — А ты замечал за собой какие-нибудь…       — Эдман!       Громкий резкий голос действует на мальчика отрезвляюще: он мгновенно поднимается с земли, подхватывая ведёрко, и оглядывается, смотря на шагающую по площадке женщину. Няня. Лу так же быстро подскакивает, уходя обратно в тень.       — Эдман, где ты?       — Я тут!       Он бежит к няне, поднимающей его на руки, обнимает за шею и крепко держит испачканное в песчинках ведёрко.       — Что ты там делал?       — Собирал мокрый песок для замка! Сухой рассыпается.       Няня хмурится и переводит взгляд с ребёнка на тень под деревом. Зелёная крона легко покачивается на ветру, являя под собой прохладное место — абсолютно пустое.       Лу ждёт, пока смена Кея закончится — да, мешать ему отдыхать после работы, ещё и нагружать такими новостями неправильно, но она не знает более подходящего человека, с кем могла бы поделиться найденной информацией. В Термитнике Лу и правда больше никто не трогает, хотя спецы по-прежнему недобро пялятся на её слишком дорогой для этих мест байк. Старожилы на Стене бегло просматривают у Лу документы, уже привыкшие к её частым мотаниям туда-сюда. Лу заглядывает в продуктовый — потому что приезжать в гости с пустыми руками моветон — и заваливается к Кею в квартиру, ставя сумки на пол.       — Привет.       — Бонжур. Выглядишь секси, — Лу пошло улыбается, блестя разгоревшейся в глазах хитринкой, и подходит к Кею, складывая ему ладони на грудь. — Я соскучилась.       Кей непонимающе хмурится. Лу не даёт ему ничего сказать — накрывает губы поцелуем, обнимает щёку прохладной ладонью, а второй скользит к ремню джинсов. Кей мягко отстраняется, заглядывая Лу в глаза, — молчаливо спрашивает, какого хрена она творит. Лу одним взглядом показывает ему на стену с переключателем камер, не переставая довольно улыбаться. Мысль про любительский театр из членов сопротивления всё ещё не отпускает её.       — Развлечёмся?       Кей кивает. Отходит к стене, тоже ухмыляясь — привычно, по-лисьи — и отключая камеры. Лу выдыхает, падая на диван.       — Спасибо. Не решилась написать, вдруг засекут потом.       — Настолько всё серьёзно? — Кей ставит чайник, бегло засовывая голову в пакет, привезённый Лу. Она хмыкает.       — Ты себе даже не представляешь. Сразу спрошу, готов ли ты оказаться в жопе после того, что я расскажу тебе?       Кей вытягивает лицо. Лу любуется — не может не смотреть на ахуй, вырисовывающийся в красивых чертах. Диван у Кея, конечно, крутой.       — Если ты уже там, то я в любом случае одну тебя не оставлю.       — Класс. Мне чай, чёрный. Короче, помнишь того пиздюка из Судвиля? Разрыдался перед нами. Его ещё женщина вместе с сестрой потом увела.       Кей кивает.       — Я долго думала, почему он так отреагировал на метку «пси». В итоге съездила в Судвиль сегодня, поболтала с ним. Сядь.       Лу хлопает по дивану рядом с собой. Кей хмурится, но не возражает — послушно садится рядом, сгибая ногу в колене, чтобы удобнее полуобернуться к Лу.       — Короче, лепим мы с ним замок из песка, и тут он такой: «А ты умеешь плиту рукой поджигать?». Я говорю, мол, нет, я телекинетик. А он мне: «А моя мама умела!».       — Чего?!       — А отец его хилером был. — Лу придвигается ближе, взбудоражено хватая Кея за руку. — Был, Кей. Их обоих устранили, а пиздюков отправили на попечение к няне в пригород. Ты понимаешь, что это значит?       Кей ошарашенно моргает. Сглатывает. Смотрит на их сцепленные руки — читает шок Лу, подотпустивший за время, пока она ждала его со смены. Мотает головой.       — Псионики не могут иметь детей.       — Я тоже так думала. Оказывается, могут. Ещё больший прикол знаешь, в чём?       Кей молча обозначает вопрос кивком головы — Лу догадывается, что он сейчас пытается уложить там сказанное ею.       — Метка была только у матери.       — Незарегистрированный псионик? Это мгновенная казнь.       — Верно. Только они оба дожили до детородного возраста, выкатили двух ребёночков и были убиты — скорее всего, как раз за это. Иво участвовал. — Лу морщится, не желая признавать шокирующую, дурацкую правду вслух; ничего иного, впрочем, не остаётся. — Не знаю, как именно, но участвовал. Пиздюк его помнит. Вероятно, в Судвиле они оказались с лёгкой руки нашего босса.       Чайник щёлкает кнопкой, обозначая готовность. Кей, словно в трансе, идёт к кухонному блоку, разливая кипяток по кружкам. Ночь заинтересованно заглядывает в окна. Лу бегло пялится на панораму Центра.       — Наше с ним недавнее похищение организовал советник, у которого Иво забрал девчонку. Мне он сказал, что ребёнок проявил пси-способности, но советник не захотел отдавать дочь в интернат, за что и получил по щам. Всё в принципе понятно, да? Нередко такое бывает, Жонсьер нам уже рассказывал про мадам, скрывшую ребёнка-псионика от интерната, и как Иво на это отреагировал. Но что, если…       — Советник был псиоником? И его любовница?       — Да. Или хотя бы кто-то один из них. Церковь намеренно скрывает факт того, что псионики могут иметь детей. Кей, мы для них дешёвая рабочая сила, потому что «бесполезны» из-за невозможности производить потомство.       — Если низы узнают, что им врут — будет революция.       Лу кивает, забирая у Кея чашку с пирожком. От бабушки, вероятно. Пахнет вкусно.       — Мы не можем избежать метки: проверяют регулярно, малейшая нестабильность в геноме — сразу пишут. Но, оказывается, кто-то спокойно ходит без метки всю жизнь. Как?       Кей пожимает плечами.       — Отбирают с детства? Самых сильных и здоровых. Не помечают, чтобы после казни меньше бумажной волокиты было.       — Как вариант.       — Только зачем им дети от псиоников?       Лу прожёвывает кусок теста, запивая его чаем. Он застревает в горле вместе с новой мыслью, пришедшей в голову, и Лу приходится сглотнуть ещё раз, чтобы протолкнуть еду в желудок.       — Они должны быть в чём-то особенными: либо сильнее обычных псиоников, либо наоборот железно чистыми, иначе это не имеет смысла. Но у меня есть вопрос получше: кому нужны дети псиоников? Детсад у Викария помнишь?       Кей в очередной раз вытягивает лицо в удивлении. Лу ждёт, пока он перестанет пялиться в одну точку на полу.       — Лу, мы лезем слишком глубоко.       — Я знаю. Иво предупреждал, что меня убьют, если он расскажет правду. А ещё он вскользь упоминал, что сделал то, что не должен был и теперь его прессуют.       Догадка доходит до обоих одновременно. Кей смотрит на Лу, качая головой, — она кивает, поджимая губы. Пока это — их единственная максимально логичная теория.       — Да быть такого не может…       — Мы играем против Викария. Я почти уверена, что дети у него в резиденции — те самые пиздюки псиоников. А Иво…       — Не согласен с политикой? Прячет их в деревнях, чтобы…       — Викарий не достал. Только родителей всё равно казнит.       — Гарантирует сохранение тайны. Покрывает Викария?       — Или себя.       Кей облизывает высохшие губы.       — Мартен тоже незарегистрированный псионик?       — Не знаю. Но он что-то колет себе, и вряд ли это действительно ради успокоительного эффекта. Йонас же сказал, что препарат похож на пси-блокатор, но формула несколько изменена. — Лу трёт нос, пытаясь вспомнить всё, что видела и слышала. — Иво всегда колется, когда мы ходим к Викарию, а тот его лапает.       — Эмпатик? Пытается считать?       — Вариант. Но у Иво есть что-то. Какое-то… тепло, которым он выжигает людям бошки.       — Серьёзно?       Лу кивает.       — Ты когда с опергруппой приехал на похищение, заметил мужика, валяющегося на полу? У него лицо было похоже на поджаренную яичницу. Это Иво сделал. Перчатки сдерживают тепло, как и препарат.       — Пирокинетики не могут воздействовать на людей.       — Он не пирокинетик и не хилер, я спрашивала.       — Ты что делала?!       Лу разводит руками — любопытство не порок, а дотошность всего лишь приятный бонус.       — Иво сказал, что со мной это «тепло» сдерживать труднее. Значит, оно зависит от эмоций, от химии в мозге.       — Пси-способность, о которой общественности неизвестно?       — Да. Но принцип работы странный. Искусственное повышение температуры в живых организмах?       Кей кивает. Молчит. Ничего нового Лу в голову тоже не приходит.       — Йонас ведь сказал тебе, что по крови Мартен чистый?       — Да. Получается, пси можно как-то скрыть, иначе советник и его любовница давно бы спалились. Я лично видела, как Мартен проходит тесты — неоднократно. У него всегда «отрицательно» и «чисто».       Чай в кружке у Лу заканчивается. Она молча поднимается подлить себе заварки и кипятка, повторяет то же самое с кружкой Кея, всовывая ему в пальцы новый пирожок.       — Нас могли пытаться убить, чтобы надавить на Мартена.       — Могли. Мог. Викарий мог.       — А покушения?       Лу кривит губы, пытаясь быстро придумать причину, по которой Викарий не может стоять за их мятежной группировкой.       — Вряд ли. Нас чуваки из Центра завалить пытались, а тут покушения от мудаков из Термитника. Викарий слишком задирает нос, чтобы путаться с отбросами.       — Тогда два фронта опасности: Викарий и обозлённый Термитник.       — А нас всего двое, — грустно кивает Лу. — Я вот думаю, если в итоге вскроется, что Иво жрёт детей ради бессмертия, получается, мы всё это время защищали монстра?       Кей склоняет голову набок, снисходительно глядя на Лу. Она отчаянно вздыхает — мысли в голову лезут разной степени абсурдности. Непонятно, какое именно отношение ко всему этому имеет Иво, почему идёт против Викария, и что вообще задумал этот старый хрыч. Узнать неоткуда — всё, что было, из досье и отчёта Лу выгребла, а Иво ни за что не расскажет ей, пока его обстоятельства — или её злой взгляд — не прижмут.       — Так. Получается, псионики могут иметь детей, которые, вероятно, зачем-то нужны Церкви, против чего и выступает Мартен, пряча их в отдалённых населённых пунктах. Родителей в любом случае убивают. Помимо этого существуют непомеченные псионики, и Мартен может быть одним из них, а Викарий вообще эмпатиком. На Мартена покушаются с двух сторон. — Кей кивает сам себе. — Я ничего не упустил?       Лу смешливо щурится.       — Мы в пизде.       — Ах да, мы в полной, нахрен, пизде. — Кей одним большим глотком допивает чай, встаёт помыть кружку и возвращается к дивану, утягивая Лу в крепкие объятия. Он устало вздыхает ей на ухо, и Лу его понимает: обилие сверхсекретной информации давит на мозг. — Никому об этом, Лу. Если нас курирует Викарий, убьёт без лишних объяснений. Даже Мартен не поможет. Они не должны понять, что мы в курсе. Продолжаем работать как обычно.       Лу кивает. Она знает всё об осторожности и сокрытии опасных секретов. Кстати о них. Лу оставляет Кея переваривать новости в одиночестве и едет к Маттиасу, чтобы наконец закончить начатое. В клубе наверху привычно звучит музыка, а на минус втором этаже тихо, мертвенно тихо. Лу находит Маттиаса в комнате с проектором: он смотрит какую-то документалку про предштормовое время. Лу возвращает ему флешку — чистую от всех файлов — и поникше вздыхает. Говорит, что не смогла ничего достать: мол, Мартен от своего стола не отходит, трясётся над ним и Лу близко не подпускает при всём доверии. Маттиас морщится, но не допытывается — суёт флешку в карман и благодарит Лу за попытку. Обманывать Маттиаса не так страшно, как Лу казалось, хотя всё равно приятного мало — теперь она врёт и Иво, и ему. Вообще всем, кто её окружает. Лу лишь надеется, что перед собой она будет честна.       Иво встречает Лу привычно — сидя за столом. Она всегда приезжает вовремя, но Иво каким-то образом успевает обогнать её и начать работу. Трудоголик, выдрессированный отцом быть лучшим во всём. Лу хмыкает — такие мужики её теперь привлекают, значит.       — Я бы хотел пригласить тебя на свидание, Лу.       Иво нависает над ней, лежащей на диване, заглядывает в глаза и мягко улыбается. Лу в осторожном удивлении приподнимает брови и замирает, когда его пальцы мягко скользят по щеке, гладя тёплую кожу. Она ухмыляется и ловит палец Иво ртом. Он неровно вдыхает, ощущая мокрый язык, прижимающийся к подушечке — солоноватой на вкус. Лу прикусывает фалангу, не отрывая от Иво заинтересованного взгляда, и выпускает его палец изо рта, довольно облизываясь.       — Свидание?       — Кхм. Да, сегодня вечером. Закончим работать раньше.       — Куда?       — Это сюрприз.       Лу кивает, принимая вертикальное положение — волосы тихо шуршат, падая на спину и плечи.       — Кей?       — С нами. Поведёт.       — Хорошо.       Иво перемещается, вставая перед Лу и наклоняясь, чтобы аккуратно поцеловать её в лоб. Соскучился по тактильности? Лу может понять. Ей тоже хочется быть рядом, касаться, обладать, пусть противный червячок в голове и выгрызает черепушку мыслями о том, что её прикосновения — ядовитые. Лу обнимает запястье Иво, залезая пальцами под манжет рубашки, нежно-нежно гладит, ощущая короткие волоски поверх кожи. Иво смотрит на неё — тепло и с улыбкой. Любуется. Лу не думала, что сможет когда-нибудь почувствовать на себе такой взгляд.       Когда смена подходит к концу, а многочисленные звонки, отчёты и документы теряют важность, Иво ведёт Лу в комнату, привычно неся чехол с одеждой. Там будет что-то красивое, Лу знает. Вещь, которую Иво подобрал специально для неё — потратил время, подумал об удобстве, предположил, что окажется в её вкусе. Лу раздевается до белья, пока Иво вжикает молнией на чехле и достаёт платье. Она усмехается.       — Сюда лифак не нужен.       — Сними.       Лу дёргает бровью. Дожидается, когда Иво сложит платье на кровать, и подходит к нему, разводя руками. Иво намёк понимает — и глубоко вдыхает, задерживаясь долгим взглядом на её лице. Тёплые руки тянутся к Лу за спину, легко щёлкая застёжкой. Она втягивает носом запах его парфюма, трётся щекой об угол челюсти, позволяя снять с плеч болтающееся бельё. Затвердевшие соски касаются ткани кителя — по рукам и загривку бегут ощутимые мурашки. Иво отпечатывается аккуратным поцелуем на голом плече, ведёт носом ровную линию до подбородка Лу и прихватывает её губы своими, больше просто касаясь, чем целуя. Так мало нужно, чтобы взбудоражить её сердце, заставить биться чаще, ощутимее. Лу шуршит ладонью по кителю на груди Иво, прощупывает стройный ряд пуговиц, спрятанных под тканью. Прижимается к ней обнажённой грудью, касаясь носом гладкой щеки. Горячие руки невесомо гладят её поясницу, считая уходящие к копчику позвонки. Лу нравится так — когда контраст между полностью одетым Иво и её голой кожей ощущается ярким следом под животом. Иво разворачивает ладонь сердцевиной кверху и проводит костяшками по выступающей ключице, выглаживая созвездие из крохотных родинок. Его нежность культивируется в сердце Лу в опасно приятное тепло. Слишком приятное, чтобы к нему привыкать — слишком приятное, чтобы послушать здравый смысл, твердящий, что привыкать нельзя.       Иво не опускает взгляд ниже её лица — помогает надеть платье, застёгивая молнию на спине, и садится перед Лу на колени, вдевая её ступни в аккуратные туфли. Застёжки крепко обнимают узкие щиколотки. Иво прижимается к обнажённому вырезом колену Лу, зажмуриваясь, и она позволяет себе вплести пальцы в его идеальный хвост, растрепав смоляные пряди.       — Молишься?       — На тебя? Да.       — Богохульственно.       Иво едва заметно улыбается, целуя Лу в коленную чашечку.       — Уверен, Единый переживёт мою неверность.       — Мой нрав жёстче, чем у Единого. Я — нет.       Лу крепко сжимает волосы Иво в пальцах и тянет к себе, впиваясь в губы горячим, несдержанным поцелуем. Он послушно размыкает челюсти, когда чувствует, как Лу толкается ему в рот языком. Слюна Иво вкусная — Лу мимоходом думает, что она похожа на вкус слоёного теста из её любимых булочек. По щекам стекает тёплый, несдержанный выдох. Иво отстраняется, заглядывая Лу в глаза — он, стоящий перед ней на коленях, каждый раз вызывает такой трепет, будто Лу видит его подобным образом впервые.       Светлая плотная ткань платья струится по телу, прижимаясь к коже. Округлые куски свисают с плеч, формируя своеобразный плащ, заканчивающийся на талии. Голых боков касается прохладное дуновение ветра, когда Иво подходит к Лу, замершей у зеркала, и проводит пальцами по глубокому вырезу декольте от ямки между ключицами до диафрагмы. Лу откидывает ему голову на плечо и выдыхает. Нужно будет сделать что-то подходящее наряду с волосами и хотя бы немного накраситься, но сейчас Лу чувствует себя такой расслабленной и счастливой, что двигаться не хочется. Иво аккуратно обнимает её, складывая руки на животе, старается не помять отглаженную ткань.       — Ты невероятно красива.       — Твоими стараниями.       — Одежда — лишь способ подчеркнуть то, что уже дано. Я нахожу тебя красивой и в… скажем так, моде Термитника.       Лу смеётся, поворачиваясь в его руках и оказываясь лицом к лицу.       — Так бы и сказал — тряпьё.       — Любую одежду можно так назвать. Я всего лишь… не понимаю некоторые вещи, привычные для жителей Термитника. Иногда они выглядят слишком пёстро и несуразно. Но на тебе даже это приобретает иной вид. Статный, красивый, утончённый. — Иво аккуратно касается скулы Лу, проглаживая след до ушной раковины. — Я уверен, что если бы надела мешок из-под картошки, я бы всё равно засмотрелся.       Лу щурится от смущения, мягко пихая Иво в грудь и качая головой. Он умеет делать такие комплименты, что Лу не знает, куда себя деть, лишь бы перестать краснеть. Иво довольно хмыкает и откланивается — буквально: опускает голову, задерживаясь в поклоне перед Лу, прежде чем покинуть её комнату. Если бы сердце не стучало так быстро, Лу бы подумала, что она умерла и попала в какой-то невероятно красивый и абсолютно нереальный предсмертный сон.       Кей тоже говорит Лу, что выглядит она чудесно. Лу пихает его в бок локтем, не собираясь повторно краснеть. Кей везёт их по улицам Центра к величественному зданию, впускающему в себя таких же наряженных чистых. Лу читает рекламную афишу у парапета — «Иммерсивная выставка творчества Винсента Ван Гога». Лу мало знакома с его работами: видела самые популярные в массовой культуре, но особо не погружалась. Раз Иво привёз её сюда на свидание, это должно быть что-то поинтереснее разглядывания сотни картин, развешанных по залу.       Иво вновь предлагает руку. Лу кладёт ладонь в изгиб его плеча, и они поднимаются ко входу. Охранники осматривают их лениво, чисто для галочки. Кей быстро объясняется насчёт проносимого внутрь ультиматума — под серьёзным взглядом Приора Инквизиции бойкие охранники стушёвываются и пропускают их в холл. Приглашённые журналисты ослепляют вспышками фотокамер. Лу знает, что очередные пикантные подробности просочатся жёлтой прессе — наверняка от этих самых уважаемых журналистов с особым пропуском. Информация стоит дорого, иногда дороже, чем человеческая жизнь — Лу уже имела радость убедиться в этом на собственной шкуре. Кей держится поодаль, не отвлекая своим присутствием, но и не спуская глаз с идущих впереди фигур на случай, если запахнет жареным. Лу нервно прокручивает кольцо на большом пальце, и Иво, заметив её взволнованность, мягко гладит пястные косточки ладонью.       — Если не понравится, скажи в любой момент — и мы уйдём.       Лу кивает. Забота приятна, как и близость. Она позволяет себе отключить ядовитый рассудок хотя бы на этот вечер и почувствовать себя влюблённой девушкой рядом с дорогим человеком — той, кем она и является, если отбросить подробности безрадостного положения.       На стенах и правда висят картины — настоящие, с выпуклыми мазками, под специальным стеклом, защищающим произведения искусства от сумасшествия отдельных личностей. Лу читает краткую сводку информации, дающуюся под картинами, кивает Иво на гроздь винограда — каждая отдельная виноградинка имеет насыщенный фиолетово-бордовый цвет с различными отблесками. Иво ведёт Лу дальше, пропуская в новый зал. Она привыкает к полутьме, пока на стенах, полу и потолке вдруг не загорается подвижная картинка. Голос из динамиков рассказывает о раннем творчестве Ван Гога, снабжая сухой текст изображениями: множество цветов, натюрморты, еда, пейзажи, кривые люди с выпуклыми глазами. Лу садится прямо на пол, к другим немногочисленным посетителям, решившим полностью погрузиться в рассказ. Богатенькие чистые, больше заботящиеся о репутации и нарядах, рассаживаются по свободным диванчикам и стульям. Иво, чуть поколебавшись, мягко опускается рядом с Лу. Она заворожённо вертит головой, ловит изображение знаменитой «Звёздной ночи» ладонями и смотрит на Иво — сине-золотые отсветы на его лице выглядят невероятно красиво. Лу протягивает руку к его щеке и аккуратно касается белого пятна, пляшущего по высокой скуле, — звезды в исполнении Ван Гога. Иво нечитаемо смотрит на Лу в ответ, нежно потираясь о застывшую у лица ладонь, и едва заметно улыбается. Сбоку звучат шепотки, но Лу не слушает — очень скоро они затихают, стоит мощной фигуре Кея метнуться в ту сторону. «Звёздная ночь» сменяется «Красными виноградниками в Арле» — на лицо Иво падают красно-жёлтые отсветы, извечно хмурые черты заостряются, чёрные глаза опасно сверкают из-под ресниц. Лу не страшно. Она открыто любуется личным произведением искусства — только её, только для неё. Рядом с Иво меркнут все картины знаменитых художников. Лу необъективна в силу своих чувств, но это не имеет никакого значения.       Иво ведёт её дальше по залам. Кей останавливается возле какой-то картины — Лу, замечая это, тоже сбавляет темп, давая ему рассмотреть все мельчайшие детали. Иво кивает Лу на небольшую вытянутую картину — реплику, судя по отсутствию мазков — и пробегается глазами по нарисованному.       — «Ночная терраса кафе», тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год.       — Моя любимая.       Лу прижимается плечом к плечу Иво и рассматривает картину повнимательнее.       — Звёзды похожи на ромашки. А мощёная дорога на семечки из подсолнухов. — Лу прищуривается, вглядываясь в фигурки людей за кучей стульев. — Что должно быть в голове у человека, чтобы он смог изобразить такое?       Она чувствует, как по спине скользят тёплые пальцы — мягким, едва ощутимым прикосновением.       — Удивительная планета. В детстве я мечтал там оказаться. Представь, как бы выглядел мир глазами Ван Гога?       — Красочно. Явно пестрее, чем наш. Может, и люди были бы добрее.       Иво хмыкает. Они идут дальше, пропуская снующих мимо посетителей — многие пялятся на Иво, но он делает вид, будто не замечает их присутствия. Тёмный коридор между двумя залами оказывается увешан искусственными подсолнухами. Они везде — на стенах, потолке и арках. Красное освещение придаёт коридору мрачный оттенок. Кей аккуратно останавливает их, ненавязчиво касаясь плеча, и просит попозировать для фотографии. Лу бы хотела, чтобы у неё в глаза было встроено по объективу — ни одна ныне существующая камера не сможет передать красоты этого места и Иво, обнимающего её талию.       В последующих залах обильно пестрит жёлтым — Лу из рассказа того голоса в динамиках помнит, что жёлтый цвет Ван Гог считал символом творческой энергии и жатвы жизни. Двигающиеся по помещению картины и правда дают иммерсивный эффект. Лу садится на корточки в центр огромного голографического подсолнуха, и Кей фоткает её раз пятьдесят, пока Лу устало не машет ему рукой, отгоняя погулять в другие углы. Небольшая очередь возле выставки в натуральную величину рассасывается, и Лу разглядывает три-дэ модель картины: односпальная кровать, два деревянных стула, одинокая тумбочка и куча рамок на стене, выкрашенной в голубой. Красное покрывало на кровати оттеняет блеклость картины.       — «Спальня в Арле», — подсказывает Иво название. — В Арль Ван Гог перебрался после Парижа, в котором его не приняли столичные художники. Мечтал создать братство свободных художников «Мастерская Юга», в котором бы работали люди, разделяющие его концепцию. Именно в этот период он выработал постимпрессионистскую технику.       — Выглядит одиноко.       Иво кивает, подходя ближе.       — Картина автобиографическая. В восемьдесят восьмом и девятом Ван Гог переживал самый плодотворный период своего творчества.       Лу мягко скользит рукой по кисти Иво, забираясь в кокон его ладони — Иво переплетает их пальцы.       — Всё самое красивое всегда получается из боли.       — Творцам свойственны страдания. Удивительным образом они раскрывают полноту их таланта. Счастье не так ярко откликается в сердцах людей, как боль.       Лу тоскливо хмыкает, прижимаясь щекой к плечу Иво.       — Потому что многие несчастны.       — Да. Боль — более понятный для людей язык, чем радость и счастье.       Память приносит Лу картинки крови и мертвенно бледной мамы на руках. Она смаргивает так и не появившиеся слёзы, отгоняя назойливые мысли подальше, и тянет Иво дальше по коридору в надежде, что там найдутся картины повеселее. Иво останавливается возле закрытых дверей, отмыкает их ключом и пропускает Лу вперёд. Зеркальный зал, усеянный тысячами подсолнухов, свисающих с потолка и поднимающихся к свету с пола. Лу протягивает руку к жёлтыми лепесткам, ощущая кожей мягкость тканей, созданных природой.       — Живые?!       — Да. Выставка длится всего неделю. — Иво пропускает внутрь Кея, так же ошарашенно оглядывающегося вокруг, и проворачивает ключ в замочной скважине. — Организаторы запрашивали спонсирование у Церкви, я в ответ попросил зал в аренду на пару часов.       — Даже думать не хочу, сколько это стоило.       — Много, — негромко подтверждает Кей, тоже трогая цветы. — Ой, семечка.       — Не выколупывай!       Кей улыбается и примирительно поднимает руки на уровень груди, исчезая в извилистых подсолнечных тропах — оставляя Лу с Иво наедине. Она оглядывается: ни одного посетителя, только камеры, глядящие внимательными глазами по углам. Иво подаёт Лу руку, помогая подняться с корточек. Она смотрит ему в глаза, красиво блестящие жёлтым. Сероватая кожа приобретает тёплый оттенок. Лу глубоко вздыхает, чувствуя, как под сердцем собирается знакомое чувство, и грубовато разворачивает Иво к зеркалу, выглядывая из-за плеча. Он в немом вопросе поднимает бровь.       — Ты мне нравишься.       Мягкая улыбка трогает бледные губы. Лу придирчиво оглядывает их отражение в зеркале, опуская руки к локтям Иво. Цокает.       — Очень. Невероятно! — Пальцы нервно постукивают по кителю. — Ужас.       Иво разворачивается к ней, ненавязчиво сбрасывая с себя руки, чтобы поймать их в ладони и согреть мягким теплом.       — Что же в этом такого ужасного?       — Сам факт. Иногда мне кажется, что у меня отключается мозг, когда я вижу тебя.       Иво низко, хрипло смеётся, кивая Лу.       — Это отчасти правда. Так и работает химическая реакция. Тебя это страшит?       — Ещё бы! Терять контроль…       — Ах, контроль. — Лу по лицу Иво видит, что он прекрасно понимает, о чём она говорит. — Да, страшно. Но ещё страшнее…       — Не увидеть тебя вновь.       — Не увидеть тебя вновь.       Бездна в глазах Иво расширяется, затягивая Лу глубже, ещё дальше, на самое дно, заботливо подогретое чувством, разжигающим сердце. Лу тонет, зная, что сможет дышать во мраке его глаз — только она умеет это делать. Иво залезает под рукав её платья, мягко оглаживая тёплую кожу и угол локтя. Лу не замечает, как подходит ближе — горячий выдох, лижущий уголки губ, сигнализирует ей о том, что до неизбежного осталось слишком мало сантиметров.       — Мы можем здесь…       — Я сотру записи с камер.       — Класс.       Лу целует Иво, прижимаясь губами к его рту. Язык мягко толкается внутрь, касаясь кромки зубов, и Иво размыкает губы, позволяя Лу огладить влажную изнанку, накрыть его язык своим, скользнуть по шершавым бокам и выдохнуть тихий стон. Иво его забирает, сцеловывает с губ Лу, ощутимо надавливая на поясницу и не разрешая отстраниться. Будто Лу хочет — будто сможет, даже если бы хотела. Она давно проиграла, ещё в самом начале, когда их взгляды впервые пересеклись. Лу знала, что Иво станет причиной её падения, её светочем, проклятьем и спасением, но понятия не имела, что это окажется так приятно. Нужно. Важно. Тепло, сконцентрированное на пальцах Иво, втекает в тело Лу, разливается по конечностям, быстро доходя до головы. Как алкогольное опьянение, только с возможностью убить. Иво его контролирует — пытается, по крайней мере, но Лу и не потребует большего. Она отстраняется, чтобы выхватить из жёлтого воздуха кусок кислорода, и вновь целует Иво, игриво прикусывая его бледные губы. Пальцы на спине мягко царапают дорогую ткань, ползут вверх, на лопатки, залезая под рукава. Прикосновения жгутся, оставаясь на голой коже отпечатками, следами, которые Лу никогда не сможет стереть. Если когда-нибудь это всё закончится, у неё будет, что вспомнить, что забрать с собой. Лу протягивает руки — и Иво без раздумий вкладывает ей в ладони своё заходящееся в биении сердце. Оно не кровоточит — Лу бережна и аккуратна. Она не сможет жить, зная, что причинила Иво боль. Он со своей красивой, невероятно чувственной душой, раскрытой перед Лу, обнажённой перед её ножом, заслуживает того, чтобы быть оберегаемым. Защищённым — и Лу защитит его, чего бы ей это ни стоило.       Кей показывается в поле зрения — он прячет телефон в карман, а это значит, что ночью Лу прилетят фотки её громкого и отчаянного падения. Иво с мокрым, почти пошлым звуком отрывается от её губ, шумно дыша, и прижимается к Лу лбом. Заглянуть сейчас в его глаза будет больно и смешно из-за ракурса, но Лу всё равно смотрит, пока не стекает Иво на плечо, вплавляясь в его грудь объятиями. Тысячи живых подсолнухов радостно наблюдают за разворачивающимся перед ними таинством большого, искреннего чувства.       Лу не остаётся на ночь в Инквизиции — то есть в хоромах Иво. Он целует её, прежде чем вылезти с Кеем из машины, и желает доброй ночи. Лу ждёт, пока Кей проводит их золотую антилопу до покоев, пересаживаясь на переднее, и молча требует телефон, перекидывая себе фотки по дропу. Кей ненавязчиво обсуждает увиденное, ни разу не касаясь темы их с Иво свидания — и Лу ему благодарна. Она полна эмоций после выставки, но не все из них готова обсуждать. Впрочем, с Кеем необязательно говорить — Лу протягивает ему руку для «прочтения», и Кей аж задыхается вдохом, широко распахивая глаза.       — Так сильно?       — А чё ты думал, я по приколу маюсь?       Кей пожимает плечами, накрывая её руку второй ладонью, и крепко обнимает, когда они останавливаются возле высотки с квартирой Лу. С лица не сходит довольная и абсолютно глупая улыбка — Лу замирает перед зеркалом в ванной, замечая слегка затёкший в морщинки у уголков глаз макияж, и мнёт лицо, пытаясь стереть с него эту лыбу. Дура, какая же она дура — как же какая? Счастливая и влюблённая.       Через день Лу сидит в кабинете Иво, помогая ему раскладывать отчёты по папкам. С красной пометкой — в левую, с синей — в правую. Иво несколько раз извиняется за то, что заставляет её это делать. Лу только закатывает глаза, вновь отвечая, что вообще-то сама предложила помочь и так-то заняться ей тут особо нечем. Иво поднимает голову, когда в кабинет заходит инквизиторша — та самая, с корпоратива. Они обсуждают рабочие моменты, недавние казни и шаткую ситуацию на рудниках — Лу краем уха слушает об очередной забастовке псиоников, требующих повышение мизерной зарплаты. Глядишь, Церковь наконец-то прислушается к людям, спонсирующим их богатую жизнь своим существ…       — Месье Мартен, не хотите поужинать на неделе?       Лу так резко вылетает из своих мыслей, что папка из её рук неосторожно падает на кофейный столик, громко хлопая по стеклянной поверхности. Иво оборачивается на звук, проверяя, не пострадало ли что-то кроме его отчётов. Инквизиторша на Лу не обращает внимания — стоит так ровно, будто ей палку в жопу вогнали, и мило улыбается накрашенными губами. Иво возвращается к ней взглядом, едва заметно хмурясь. Лу почему-то страшно от мыслей, предсказывающих многогранность его ответа.       — Я буду занят всю будущую неделю, слишком много работы.       — Понимаю. На следующей?       Лу прожигает мадаму взглядом, удивляясь её наглости и бестактной настойчивости. Затем одёргивает себя — кто она такая, чтобы влезать в личные встречи Иво? Если быть честной с самой собой, она даже думать об Иво в том ключе, в котором регулярно думает, не имеет права, что уж говорить о его личной жизни, никак Лу не касающейся. Отчёты под руками теряют цвета — Лу бессмысленно пялится на бумажки, пытаясь возобновить монотонную работу и отключиться от чужого разговора.       — Прошу, спросите у Даниэль о графике, она осведомлена о моём свободном времени куда лучше. Уверен, где-то в конце месяца у меня найдётся время для делового ужина с Вами, мадемуазель Бонье.       Инквизиторша едва заметно поднимает бровь, удивляясь филигранному отказу, но почти сразу натягивает на лицо привычную сдержанную улыбку. Лу смотрит ей вслед, ощущая какое-то странное, неприятное довольство. Иво молча возвращается к работе, стуча клавишами и перелистывая картинки на голографическом мониторе. Лу заканчивает с папками и подносит их к столу Иво, аккуратно складывая на угол. В глазах опасным блеском отпечатывается хитринка.       — Месье Мартен, не хотите поужинать на неделе?       Иво улыбается. Смотрит на Лу тепло и открыто — ни грамма холодности и статичной рабочей дистанции. Лу опирается ладонями на край столешницы, придвигаясь к его лицу, заглядывает в чёрные глаза, уверенно вздёргивая бровь.       — Хочу. Только я правда буду занят всю следующую неделю. Вы, кстати, тоже, мадемуазель Рид. Рабочая поездка. — Иво подлезает к её ладоням, мягко гладя нежные, чувствительные промежутки между пальцами. Лу вздрагивает. — В Турцию. Там и отужинаем.       — Куда?!       — Была когда-нибудь заграницей?       — Ни разу.       — Там красиво. И много сладостей. Тебе понравится.       Лу ошеломлённо выдыхает. Резко подтягивает Иво к себе, вцепляясь в воротник его кителя, и жарко, быстро целует. Он ни словом, ни жестом не комментирует её неподобающее в сторону начальника поведение. Лу садится на край его стола, пододвигая очередные документы, и смотрит в окно, думая о предстоящей поездке. Всё, что она знает о Турции — ещё одной немногочисленной агломерации, выжившей после шторма, — ограничивается просмотром смешных турецких сериалов, фактом того, что к животным там относятся крайне бережно и наличием моря. Купальник, что ли, новый купить? Старый и заношенный годами расчехлять стыдно будет — тем более перед Иво.