Убить Приора

Поистине, Аллах не прощает придание Ему сотоварища, но прощает тому из Своих рабов, кому пожелает, любой другой грех, помимо этого.

(сура Ан-Ниса: 48)

      Кей, оказывается, тоже никогда не был за границей.       — Это привилегия для сильно богатых. У обычных людей нет средств для пересечения Леса за Периметром.       Лу кивает. Она без понятия, есть ли ещё у кого-то из зажравшейся верхушки личный вертолёт или, может, поезд, но перспектива увидеть то, что недоступно даже всяким советникам и инквизиторам, её несомненно радует.       Лу приезжает утащить Йонаса с конца смены, чтобы пройтись по магазинам, но не спешит подходить, замечая Маттиаса, покорно сложившего руки за спиной.       — Всегда куришь ровно в семь вечера?       — Уходи, я работаю.       Маттиас беззлобно усмехается.       — Я всё думал, во сколько заехать за тобой завтра?       Йонас стряхивает пепел с сигареты, закатывая глаза.       — Как насчёт примерно в никогда?       — Мне было обещано свидание взамен на помощь с твоим «делом».       Йонас раздражённо взмахивает рукой с сигаретой. Лу, сняв шлем, прищуривается, замечая, что на его лице нет привычных хмурых морщинок. Злится чисто для вида?       — Всё верно, свидание типа похода в кино, где нам не придётся разговаривать и я смогу сесть как минимум за три кресла от тебя.       Улыбка на лице Маттиаса становится чуть шире. Его руки по-прежнему заведены за спину, и Лу находит это странным — обычно Маттиас держится с некоторым высокомерием относительно остальных, но Йонас отчего-то удостаивается чести не только говорить с ним на равных, но и спокойно отшивать, не встречая в ответ и капли злости.       — Уверен, твои коллеги справятся с очередными шлюхами и бомжами без тебя. — Цепкий взгляд Маттиаса скользит по врачебному халату, останавливаясь на плечах и руках с закатанными рукавами; Лу может его понять — Йонас и правда красив, особенно когда не открывает свой ядовитый рот. — И я надеюсь, что ты не потащишь с собой маленькую мадемуазель Лу, чтобы тебе было не так страшно наедине со мной.       — С чего бы мне… — Йонас замолкает, спотыкаясь об игривую ухмылку Маттиаса и с вызовом приподнятую бровь; если бы Лу была эмпатиком, даже со стороны почувствовала бы густое сексуальное напряжение — кажется, она оказалась слишком оторванной от жизни друзей, не заметив такое в зачатке. — Хорошо, ладно! Встретимся завтра в восемь уже на месте. И я сам доберусь, так что даже не вздумай заезжать за мной, ясно?       Лу вытаскивает ключи из зажигания и неспешно подходит к ним, приветливо поднимая ладонь.       — О, а вот и она. — Маттиас отвлекается от созерцания Йонаса, стирая мягкую, победную улыбку с лица всего на секунду, — Лу и не требуется больше, иначе чувство третьей лишней взыграет слишком сильно. — Увидимся завтра, Йонас.       Лу провожает взглядом уходящего Маттиаса и удивлённо воззревается на Йонаса. Он так долго и упорно молчит, что приходится подкурить вторую сигарету, лишь бы занять чем-то руки.       — Как вы…       — Не спрашивай.       — А Мелоди?       — Разбежались.       — М.       Докуривают в тишине. Лу кратко объясняет цель, с которой приехала — конечно, новый купальник лучше было бы присмотреть в Центре, но мода богатых Лу кажется несколько скучной, а купальник ей необходим вырвиглазного цвета.       — У нас с Мартеном разные вкусы, — ровно комментирует Йонас, заглядывая за шторку в примерочную, где Лу красуется в надетом купальнике с огромным вырезом на животе; он пытается быть беспристрастным, но Лу всё равно замечает в хмурости между бровей неприязнь к Церкви, её работе и Иво лично. — Ничё так. Посмотри раздельный.       — Не хочу, чтоб с меня трусы слетели.       Йонас ухмыляется.       — Какая ты наивная.       — Я еду туда по работе, Йонас.       — Ага, именно поэтому ты уже час крутишься у зеркала, меряя сотый купальник.       Лу разворачивается к нему, выхватывая штору, и резко задёргивает.       — Отвали. Пойди лучше посмотри что-нибудь ещё.       — Тут ассортимент не бесконечный, Лу.       — А ты пойди и посмотри! Глядишь, найдёшь алмаз, в котором я буду выглядеть как богиня.       Йонас хмыкает себе под нос — Лу слышит в его голосе странное смиренное отчаяние.       — Ты и в мешке из-под картошки богиней будешь.       Лу отмахивается от лёгкого дежавю, заставляя себя глубоко вдохнуть. Иногда вещи в жизни складываются не так, как хочется — и это нормально. Школа разочарования закаляет дух.       Или убивает окончательно.       Йонас в итоге уговаривает её на раздельный купальник — выглядит он как две полоски, едва прикрывающие грудь и промежность, но зато ярко-зелёный цвет мгновенно притягивает внимание, а это то, чего Лу и хотелось. Они заваливаются домой к Догану распить по бутылочке пива и перетереть за жизнь, Тома долго спорит с Йонасом насчёт целесообразности бунтов — за последний месяц их с Ирмой стабильность в зарплате резко посыпалась на кусочки, и платить за съёмную хату будет нечем, если Церковь решит прижать их ещё сильнее. Лу уверяет, что в любом случае поможет — денег у неё достаточно, чтобы прокормить себя и ещё семью из трёх человек. Особенно теперь, когда мамы не стало и делиться получкой не с кем, а старая привычка жить по нужде наглухо засела в крови.       — Больше внимания к проблеме — лучше.       Тома закатывает глаза.       — Чистые настолько испуганы, что отказываются работать с псиониками. Раскол становится только сильнее.       — А что ты предлагаешь — сидеть и ждать, пока на нас снизойдёт их высокомерное милосердие? — Йонас ядовито ухмыляется. — Они сами никогда в шахты и на фермы не полезут. Без нас чистые — пустое место.       Лу глотает пиво, морщась от дрянного вкуса, и заедает горьковатость на языке острыми чипсами. Йонас, не отвлекаясь от спора, подставляет ладонь, ловя крошки, сыплющиеся Лу на футболку. Она улыбается, замечая это, и тянется, чтобы чмокнуть Йонаса в обнажившуюся сердцевину, чистую от химикатной посыпки.       — Нет ощущения, что нас только глубже в яму загоняют, Йон?       — Так всегда происходит перед тем, как напряжение взрывается.       — Хочешь взрывов?       Он морщится.       — Хочу, чтобы за мои попытки вылечить порок сердца у очередного чистого, я получал не копейки. Чтобы псионики, рискующие жизнью ради чистых, считались героями, а не чем-то, что они принимают как должное. — Йонас слизывает алкоголь с губ и отсаживается на угол дивана. — Чтобы у вас с Ирмой были деньги не только на оплату съёма и коммуналки, но и на глупые хотелки. На свою квартиру.       Тома вздыхает, уходя перекурить. Доган понуро следует за ним. В комнате остаётся шлейф ссоры и неприятной тишины, от которой у Лу тяжелеет голова. Она аккуратно складывает руку Йонасу на плечо, сжимает. Пытается поддержать.       — У нас всё получится. Через тернии к звёздам, а?       Йонас усмехается, притягивая Лу к себе и крепко обнимая. Все их усилия, закупоренные в маринад из почти двух лет, не должны пройти даром.       Иво явно готовится к отъезду: раздаёт всем указания, инструкции по ведению инквизиторских дел в его отсутствие. Они с Марком о чём-то говорят в кабинете — Лу слышит приглушённый смех и не решается вмешаться, отвлечь внимание Иво на себя. Он и так держит в голове кучу всего, что должен сказать и сделать перед Турцией. Лу, конечно, всё равно находит момент, чтобы притереться щекой к крепкому плечу и получить свой поцелуй, но в остальное время старается не отсвечивать, перекидываясь шутками с Кеем на кухне.       Викарий вызывает Иво к себе — Лу, конечно, надеялась избежать встречи со старым хрычом, но понимала, что так просто он их не отпустит. Иво вновь позволяет Лу вколоть лекарство, пока сам мягко прижимается губами к её виску — она из-за этого не сразу попадает в крупную вену, обвивающую руку под серовато-бледной кожей. Иво расфокусирован, но зато спокоен как удав — даже светлый лик Жана-Франсуа не заставляет его слишком напрячься. Морщинистые руки свободно скользят по телу Иво, перемещаются с плеч на кисти, обтянутые чёрными перчатками, и обратно, но ничего не происходит — и Викарий недовольно поджимает губы, уводя Иво вглубь своей резиденции на приватный разговор. У Лу, кажется, за время работы телохранителем выработался стойкий паттерн — и сейчас она хочет ослушаться приказа и пойти следом, чтобы в случае чего защитить Иво, принять гнев Гласа Единого на земле на себя, закрыть Иво собой. Кей качает головой, видя, как Лу дёргается с места, мягко опускает ладонь ей на спину, считывая отчётливые желания из не менее ярких эмоций, и шепчет, что это бессмысленно и тупо — Лу просто оторвут башку. Возвращается Иво спустя почти двадцать минут — загруженный, злой и холодный. Лу с Кеем идут следом, не решаясь завести разговор ни с ним, ни друг с другом: раздражать Иво Мартена — себе дороже. Лу может только догадываться, что Викарий ему там такого наговорил, что Иво даже под сильными успокоительными не смог удержать пойманный дзен.       Он закрывается в кабинете, шуршит папками, чем-то громыхает, и Лу взволнованно переглядывается с Кеем и Даниэль: они утаскивают Лу на кухню, заваривая чай. Сердцем она в кабинете. Мозгом, кажется, тоже. Кей что-то спрашивает — Лу отрешённо кивает и слышит приглушённый ладонью смех Даниэль.       — Он только что спросил, согласна ли ты в Турции не брать в рот…       — Не согласна!       — …ни кусочка сладкого.       — Чего?! — Лу вскидывается и пихает Кея в плечо. — Обойдёшься. Я сожру всё, что смогу, а что не смогу — заверну и увезу с собой.       Кей смеётся так заливисто и заразительно, что Лу не удерживает морду кирпичом надолго и тоже сыпется. Гектор проходит мимо них и, о чудо, улыбается. Ну что ж, зато Лу теперь знает, какой вид шуток нравится этому вечно серьёзному вояке.       Иво отпирается, когда пахнет жареным. В буквальном смысле — телеканалы в прямом эфире транслируют очередную демонстрацию псиоников в Термитнике. Картинка на плазме объята огнём: они жгут костры, скандируют лозунги, раскидывают церковные листовки, показательно разрывая их на камеру, и всё это на главной улице, через которую нередко ездят церковники и инквизиторы. Лу запрыгивает в машину вместе с Кеем и Иво, искреннее надеясь не увидеть на этом протесте знакомые лица — иначе её лояльности конец, как и жизни её друзей. Иво близко не подпускают, как и важных инквизиторов, а вот Лу дают пройти в гущу событий — разгневанная толпа с приездом подкрепления и Приора орёт только громче, становится неуправляемой, лезет с огнём и самодельными дубинками на спецов Корпуса. Лу замирает, когда её взгляд натыкается на Маттиаса — в самом сердце протеста. Он тоже замечает Лу, разворачиваясь, оглядывая сотворённое с довольной улыбкой. Лу одним ошарашенно-раздражённым выражением лица спрашивает, какого хрена он не шифруется. Если этот незапланированный протест испортит Лу поездку в Турцию, она Маттиасу башку открутит и заставит везти на свои кровные, превратив его в ковер-самолёт ударом в переносицу. Лу понимает, что просто-напросто боится, когда мысли в голову заползают совсем уж кровавые — за свою репутацию, за их тайну, за Маттиаса. Голос Иво звучит совсем близко. Холодные, липкие мурашки ползут по загривку. Если Маттиас сейчас выйдет вперёд и заговорит с Лу, заставит её прилюдно показать, на чьей она на самом деле стороне, Лу не знает, что скажет — что сделает. Маттиас разводит руками и ухмыляется. Его красивое лицо, переливаясь в светлых кудрях, освещают языки пламени — старый уклад горит, сыпется разрушенными несущими стенами и колоннами. Опасный взгляд блестит отсветами огня. Лу встряхивает паникой. Вокруг звучат предупредительные выстрелы в воздух — мятежники оживляются, скандируя простые истины ещё громче, размахивая битами и кидаясь кусками горящего мусора. Лу оборачивается к Иво, и на секунду её простреливает животный страх, — он смотрит Лу за спину, взгляд его холодеет, черты лица приобретают знакомую хмурость и жёсткость — но когда она поворачивается к Маттиасу, на его месте лишь разгорается новое кострище. Лу бегает глазами по толпе, не находя нужную макушку. Ушёл. Испарился. Лу заламывает пальцы от нервов, пытаясь уловить суть приказов. Стихийный протест перерастает в перестрелку — Иво уводят в безопасное место, окружая со всех сторон, пока Лу с Кеем помогают спецам оцепить толпу и аккуратно обезоружить. Кого-то убивают на месте ради демонстрации преимущества — закона, что на стороне чистых, силы, которую они черпают из несправедливой власти. Лу могла бы стоять плечом к плечу с теми, кто сейчас опасливо озирается по сторонам и встаёт на колени, заводя руки за голову. Могла бы помочь им прорвать оцепление, сравнять пропасть в количестве и качестве силы. Отчаянные телевизионщики записывают всё, что могут — заплаканные лица, выкрикивающих что-то о правах смелых придурков, лезущих грудью на дуло государственных винтовок, горящие костры. Лу знает, что рано или поздно Инквизиция задохнётся в собственном дыме, а Церковь — в удушающем запахе ладана. Застать бы этот момент, приложив к нему максимум усилий.       Иво не даёт комментариев — общается только с Марком и подоспевшими инквизиторами, за которыми закреплён этот район Термитника. Друзья пишут Лу — волнуются, как она там, увидев происходящее по телику. Лу отмахивается стандартным «нормально», не переставая оборачиваться. Ей кажется, будто в любую секунду Маттиас вылезет из угла и застрелит Иво — и она не знает, что будет делать, когда остановит пулю. Зачем Иво вообще рванул сюда сам? Разгонять протесты — не его работа, корпусники бы как-нибудь справились и без фигуры, олицетворяющей закон в этой блядской стране.       Служебные машины увозят демонстрантов в свободные обезьянники, и вскоре от протеста остаются только догорающие костры и мусор. Лу следит за тем, чтобы Иво спокойно сел в машину, и оборачивается в последний раз — на мгновение из-за угла мелькают предупредительно мерцающие глаза, но когда Лу промаргивается, в тени под высоткой нет ничего, что могло бы испугать её до трясучки. А Лу трясёт. Иво мягко касается её ладони, стоит машине тронуться — Кей выруливает на дорогу в Центр, не отвлекаясь на них. Лу криво улыбается, лишь бы дать Иво понять, что всё в порядке. Он смотрит на её подрагивающие пальцы и испуганное лицо, зная, что ничего не в порядке. Сжимает ладонь крепче, делится теплом. Лу шумно вздыхает и откидывается на спинку сидения — хочется исчезнуть из мира на несколько часов и пробыть в полной тишине и темноте, прочувствовать, каково это, когда сердцу спокойно.       Иво отпускает их со смены, как только отчёты о произошедшем оказываются у него на столе. Лу отказывается в ответ на предложение остаться и выпить кофе — у неё крыша подтекает, и одним кофе сейчас точно не обойтись. Она едет в «Утконос», зная, что никого из друзей там сегодня не будет, покупает несколько натуральных коктейлей, не обращая внимания на косые взгляды — мужику, норовящему засунуть ей руку в карман и вытащить карточку, Лу едва пальцы не ломает резким ударом о барную стойку. Остальной мусор тут же отваливается. Лу низко склоняет голову и жмурится, смаргивая жгучие слёзы. Сколько ещё это дерьмо будет настолько сильно выбивать её из колеи? Лу по-детски хочется закрыть глаза и открыть их уже в новом мире — равном, свободном от предрассудков и ненависти. Грёбаная утопия. Лакомый кусок придётся выгрызать зубами, по старинке. Чистые не станут делиться с отродьями вроде псиоников и бомжей из Термитника, и даже повышенная лояльность к Церкви не убедит их в том, что псионики — тоже люди. Факт нормальной фертильности убедил бы? Скорее, испугал. Тогда чистым пришлось бы признать, что псионики ничуть не хуже их самих, если вообще не лучше. Новая ветвь эволюции — Лу трёт лицо руками, ощущая себя больше дерьмом под ногами, чем венцом творения Единого.       Она утаскивает первого попавшегося парня с танцпола в туалет. Привычная схема: они запираются в кабинке, страстно сосутся, попутно сдёргивая друг с друга одежду, прижимаются горячими телами и громко выдыхают стоны в потолок. Что-то не так. Вместо возбуждения Лу чувствует только большую злость. Парень красивый, судя по движениям, опытный и достаточно чуткий, чтобы уловить изменения в эмоциях партнёрши. Лу смотрит ему на запястье — псионик. Наверняка эмпатик.       — Ты чего?       — Прости, нет настроения. Передумала.       — Я что-то не так сделал?       Лу мотает головой, шустро натягивая толстовку обратно.       — Нет-нет, ты замечательный, мне просто сегодня почему-то не вкатывает.       Парень вдруг протягивает ладонь к её голой коже над воротником и усмехается.       — Ты влюблена.       — Чего, блядь?!       — Ты не хочешь трахаться со мной, потому что любишь кого-то.       Лу кривит губы.       — Я с первого раза поняла значение слова «влюблена», спасибо большое.       — Злишься, потому что чувство настолько сильное, что пугает тебя. Думаешь, что ограничивает. Не вовремя влюбилась. — Лу отмахивается от его руки, отталкивая и вываливаясь из кабинки умыть раскрасневшееся от алкоголя лицо. — Бывает. Пытаешься перебить любовь случайным трахом? Недальновидно.       — Тебя я, блядь, не спросила! Ты кто, нахер, такой вообще читать меня?       Парень миролюбиво поднимает ладони к груди и делает шаг назад.       — Лучше поговорите. Любовь всегда приходит тогда, когда нужна. Второго такого раза может и не быть.       — Засунь свои советы себе в задницу, чел.       — Оно же взаимно. Поговорите. Любить и быть любимой — благословение, которое даётся единицам. Я бы хотел чувствовать то же, что и ты. — Парень уворачивается от хука справа, мягко, высоко смеясь. — Поговорите, слышишь? Не бегай.       — Да свали ты, блядь!       Лу выталкивает парнишку за дверь и закрывается — выгибает язычок замка телекинезом так, чтобы никто не смог зайти, пока она сама не позволит им. Пьяные солёные слёзы текут по щекам — напряжение и паника капают с ними в грязную раковину. Лу смотрит на себя в зеркало и видит загнанную, уставшую, истощённую метаниями девчонку, кривящую губы от жалости к себе. Пока спирт булькает в организме, жалеть себя ощущается не так позорно. Ещё мгновение — и Лу вытрет слёзы, расправит плечи и возложит на них прежнюю ответственность, а пока… Что ж, пока можно обнять себя, усесться на пыльный, липкий от хрен пойми чего кафель и позволить растечься бессмысленной пустотой по пожелтевшим прожилкам между плитками.       Небольшой рюкзак вмещает в себя все вещи, которые, как Лу кажется, пригодятся в пути. Шмотья немного, из бытового только самое нужное да зарядка с наушниками. Иво сказал, что всё остальное они смогут купить на месте — естественно, за счёт Инквизиции или вовсе из его кармана. Лу закидывает рюкзак в багажный отсек вертолёта, курит, свесив ноги с края площадки, — Иво подходит почти бесшумно, садясь рядом. Их пальцы переплетаются, находят друг друга на разогретом солнцем специальном покрытии. Лу смотрит на панораму Нью-Пари, разглядывая Стену и кишащий жизнью Термитник за ней. Иво молчит. Лу не решается завести беседу, но под шумок сборов кладёт ему голову на плечо и обессиленно утыкается в китель носом. Иво прижимается к её макушке щекой, ласково гладя ладонь, незанятую куревом.       — Думаешь, уезжать сейчас — хорошая идея?       Иво качает головой.       — Думаю, что идеально подходящего времени для чего-то у нас пока не предвидится, но отказаться от поездки нельзя, увы. — Он мягко касается губами лба Лу, а после отстраняет её лицо, заглядывая в извечно холодные, взволнованные глаза. — Даже если мы вернёмся на пепелище — что ж, нет ничего непоправимого.       Лу бы не была так уверена, но возражать она не решается. Новости кишат репортажем о вчерашней демонстрации. Лу читает несколько первых, пока содержание не начинает повторяться. Иво садится напротив неё, Кей с Даниэль — рядом, Гектор влезает «за руль». Кучка спецов, как сказал Иво, полетит вторым рейсом после них. Вертолёт взлетает, и Лу вновь видит Нью-Пари крошечным, умещающимся на её ладони. Иво негромко просит Лу поделиться музыкой, играющей в её наушниках. На аргумент «у тебя отвалятся уши» Иво реагирует тёплой, по-доброму снисходительной улыбкой. Лу включает шеринг на два телефона, на одну короткую секунду пакостно задумываясь, не подрубить ли тяжёлый рок, чтоб стереть с лица Иво эту тотальную уверенность в их совпадающих музыкальных вкусах. В итоге, конечно, решает пощадить его. Иво ритмично покачивает ногой, закинутой на колено, периодически поглядывая на Лу и заинтересованно наблюдая, как она шепчет заученные наизусть слова. Кей о чём-то иногда переговаривается с Даниэль, помогая ей держать кучу бумаг, пока она что-то вписывает в очередной документ. Лу бы вряд ли смогла работать в таком темпе — она уверена, что Даниэль даже сидя на унитазе не перестаёт вести дела Иво.       Вертолёт взлетает ещё выше, и пригороды Нью-Пари тоже становятся крошечными. Лу выглядывает в окно и хмурится. Лес, раскинувшийся кольцом вокруг её родины, заканчивается, а за ним — домики. Много, разной высоты. Лу вспоминает доштормовую карту мира — и её послештормовой аналог. В интернате им рассказывали, что за много миль от Нью-Пари нет ничего, ни единой живой души, только ядовитый лес и выжженная земля, непригодная для существования на ней людей. Вслед за частными домами по мере движения вырастают вполне себе стильные жилые высотки, торговые и бизнес-центры. Людей с такой высоты не видно, но Лу уверена, что это не картонная инсталляция. Она смотрит на Иво — он безмятежно глядит в окно, абсолютно не удивлённый открывающимся за ним пейзажем, и слушает плейлист Лу. Она ставит музыку на паузу.       — Что это?       Иво молчит. Долго — достаточно, чтобы Лу раздражённо дёрнула плечами, не переставая прожигать его взглядом. Кей тоже удивлённо смотрит в окно, а вот Даниэль не отвлекается от работы — вероятно, давно посвящённая в тайну.       — Нойэ-Дойчланд. Германия.       — Но Германия была уничтожена штормом.       Иво щурится — опасно, предупредительно. Лу плевать: она и так знает слишком много, чтобы быть в безопасности — легче добрать недостающие куски информации и, наконец, стать полноценно осведомлённой.       — Откуда там Германия, Иво?       Он стискивает зубы — под бледной кожей ходят желваки, но Лу знает, что ей ничего за излишнее любопытство не будет. Необъективность Иво — её щит.       — Карты неточны.       — Неточны? Да нам пиздели всю жизнь! Там люди живут, куча народу, а нам заливают, что мы чуть ли не одни на земле и должны ценить данный нам великим Единым второй шанс!       — Лу.       Кей неуютно поводит плечами — чувствует нарастающий накал. Лу саркастично вздёргивает бровь, пялясь на Иво, и он спустя долгое мгновение отворачивается, ожесточённо проходясь языком по изнанке идеального ряда зубов. Лу смотрит на Кея с надеждой, что он поддержит её возмущение: всю жизнь думать, что вокруг никого, и внезапно обнаружить, что на самом деле живёшь за железным занавесом из лживой информации — не просто будничная новость, должная оставаться секретом для остальных. Кей уныло поджимает губы. Лу иронично склоняет голову набок — и он бессильно пожимает плечами, заставляя Лу закатить глаза и отвернуться. Иво наблюдает за их немым диалогом. Лу врубает музыку погромче и зажмуривается, пытаясь не кипятиться — максимум, что она может сейчас, это выкинуть их всех нахрен из вертолёта, а это даже на поверку звучит как то, о чём она потом будет сильно жалеть. Сколько ещё таких тайн хранит Инквизиция? Как Иво спит, зная, что люди, подчинённые ему, верящие в него, живут во лжи? Кей мягко пихает Лу в бок спустя полчаса полёта — она выглядывает в окно, видя новый населённый пункт. Вокруг тот же ядовитый лес и выжженный Периметр, но люди есть — они построили эти дома, оборудовали якобы непригодную землю для жизни. Лу уверена, что Церковь держит связь с остальными мировыми лидерами. Вера — одна сплошная красивая картинка с прогнившим закулисьем.       — Италия, — ровно комментирует Иво, не дожидаясь нового вопроса. Лу на него не смотрит, поджимая под себя ноги.       — А Швейцария?       — Больше не существует.       — Неужели?       Иво кивает на окно — мол, посмотри сама, раз не веришь. Лу не понимает, с чего бы она вообще должна верить. Иво называет Румынию и Грецию, прежде чем они наконец-то долетают до Турции. Какие-то страны действительно не сохранились, но Лу всё равно непонятно, зачем врать людям, если наличие агломераций-соседей упрощает не только экономическую политику, но и жизнь обычных людей. Этот занавес зачем-то нужен — и Лу догадывается, что узнает точную причину после этой поездки.       Она подхватывает рюкзак из багажа, пока Иво приветствует турецкого лидера — рядом с ним стоит пожилой мужчина в религиозных одеяниях: похожий на викарский белый балахон, расшитый золотом, и забавная шапка на голове. Лу щурится, пытаясь вспомнить прочитанные накануне названия. Гектор надолго не задерживается — заправляет вертолёт и поднимает его в воздух, улетая за отрядом спецов. Лу без понятия, зачем им нужны эти постные рожи — они с Кеем неплохо справляются и вдвоём. Али Кайя ведёт их с вертолётной площадки на улицу. Лу откидывает волосы за спину, чувствуя, как кожи касается мягкий морской ветер. Из-за угла выезжает несколько дорогущих тачек. Лу догадывается, что этот кортеж приехал за ними.       — Ханым-эфенди, прошу, — Али Кайя открывает перед ней дверь машины — жест, недостойный работницы её уровня, но Лу замечает, что турецкий лидер прилизанно-добродушный перед Иво, и догадывается, что дверь ей открывают не из искренней галантности, а ради того, чтобы выслужиться. Зачем Али Кайе — безоговорочному лицу закона в своей стране — угождать Приору французской Инквизиции, Лу не знает.       — Лу Рид, Кей Стоун — мои телохранители, — представляет их Иво, садясь напротив.       — Мерхаба, Али-бей.       Он аж светится, слыша от Лу турецкий. Она сдержанно улыбается, вспоминая уроки Томы, не прошедшие зря.       — Мерхаба, Лу-ханым, Кей-бей. Саммит состоится через пару дней, а пока я предлагаю вам насладиться Турцией. Гюзель страна! — Али Кайя тепло улыбается, смотря в окно на родные улицы. — В Стамбуле вам сейчас может показаться душно, самый лучший момент для посещения Турции — осень, поэтому не забывайте охлаждаться и пить воду. У нас некоторые дипломаты в обмороки падали, бедные-бедные.       Лу отворачивается, слушая диалог, не предназначающийся конкретно ей, вполуха. Али Кайя задерживает на Лу взгляд — она чувствует это, даже не смотря в ответ. Иво произносит новую реплику — громче, жёстче, и Лу дёргает уголком губ; она всё ещё злится, но границы, расставленные Иво вокруг её неприкосновенности, импонируют. Али Кайя замечает, что лицо у Лу суровое. Иво оправдывает это тем, что работа у них тяжёлая и требующая предельной концентрации. Лу хочется саркастично поднять бровь — ага, конечно, настолько они все сконцентрировались, что аж не заметили, как их отрезали от остального мира и промыли мозги религиозной пропагандой. Официально в Европе осталось всего три агломерации — Нью-Пари, Турция и Прибалтийское Содружество, говорящее преимущественно на славянских языках. Никаких других стран быть не должно — только выжженная, отравленная штормом земля. Лу украдкой трёт лицо, пытаясь смахнуть усталость и загруженность: она подумает об этом всём позже, желательно после объяснений Иво, если он окажет милость их дать.       — Наш народ отказался от разделения по геному, поэтому люди, владеющие пси-способностями, подвергаются блокации каждые три недели. — Али Кайя смотрит на Лу с Кеем, едва уловимо хмурясь. — Вкалывать вам пси-блокатор мы не имеем права, но я всё равно настоятельно прошу вас не использовать пси, если того не требуют ваши непосредственные рабочие обязанности. Некоторые турки не согласны с политикой полной блокации, и использование кем-то пси-способностей может спровоцировать конфликт между местными.       — Тамам, Али-бей, — Лу кивает. Кей соглашается следом за ней. Оба знают, что использовать силы можно, но так, чтоб никто не заметил.       Они выгружаются перед высоткой отеля. Внутри никого лишнего — только те, кому доступна такая роскошь. Лу без понятия, сколько это всё стоит, но в любом случае рада представившейся возможности: вряд ли даже при высокой зарплате ей когда-нибудь хватило бы денег на такой отпуск. Кей замирает возле стойки регистрации вместе с Иво и удивлённо поднимает брови, слыша распределение комнат.       — А можно мне номер не со смежной стенкой, а напротив, через кори… дор… Ладно, я понял. — Он понуро опускает голову под серьёзным взглядом Иво, чем выбивает из Лу приглушённый смешок.       — Мы вместе? — Она смотрит на ключ в руке Иво, и он утвердительно кивает, направляясь к лифту.       — Возражаете, мадемуазель Рид? Могу поменять вас со Стоуном, но кто-то один нужен мне внутри номера.       Лу переглядывается с Кеем; он резковато качает головой, давая понять, что затея ещё хуже, чем второй номер через стенку.       — Нет, всё в порядке.       — Прекрасно.       Кей уходит в свою комнату дальше по коридору. Лу сбрасывает рюкзак в прихожей, восхищённо разглядывая богатство убранства покоев Иво, и шлёпает до ванной, наугад раскрывая двери. В Стамбуле и правда жарко — Лу окунает лицо в холодную воду, собранную в ладони, и блаженно выдыхает. С надеждой, что ночью температура резко опустится и с неё не стечёт три ручья пота. Иво бесшумно подходит к дверному косяку, когда Лу вытирается полотенцем. Стоит. Смотрит. Молчит. Лу оставляет мягкое турецкое полотенце в покое и воззревается на Иво, пытаясь собрать из глубины души ту злость, которую чувствовала в вертолёте. Иво всё равно не единственный, кто ответственен за ложь в Нью-Пари, и если уж и злиться, то на всю тупую систему.       — Ты мог сказать мне.       — Не мог.       — В чём смысл? Думаешь, я бы сидела весь полёт с закрытыми глазами?       — Нет, поэтому и не стал их тебе завязывать.       Лу вздёргивает брови. Иво только пожимает плечами — он способен на что угодно, а Лу просто везёт, потому что она пробралась ближе, чем остальные, и заслужила не только милосердие, но и исключительную заботу.       — Всё ещё злишься?       — А не должна?       Иво кивает, складывая руки на груди.       — Что ж, на твоём месте я бы, вероятно, тоже злился.       — Там люди живут и думают, что они чуть ли не одни на всей планете, а оказывается, что у них сухопутные границы с «вымершими» соседями. К чему вся эта церковная чушь?       — Управлять массами легче, когда они думают, что неоткуда искать помощи. Не с кем сравнивать. Хотя, я уверен, ты бы не отдала возможность использования телекинеза взамен на разрушенную Стену.       Лу кривит губы и проходит мимо Иво, оттесняя его плечом. Пёстрый ковёр под ногами приятно шуршит. Иво идёт следом, словно продолжение Лу, и она резко разворачивается, заставляя его неловко наткнуться на неё и отступить.       — Хочешь, чтобы я перестала злиться?       Иво, секунду подумав, кивает. У Лу на задворках сознания вырисовывается некрасивая мысль.       — Почему? Дискомфортно?       — Да.       — А как же три года психотерапии?       Он морщится — так, будто Лу отвесила ему пощёчину.       — Не все паттерны можно искоренить. Я бы отстранился от твоих эмоций, если б мог. — Иво протягивает к Лу ладонь, касаясь щеки; она не сбрасывает руку. — Мне важно то, что ты обо мне думаешь. Злость отвлекает от остальных дел. Я постоянно возвращаюсь к тому, что ты злишься, и теряю другие мысли.       Лу перехватывает его ладонь и прижимается невесомым поцелуем к узкой, тёплой сердцевине. Взгляд Иво теряет прежний тревожный блеск, плечи заметно расслабляются.       — То, что я злюсь, не значит, что ты нравишься мне меньше.       — Я знаю, но…       — Иво.       Лу кладёт ладонь ему на грудь, прощупывая отчётливо бьющееся сердце — слишком быстро для привычного ритма. Иво поджимает губы, отводя тяжёлый взгляд — его удостаивается плетёное кресло рядом со стеклянным столиком. Лу поднимается на носочки, касаясь поцелуем губ Иво, и он отвечает так быстро и охотно, будто ждал этого все пять часов перелёта и трансфера до отеля. Мягкое тепло ровной волной втекает в тело Лу, разогревая конечности. Она смешливо морщится.       — Не-не, только не здесь.       — М?       — Ты это своё попридержи, я и так щас сдохну от жары.       — Прости. Вечером будет прохладнее.       — Дожить бы.       Лу сбрасывает кофту, меняя её на топ с полупрозрачной рубашкой, небрежно накинутой поверх плеч. Иво в итоге тоже раздевается под натиском уговоров Лу — оставляет китель в номере и закатывает рукава у рубашки. Али Кайя сказал, что сегодня и завтра они полностью предоставлены сами себе, а это значит, что можно ткнуться носом во все доступные уголки Стамбула и разнюхать, как живёт другая нация после шторма.       Лу вытаскивает Кея из номера, едва давая ему засунуть ноги в штанины светлых шорт. Местные пафосно расхаживают по оживлённым улицам, со всех сторон слышатся призывы купить то и сё, кто-то пытается исподтишка сфотографировать их — Лу, не поднимая рук, одним взглядом лопает крошечный объектив у камеры в телефоне какой-то наглой дамочки. Отряд спецов Иво нужен будет только на официальном мероприятии, а пока двух телохранителей-псиоников должно хватить, чтобы в случае чего защитить его и Даниэль.       Лу кивает на лавку с пляжными принадлежностями — от обилия ассортимента разбегаются глаза. Кей зависает возле солнцезащитных очков; Лу находит смешные зелёные в виде каких-то странных всполохов огня на пол-лица и поворачивается к Кею, напялившему ещё более забавные — они терпят ровно секунду, прежде чем заржать друг с друга и сложиться пополам, неосторожно задевая звенящий очками стенд. Даниэль о чём-то болтает с Иво — вероятно, очередные рабочие моменты. Лу оплачивает очки и проходит мимо него, держа каменное лицо. Иво провожает удивлённым взглядом нелепые зелёные всполохи, пока не замечает то, что приобрёл Кей. Плюсы заграничных поездок в том, что можно чуть-чуть отпустить себя и подурачиться — всё равно большинство местных понятия не имеют, кто они с Кеем такие; лицо Иво, конечно, известно поболе, но раз Лу, всю жизнь прожившая в Нью-Пари, понятия не имела, как он выглядит, до личной встречи, то турки наверняка осведомлены ещё меньше. У Иво, правда, на лбу написано, что он супер важный хрен, так что особо Лу не расслабляется.       Ужинают они в ресторане. Судя по остальным посетителям и их одежде с кучей перстней и прочих украшений, дорогом ресторане. Лу замечает, что у местной еды совсем другой вкус — куда более насыщенный, со специями и соусами. Лу об ногу трётся что-то мягкое и пушистое. Она наклоняется, разглядывая чёрного кота, явно требующего ласки и внимания. Кей фоткает Лу, засунувшую голову под стол и сложившуюся грудью к коленкам, чтобы погладить кота. На подоконниках сидят его шерстяные сородичи, кто-то довольно и явно сыто валяется на полу пузом кверху. Лу чуть отъезжает на стуле, чтобы шерсть не попала в тарелку, и забирает кота на руки, проглаживая блестящую чистотой макушку. Иво украдкой улыбается, кивая Даниэль. Официант приносит им чайник и десерты.       — Извини, дорогой, но мне нужно успеть съесть всё это прежде, чем они откроют рот. — Лу спроваживает кота, упёрто садящегося рядом с её ногами, и возвращается к трапезе, хитро улыбаясь; в животе после первых блюд осталось не так много места, но Лу знала, куда едет. — Итак, начнём авторитетную дегустацию.       Десерты оказываются настолько сладкими, маслянистыми и сытными, что Лу чувствует, как её желудок протестует уже после первого продолговатого куска. Она грустно смотрит на расписную тарелку — Кей, заметив её поникшую физиономию, смеётся в кулак, за что мгновенно получает локтем в бок.       — Что, сдох котёнок?       — Знаешь, что? — Лу заводится, запивая излишнюю сладость красным чаем, и поднимает второй кусок странного десерта, похожего на сплетение ниточек с зелёной посыпкой. — Настоящие воины не сдаются!       — Тебе будет плохо, Лу, — негромко замечает Иво, качая головой.       — Если мне будет плохо от сладкого, это будет самая лучшая кома, в которую может впасть человеческий организм. — Она откусывает, хрустя тестовыми ниточками, и вновь запивает излишнюю приторность чаем; сбоку гости — явно коренные турки — начинают бестактно шептаться. — А что это вообще?       — Кадаиф.       — Ассоциацией поедателей сладкого имени Лу Рид одобрено.       Своим воодушевлением Лу вызывает улыбку у спутников. Шёпот сбоку залезает в ухо, заставляя Лу закатить глаза и развернуться, опасно прищурившись. Она нарочито дружелюбно улыбается обсуждающим её мужикам и на чистом турецком отвечает, что «эти французики» сами разберутся, запивать им священным чаем еду или нет. Она прекрасно знает правила, но ничего, кроме чая, из жидкостей на столе нет — а выдержать такую интенсивную сладость после кучи лет пресной французской еды не представляется возможным.       Даниэль предлагает заглянуть в несколько магазинов — Кей уходит бдеть за Иво, а Лу подхватывает Дани под локоть и воодушевлённо вертит головой по сторонам: архитектура в Турции сильно разнится с высотками Нью-Пари. Лу замечает, как много доштормовых зданий уцелело в первозданном виде. Портрет Ататюрка висит везде, где только можно и нельзя. Вечером зажигаются фонари и подсветка у зданий, делающая своды объёмными, магнетически красивыми. Лу набирает себе местных вкусных диковинок, забирает у продавца, ласково зовущего её «абла-джим», пакет с пакетом в пакете, куда упакована её сахарная кома. Даниэль куда-то исчезает — Лу обходит несколько магазинов, озираясь по сторонам, и в итоге слышит приглушённый писк в подворотне. Всё по старинке: куда бы Лу ни приехала, мужики всегда останутся мужиками.       — Ну-ну, гюзель ханым, не пугайся. Я ведь не со зла — просто предлагаю тебе зайти в гости, а ты отказываешься. Невежливо. — Широкая, испачканная в чём-то ладонь хватает Даниэль за бок; она вздрагивает, ещё более испуганно вжимаясь в стену и открывая рот, чтобы, вероятно, закричать; вторая ладонь тут же давит ей на губы. — И кому ты орать собралась? Будешь дёргаться — сделаешь себе только хуже. Ты всё равно тут одна, никто тебя не услышит, милая ханым. Пойдём.       Лу оставляет пакеты на углу, под фонарём, и ступает в темноту подворотни, намеренно громко шлёпая ботинками по мокрому асфальту — дождь успел пройти, пока они закупались? Кривозубый мужик смотрит на Лу, похабно улыбаясь. Она возвращает ему эту улыбку, приправляя щепоткой опасной угрозы.       — Она не одна. Руки убрал.       — Да неужели? Две прекрасные дамы — вот так улов.       — Руки убрал, я сказала. Мусор подзаборный.       Лу заставляет отколотый кусок кирпича взметнуться в воздух и идеально лечь ей в ладонь. Мужик мгновенно отпускает Даниэль, отступая на шаг назад.       — Пси запрещены.       — Иди поплачься об этом. — Кирпич резко, точно летит в мужика, больно ударяя ему по плечу и заставляя приглушённо взвизгнуть.       — Я донесу на тебя!       — И что? Думаешь, меня накажут? — Лу озлобленно ухмыляется. — Твоё убийство входит в мои рабочие обязанности, тупой ты кусок дерьма. Свалил, давай!       Мужик клацает зубами — Лу искреннее надеется, что он их себе сломает — и исчезает в темноте узкой подворотни. Лу подходит к Даниэль, мягко приобнимая за плечи. Пальцами ощущает бьющую её дрожь.       — Куда бы мы ни приехали, мужики всё ещё мусор. — Лу заглядывает Дани в глаза, проверяя, слышит ли она её; Дани криво усмехается, одёргивая задравшуюся рубашку, и бегает пустым взглядом по полу. — Ты как, порядок?       — Да, я просто… — Даниэль вскидывается — Лу замечает на дне её зрачков острую, пульсирующую отчаянием боль. Она без понятия, что пережила Даниэль, но есть большая вероятность, что такие ситуации могут оказаться для неё чрезмерно тяжёлыми. Прохладные пальцы касаются щеки Лу, подрагивающие губы растягиваются в благодарной улыбке. — Это всё… слишком для меня. Спасибо, что не осталась в стороне.       Лу прижимает её к себе, осторожно обнимая, и гладит по голове, успокаивающе шепча на ухо, что не вмешаться она не могла — не позволила бы себе стоять и смотреть на бестактное насилие. Когда-то Лу хотела, чтобы мама вмешалась — хотя бы узнала, поговорила, отвадила отчима от его гнусной привычки заходить в комнату к Лу после отключения света. Лу никто не помог — она справлялась сама, дралась и кусалась, боролась, как могла. Пройти мимо было бы предательством самой себя.       С мужской частью французской делегации они встречаются на вымощенном камнем берегу моря. Лу коротко посвящает Иво с Кеем в подробности их похода по магазинам — Даниэль, уже собранная и улыбчивая, поджимает губы, когда дело доходит до деталей про приставшего к ней мужика.       — Отсутствие разделения на чистых и псиоников не спасло Турцию от высокого уровня проституции и секс-траффикинга, — Иво заглядывает Даниэль в глаза, проверяя, в порядке ли она, — поэтому не ходите поодиночке. Минимум вдвоём, лучше с нами.       Лу опирается на резной заборчик, отделяющий сушу от моря. Прохладный ветер обдувает её фигуру, принося покой. Турция пахнет по-другому: тепло, сладко и свободно. Лу думает, как было бы круто, если б она умела летать. Если б могла подняться в небо и парить над морем, как это делают наглые крикливые чайки. Кей останавливается рядом, тепло улыбаясь Лу, — она возвращает ему улыбку и, чуть подумав, прижимается к плечу, кривовато обнимая.       — Красиво.       — Мне тоже нравится.       — Мем видела?       Лу хихикает.       — У нас обратка.       — Ну да, побрюзжать ещё успеем.       — Когда бумажки перекладывать будем. — Лу водит рукой в воздухе на фоне тёмно-синих волн. — С угла на угол.       — С угла на угол.       — Уже хотите на пенсию? — Иво присоединяется внезапно, заставляя Лу вздрогнуть от близости звучащего голоса; впрочем, от плеча Кея она отлипать не спешит.       — Он обещал мне, что, когда мы станем тебе ненужными, ты отправишь нас в офис бумажки перекладывать. И заставишь кучу документов о неразглашении подписать.       — Верно.       — Вот. Звучит скучно само по себе, поэтому мы заранее придумываем приколюхи.       — Лу собирается кошмарить коллег, — беззлобно сдаёт её Кей, прижимаясь щекой к макушке.       — А ты ротик-то попридержи закрытым, а то и за тебя возьмусь.       Он смеётся — Лу кожей ощущает исходящие из грудины мягкие толчки. Иво тоже улыбается, приваливаясь к заборчику поясницей.       — В ближайшем времени я не рассматриваю вашу отставку, так что времени на подумать у вас более чем достаточно.       Лу нарочито уныло поджимает губы. Она, конечно же, не хочет уходить — вообще не представляет, как сможет теперь оставить Иво без защиты. Даже когда они выходят в свет как пара, Лу подсознательно остаётся начеку. Привычка, как у собак Павлова, чтоб её.       Ночью Турция красива и не так многолюдна. Стамбул замирает, притихает, словно проваливаясь в сон вместе со своими жителями. Лу помнит, какая огромная толпа народу была тут днём — и это удивительно. Круглосуточных магазинов немного, урн, куда можно кинуть выкуренный бычок — ещё, блин, меньше. Лу честно несёт его в руке, пока, наконец, не натыкается на покорёженную мусорку. Иво открывает перед ней дверь, пропуская сначала в отель, а затем и в номер. Включает настольную лампу и свет над кухонным гарнитуром. Вот же затворник. Лу не то чтобы обожает яркий свет, но любовь Иво к полумраку какая-то нездорово-фанатичная. Лу падает на огромную двуспальную кровать, стряхивая с плеч рубашку, и раскидывается в позе звезды, наблюдая за Иво в перевёрнутом виде.       — Голова заболит.       — Она у меня и так от духоты болит уже.       Иво подносит Лу стакан с соком, бережно помогая подняться. Кровь быстро отливает от головы. Лу вздыхает, замечая в углу комнаты новенький блестящий кондей, но Иво вдруг встряхивает конечностями, будто выходя из анабиоза, едва не заставляя Лу испуганно дёрнуться.       — У меня есть идея, но я не уверен, что она тебе понравится.       Лу заинтересованно подаётся вперёд — всё, что Иво говорит таким тоном, ей заочно нравится. Он вздыхает.       — Здесь есть острова с кристально чистой водой. Прохладной. Мы могли бы…       — Поехали.       — Вставать завтра рано.       — Похуй, поехали.       Он повержено разводит руками.       — Что ж, не знаю, чего я ожидал.       Лу хохочет, засовывая нос в рюкзак, находит купальник, делая вид, что не замечает шокированного взгляда Иво — раз мешок картошки ему бы понравился, то и вырвиглазный купальник из Термитника зайдёт как миленький.       — Ты же тоже будешь купаться?       — Нет, довезу тебя, выкину из катера и поеду обратно.       Лу едва удерживается от того, чтобы громко, смачно цокнуть.       — Какая же ты иногда сука, Иво Мартен.       Он медленно кивает, усмехаясь.       — Спасибо, стараюсь.       Лу кидает в него магазинным мешком с купальником — Иво ловит, улыбаясь шире, и складывает шмотки в небольшую сумку вместе с полотенцем и чем-то ещё. Лу первая вываливается из номера, слыша, как Иво замыкает дверь, забегает в лифт и взбудоражено раскачивается из стороны в сторону, пританцовывая на месте. Ночные приключения — её любимые. Иво, кажется, рад видеть её такой — Лу догадывается, что он готов пожертвовать хоть всей ночью, лишь бы сделать её счастливой. И охладить. Это важнее всяких приключений.       В пристани на зов Иво откликается один конкретный катер. В Нью-Пари нет моря, и Лу удивлённо наблюдает, как Иво снимает долбаный катер с сигнализации.       — Выдали или арендованный?       — Конечно, арендованный. Из бесплатного здесь только улыбки турков, зазывающих тебя купить очередной килограмм клубники.       Лу смеётся — технически, над каждой шуткой Иво, каждым его мало-мальски смешным словом, даже если оно изначально не было сказано смеха ради. Глупо, конечно, а что поделать? Как сказал Иво, у неё там в мозге эти, как их — химические реакции. Будет она ещё этот дурацкий смех контролировать, конечно.       Иво ловко управляется с катером, откуда-то зная, как вести эту махину. Лу засматривается на его крепкие руки, сексуально обхватывающие руль, проступающие под кожей вены, предельно аккуратно закатанные рукава — Иво идеален во всём, что делает и к чему прикасается, но Лу знает, что у каждого человека независимо от его воспитания должны быть недостатки. Лу не пугается таковых у Иво — его личность становится только более объёмной и полноценной, когда Лу удаётся заметить что-то неидеальное в нём. Он красивый, удивительно красивый снаружи и внутри. Иногда Лу боится к нему прикасаться — испачкает ещё. Иво, словно услышав её мысли, оборачивается, оставляя на руле одну руку, и накрывает ладонь Лу второй, мягко поглаживая кожу. Лу тепло и спокойно. Море вокруг приятно шуршит волнами, расходящимися от мотора. Лу откидывается на спинку, разбрасывает руки по сторонам и позволяет волосам касаться воды. Иво кажется более расслабленным, чем в Нью-Пари, и Лу понимает, почему — здесь на него не давят обязанности перед страной и законом, не следят назойливые журналисты, не обязывают вести себя сухо и строго взгляды остальных инквизиторов, равняющихся на него. Здесь, вдали от системы, частью которой Иво давно стал, он может быть самим собой — смеяться чаще, улыбаться шире, чувствовать полнее. Лу нравится наблюдать за ним таким. Она свешивается с бортика, опуская руку в воду, и резко брызгает холодными каплями на Иво. Он от неожиданности аж дёргается, возмущённо смотря на Лу.       — Утоплю.       — Держи карман шире. — Лу замахивается повторно, попадая каплями Иво на лицо, и он мягко, почти беззлобно пихает её ступнёй в щиколотку. — Я тебя в песок закопаю. Останется только голова торчать, пока на солнце не сжаришься.       — Угрожаешь Приору Инквизиции?       — Угрожаешь телохранительнице Приора? — Парирует Лу и довольно ухмыляется, залезая пальцами Иво под штанину, нащупывая косточку на лодыжке. — Он за такое бошки людям откручивает.       — А ты и рада.       — Чего ж мне не радоваться? Приятно, когда кто-то заботится о твоих чести и добром имени.       У Иво в глазах — этих чёрных, невероятно опасных безднах — столько тепла, что у Лу сердце заходится, не выдерживая натиска его чувств. Она вновь откидывается на бортик, свешивая руки в воду, и наблюдает за Луной, освещающей им путь. Вода спотыкается о ладонь, расходится на две маленькие волны, кристаллами брызг рассыпаясь по тёмно-синей глади и рубашке Лу. Принцевы острова показываются спустя несколько шуток и филигранных подъёбок. Лу выпрыгивает из катера и шлёпает по песку, уходя за дерево переодеваться. Иво просто снимает штаны с рубашкой, складывая форму идеальными квадратами, и остаётся в купальном костюме. Лу, конечно, не надеялась увидеть его в тоненьких плавках, но чтоб настолько закрыто? Лу небрежно скидывает вещи в кучу к сложенным Иво, не обращая внимания на его недовольный выдох — если она всё-таки собирается остаться с этим человеком дольше, чем на одну ночь, ему придётся привыкнуть к неидеальности и лёгкому творческому бардаку вокруг. Иво разглядывает её — точёную, крепкую фигуру, рельеф мышц, существующий благодаря регулярным тренировкам, грудь, выглядывающую из полоски на лифе и задницу, обтянутую высокими плавками. Лу поворачивается к нему, раскидывая руки в стороны, явно красуясь. Не зря же она мучила Йонаса, верно?       — Цвет вызывает у меня желание сощуриться, но ты сама — прекрасна.       Лу хихикает, подскакивая ближе, насыпает песка Иво на ступни и складывает руки ему на предплечья.       — Я специально выбирала поярче.       — Думала, не замечу?       — Знала, что заметишь. Хотела, чтобы ты кривился каждый раз, когда смотришь, но всё равно продолжал смотреть.       Иво кивает, аккуратно, почти невесомо опуская ладони на голые бока Лу и проглаживая большими пальцами впадины между рёбрами. Она неосознанно задерживает дыхание, втягивая живот, когда касания спускаются к тазовым косточкам и рисунку пресса.       — Что ж, у тебя вышло ровно то, что ты задумывала.       — А у тебя там что?       Лу тянет за молнию на груди, расстегивая купальный костюм Иво, но он перехватывает её шаловливые ручонки, качая головой.       — Ты хотела охладиться? Иди.       — Жадина. Я была в секунде от того, чтобы увидеть голую Инквизицию!       — И получить выговор.       Лу шлёпает по песку, подходя к кромке воды, мерно колышущейся на лёгком ветру. Ногам холодно, но Лу ступает дальше, надеясь, что это с непривычки.       — Только грозишься. Сколько на моём счету уже выговоров?       Иво становится рядом, бегло проходясь касанием по линии её позвоночника. Лу вздрагивает.       — Много.       — И когда выговаривать собираешься?       — Как в отставку выйдешь. Принесу тебе всё в письменном виде, каждый отработаешь. Стопка внушительная выйдет, на десять лет вперёд хватит.       Лу хохочет.       — Поминутно распишешь, где и когда я соснула хуйца?       — Что?       Лу оставляет его вспоминать мем и в несколько резких шагов заходит в море по пояс. Холодная вода впивается в конечности острыми иголками, и Лу, ойкнув, так же быстро вылетает на берег, переступая с ноги на ногу в попытках согреться после крио-шока. Иво наблюдает за ней с иронично приподнятой бровью.       — Когда я говорила про охладиться, я не имела в виду замерзнуть нахер!       — Вода тёплая.       — Хуёплая, иди сам попробуй!       Иво безмятежно заходит в воду, погружается до самых плеч, даже не дернувшись. Лу сощуривается, стуча зубами, — ветер хоть и лёгкий, но мокрую кожу обдувает с лихвой, заставляя её покрыться крупными мурашками.       — Ты согреваешь себя!       Иво неопределённо дёргает головой, скрывая улыбку. Лу возмущённо тычет в него пальцем.       — Это нечестно, слышишь?       — А мы играем честно? — Он ухмыляется, разводя руками в воде, как медуза, бултыхающаяся на поверхности. — Подойди.       — Я околею!       — Доверься мне, Лу.       В голосе у Иво проскальзывает неподходящая ситуации серьёзность. Лу смотрит на него всего мгновение не решения ради, — она давно всё решила — а просто фиксируя в голове картинку Иво, стоящего в море, отражающем лунный свет. Холодная вода кусает за ступни — Лу неуверенными шагами приближается к Иво, принимает протянутую руку и тут же ощущает, как тепло прошибает подмёрзшее тело, разогревая конечности, заставляя кровь бегать по венам быстрее, а мозг — усиленно создавать новые нейронные связи. В памяти всплывают давно забытые образы из раннего детства, Лу внезапно думает, что если в их мире есть неотмеченные псионики, Маттиас мог соврать насчёт своей чистоты — как, впрочем, и Иво.       — Лу?       Она поднимает на него взгляд, встряхивая головой — в воде и правда больше не холодно, но излишний мыслительный процесс и чрезмерно стучащее сердце хотелось бы отключить хотя бы сейчас.       — Прости, задумалась.       — О чём? — Иво осторожно приобнимает её, не убирая рук с тела. Лу ухмыляется.       — О том, что хочу поцеловать тебя, как в тех глупых сопливых фильмах.       Она хватается за плечи Иво, подпрыгивая — с трудом из-за плотности воды — и обвивая его торс ногами. Иво не остаётся ничего, кроме как придержать её, уложив руки на ягодицы. Лу только рада такому раскладу. Она нежно обнимает его лицо ладонями, заглядывает в глаза — чернота блестит серебром луны, переливается красотой того, что Иво зовёт любовью, только для Лу. Она касается его губ своими, лезет языком в рот, не встречая сопротивления — только податливость и ответное желание, так похожее на её собственное. Иво перехватывает её под задницу одной рукой и ползёт второй вверх по спине — следом за пальцами остывают следы инородного тепла, подпитывающие Лу, не дающие ей замёрзнуть в холодном ночном море. Это всё выглядит, как чёртова сказка — ещё год назад Лу и подумать не могла, что поступит в Корпус, а после её заметит кто-то настолько властный и важный, как Приор Инквизиции. Не то чтобы она не приложила к этому дохрена усилий, но разве бывает вот так? Всё складывается слишком хорошо, и Лу пугает отсутствие палок в колёсах — ей никогда не было легко жить.       — Не думай, — строго шепчет Иво, отрываясь от её губ и заглядывая в глаза — достаточно взволнованно, чтобы Лу вернулась из мыслей в реальность.       — Легко тебе сказать.       — Нет, но я знаю, о чём говорю. Не думай, Лу.       Она ёрзает у Иво в руках, поджимая губы. Как тут отключить мозг, когда тревожность трубит в противный рог каждый раз, стоит Лу почувствовать себя защищённо и счастливо. Иво кривится и вдруг ухмыляется — Лу не успевает спросить, чего он там внезапно придумал, как улетает в воду с лёгкой приорской руки. Жмуриться необязательно, вода и правда кристально чистая. Лу выныривает, отплёвываясь от той, что затекла в рот, и возмущённо воззревается на Иво, забывая всё, о чём думала. Что ж, надо отдать ему должное — способ и правда действенный.       — Ах ты к… — Лу не договаривает, вновь проваливаясь под воду, когда не нащупывает дна. Судя по эху с поверхности, Иво смеётся, хватая её за локоть и бережно вытаскивая к себе. — Ты!       — Прошу прощения. Подумал, что так будет эффективнее.       — Ах эффективнее! Да я тебе!       Иво уворачивается от летящей в него ладони, заныривая на дно. Лу чувствует, как с исчезновением его рук с тела уходит и тепло. Она шлёпает ладонь ему на плечо и плывёт следом, присасываясь к этому странному теплу как к обогревателю.       — А на расстоянии оно не работает?       Иво качает головой.       — Только через прикосновение.       — Поэтому Викарий тебя лапает постоянно?       Он тяжело вздыхает, оставляя очередной вопрос без ответа. Лу отпускает его, когда он просится сплавать один, и тоже заныривает, разглядывая подводный мир. Днём, конечно, видно было бы ещё лучше, и вода стала бы прозрачно-голубой, но Лу не жалуется. Сейчас здесь, по крайней мере, никого, кроме них, нет. Она видит море, плавает в нём — настоящем, не искусственной проекции, ванне или бассейне. Это тоже кажется чем-то сюрреалистичным, как и виднеющаяся вдали Турция с сердцем в Стамбуле. Лу знает, что вскоре они вернутся туда и снова будут говорить о работе, носить унылые маски на лицах и держать субординативную дистанцию, а пока она может дёрнуть Иво за волосы или поцеловать его в мокрые солёные губы, и ей ничего за это не будет.       Иво выходит из воды первым, стряхивая тяжёлые капли с длинных чёрных волос. Лу аккуратно подкрадывается, ждёт, когда Иво потеряет бдительность — если бы на его месте был Кей, почувствовал бы её коварный замысел ещё на подлёте. Веса натренированного тела хватает, чтобы снести Иво с ног и уронить в прохладный песок. Он тяжело охает, машинально ловя Лу за бёдра, и сверкает злостью из-под длинных ресниц, сощуриваясь.       — Это месть, я верно понимаю?       — Верно.       — Мстительная, сумасшедшая женщина.       — Как мы заговорили. Тебе не нравится?       Иво вздыхает, уже не заботясь о том, как много песка у него теперь в мокрых волосах.       — Позволил бы я тебе спокойно восседать на мне в таком случае?       Лу игриво вздёргивает бровь, мягко ёрзая на его бёдрах. Иво стискивает челюсти — тепло резкими толчками вливается через ладони на пояснице во всё тело. Лу мимоходом думает, что Иво ведь и правда сожжёт её, если она будет чрезмерно выёбываться. Встречный вопрос на повестке дня: ну а как ей не выёбываться, когда это чуть ли не единственное, что может вывести Иво на яркие эмоции? Ей что, молчать? Невозможно.       Иво бережно стряхивает её с себя и вновь идёт в воду смыть с тела песок. Лу заходит следом, прилипая к спине примирительными объятиями, заставляя Иво замереть и устало, покорно выдохнуть, а затем помогает ему вымыть из густых волос песчинки. Она ещё некоторое время бултыхается в воде, вытягивается на поверхности и смотрит в тёмное звёздное небо, не думая ни о чём. Ей хорошо, спокойно и так приятно-радостно, что сердце, кажется, бьётся через раз. Тело привыкает к холоду — ну, Лу думает, что привыкает, пока Иво не начинает настойчиво звать её с берега, успев переодеться в форму.       — Ещё чуть-чуть!       — У тебя губы уже синие, Лу.       — Ты как оттуда увидел?       — Знаю. Выплывай.       Иво заматывает её в полотенце, которое заранее взял в руки. Маленький, почти незначительный жест заботы заставляет Лу широко улыбнуться и нырнуть за дерево стаскивать мокрый холодный купальник. Соски твердеют от холода. Лу не утруждает себя лифчиком, просто натягивая топ, и замечает, что Иво смотрит — пусть, Лу приятно подразнить его выдержку и посмотреть, насколько собранности Приора Инквизиции хватит рядом с ней. Он вообще молодец, долго держится. Год? Если считать Корпус, получается год. Лу несколько страшно от мысли, что она так давно встроена в церковную систему и чувствует себя вполне комфортно, играя самый прилежный и крепкий винтик. Впрочем, для Иво никого играть не нужно — она ему нравится взбалмошной, молодой оторвой, девчонкой, знающей, как и что сказать, чтобы заткнуть церковников за пояс, не повредив репутацию Приора. Лу подходит, непривычно молчаливая и тихая, утыкается Иво в грудь и замирает. Он обнимает её, касаясь тёплыми ладонями лопаток, прижимается щекой к макушке и тихо вздыхает. Иногда тишина громче любых слов. Лу знает, что когда-нибудь придётся признаться, — ему и себе — но пока Иво не требует ничего произносить вслух, Лу не спешит сдавать последние позиции, окончательно признавая поражение.       По дороге обратно Лу, нагонявшаяся и утомлённая холодной водой, дремлет, не замечая, как Иво бережно укрывает её пледом. Звёзды на небе ярко, задорно перемигиваются, смеясь над шутками Луны — та сегодня особенно дерзко подначивает два влюблённых сердца.       Второй день рабочей поездки оказывается более официальным: Али Кайя с религиозной главой сопровождают их в главную мечеть в качестве почётных гостей. Внутри — ни одного изображения Аллаха. Али Кайя объясняет это тем, что в их веровании очень ревностно относятся к идолопоклонничеству — точнее, к недопустимости этого феномена. Лу вспоминает слова Иво о молитве, обращённой к ней, и усмехается украдкой. Иво это, впрочем, замечает и одаривает Лу таким строгим взглядом, что она мгновенно перестаёт улыбаться. Они останавливаются на балконе, поднявшись через отдельную лестницу, — внизу мужчины касаются лбами пола в искренних молитвах. Лу негромко и несколько бестактно спрашивает, не волнует ли их Аллаха существование Единого.       — А в чём же противоречие? Бог един для всех. У него много имён, к нему обращено множество молитв на самых разных языках, но главное — чистота веры. Аллах и есть Единый. Единый бог для всех.       Мечеть по внешнему виду Лу нравится больше, чем храмы, посвящённые Единому, а вот покрытые женщины и в общем дресс-код этой религии не особо импонирует. Их прогулка продолжается не менее официальным обедом в одном из стамбульских ресторанов: Лу больше ни с кем не огрызается — впрочем, никто вокруг и не решается шептаться. Вечером Али Кайя прощается с ними, и Лу запрыгивает в забавный красный вагончик, мчащийся по пешеходной дороге — единственный транспорт, разрешённый в таких местах. Отдаёт доштормовой стариной. Лу сходит на неизвестной улице, идёт вглубь, разглядывая обшарпанные, но всё ещё удивительно пёстрые домики — они явно заходят в неблагополучный район, увешанный постиранными шмотками, усеянный мусором, лужами странного цвета и бегающими чумазыми детьми. Даниэль предлагает вернуться, но Иво отрицательно качает головой — хочет, чтобы Лу увидела турецкий Термитник? Для неё это всё не ново, разве что технологий в Турции поменьше и выглядит всё так, будто шторма и не случалось. Метка на запястье напоминает об обратном. Мимо проходит красивый худой паренёк — Лу замечает на его коже то же клеймо и останавливается, не отводя взгляд. Он смотрит в ответ и вдруг улыбается — грустно, так отчаянно-тускло, что у Лу сердце от боли сжимается. У них всех одна судьба: быть изгоями среди тех, кому повезло оказаться чистыми.       — Будет попить?       Лу непонимающе хмурится, оборачиваясь на свою группу — не помнит, чтобы у кого-то из них была вода. Паренёк тихо усмехается и жестами показывает то, что пытается сказать.       — Дым. Сигарета.       — А, блин. Будет. А почему попить?       Он улыбается её почти безакцентному турецкому.       — Потому что на попить и покурить — один глагол.       Лу протягивает ему сигарету, прикуривает. Парень обхватывает фильтр грязными руками — Лу замечает черноту под ногтями, давнишние мозоли и сбитые костяшки, вздыхая. Ей нужно быть более беспристрастной, холодной, безразличной. Она бы и дня не выжила на позиции Приора Инквизиции — любого руководителя, имеющего дело с жизнями людей и распоряжением их судьбой.       Ночью Лу просыпается от странного звука — он будит её уже второй раз. Иво сонно приподнимается на подушках, оглядывая Лу на предмет страха в глазах: кошмара, приснившегося у него под боком.       — Что это за хрень?       — Азан. — Хриплым ото сна голосом поясняет Иво. — Призыв к молитве.       — Они молятся даже ночью?       — Да.       — А спать когда?       Иво улыбается, мягко проглаживая хмурость между её бровями.       — В промежутках. Воды?       Лу качает головой, падая обратно на подушку. Спокойствие какое-то картонное — Лу отчего-то понимает, что у Турции красивая обложка, но абсолютно не известная ей изнанка. Тревожность подкатывает к горлу, бьёт ознобом. Лу вслепую нашаривает ладонь Иво, и он, больше чувствуя, чем зная, притягивает её к себе, бережно обнимая. Лу всё ещё без понятия, как спать в обнимку, но в его руках хотя бы не так страшно от масштабов этого мира — и пиздеца, скрывающегося за ним.       Завтракают шекерпаре — Лу впихивает в себя целых четыре миндальных печенья, заливает всё это чаем, естественно, отдельно, чтобы турки не косились на неё с неодобрением. За ними пригоняют такие же дорогие машины. Лу вызывается за руль спорткара, отпихивая Кея, почти севшего на водительское по той же причине — тачка настолько крутая, что её хочется поставить дома и любоваться, пока глаза не ослепнут. Мотор приятно рычит, машина разгоняет удивительную скорость — в окнах мелькает оживлённый Стамбул и море. По-прежнему спокойное, искрящееся в свете солнца. Лу бы хотела, чтобы в Нью-Пари тоже было море — чисто ради медитаций на берегу. Она находит большое скопление воды, шуршащее волнами, невероятно успокаивающим.       Официальная часть саммита включает себя переговоры за овальным столом — глав государств всего трое, по крайней мере тех, про которых Лу известно, и их доверенные лица. Лу с Кеем пускают в зал вместе с журналистами, настраивающими тяжёлые камеры на штативах. Они привычно замирают у Иво за спиной, вставая так, чтобы обозревать все уголки зала и каждого находящегося в нём человека.       — Али Кайя чрезмерно напряжён, — замечает Кей. Лу смотрит на турецкого лидера — он наклоняется к главе их религиозной коммуны, быстро о чём-то шепча. Она кивает. — Но пока тихо.       — Пока.       Саммит, впрочем, проходит максимально гладко: обсуждаемые темы Лу кажутся порой тяжёлыми для восприятия из-за обилия специальной терминологии, но всё равно какими-то поверхностными — всё это можно было бы обсудить по телефону, и четырёхчасовой перелёт кажется бессмысленным, если только это не дань уважения выжившим соседям. После небольшого перерыва разговоры продолжаются. Иво держится строго и холодно, больше слушая, чем говоря, но каким-то образом остальные всё равно дожидаются именно его вердикта, его одобрения. Какая же на самом деле власть находится в руках у этого человека?       По прошествии нескольких часов саммит подходит к концу, и Али Кайя торжественно объявляет продолжение банкета в более неформальной обстановке его резиденции. Двигается он, впрочем, не к выходу — следом идёт Иво, и уже возле больших резных дверей из настоящего дерева вдруг командует охране остаться в главном зале. Лу хмурится.       — Месье Мартен, Вы уверены?       — Более чем. Мне нужна исключительная приватность, мадемуазель Рид, в сопровождении нет необходимости.       Али Кайя приветливо ей улыбается.       — Я гарантирую абсолютную безопасность Приору французской Инквизиции на своей территории, не волнуйтесь.       Лу ничего не остаётся, кроме как послушаться. Двери закрываются у неё перед носом. Лу знает, что там — разгадка ко всем тайнам, окружившим её в темноте. Там свет, проливающийся на секреты, хранимые теми, кто не готов говорить из страха, жадности или простой осторожности. Лу бросает Кею короткое «я щас» и покидает зал, держа в голове стену, в которой наверняка должны быть двери в малый зал. Она всего лишь немного подслушает — что может пойти не так? Не убьют же её за это. Не убьют?..       Пустой коридор, пёстрый от ковров, мозаики на стенах и резных арок, являет сразу несколько дверей. Лу прислушается к каждой по очереди, пока не слышит знакомый приглушённый голос. Акустика хорошая — если поднести ухо к косяку, можно разобрать слова. У Лу сердце в груди бухает так громко, что в первые несколько мгновений она слышит только пульсацию в висках.       — У нас заканчиваются блокаторы фертильности, месье Мартен, а те образцы, что производят наши лаборатории, имеют слишком много побочных эффектов. — Лу поражённо выдыхает, пытаясь осознать, что услышала. — Женщины испытывают проблемы с мочеиспускательной системой и аппетитом, у мужчин наблюдается повышенная склонность к импотенции.       Слышится шорох бумаг. Лу прижимается к двери посильнее, придерживая себя рукой, уцепившейся за косяк.       — Вам не удалось воссоздать отправленную нами формулу?       — Увы, наши лаборатории и вполовину не так хороши, как французские.       — Перевозка готовых образцов будет проблематичной.       — К сожалению, я не вижу иных выходов.       — На какой срок хватит имеющихся в наличии блокаторов? — Голос Иво холодный и серьёзный — привычный для рабочих моментов.       — Месяц-полтора, не больше.       Следует небольшая пауза. Шуршит ручка по бумаге.       — Я обеспечу транспортировку, Али-бей. Что с теми, кто резко прекращает принятие блокатора?       — Внематочная беременность, мертворождение, многочисленные патологии плода. Такие дети не проживают много. Вот, здесь все результаты экспериментов.       Лу слушает новую паузу с таким звоном в башке, будто та обезьянка из мемной картинки сотрясает её мозг ударами в тарелки.       — Понятно. Продолжительная блокация необратима. Жаль. Что с подопытными?       — Ликвидированы.       Лу ожидала услышать обсуждение чего угодно, но только не очередной лжи Церкви касательно псиоников. Вся их политика построена на тотальном вранье, и ради чего? Чтобы униженные и оскорблённые не смели поднять головы к небу? Лу стискивает зубы. Ей противно — от Церкви, Иво, всей блядской системы и людей, поддерживающих зверства над отличающимися от остальных. Страх породил ненависть, а та — власть. Всё давно прогнило. Здесь не за что бороться.       — Мы подготовили детей — здоровые, не отстают в развитии, социализированы. От родителей оторваны.       — Пси?       — Пока не проявляли. Должны?       — Посмотрим. — Скрипит стул — Лу догадывается, что Иво откинулся на спинку. — Посмотрите. Вы. Я не стану их забирать.       — Но Викарий…       — Али-бей, я не стану их забирать. На переговоры приехал я, решения выношу тоже я. Спрячьте их. Чем лучше спрячете, тем дольше проживёте. Это не моя Вам угроза, а предупреждение от человека, знающего, что следует за непослушанием пред Единым. И не ищите новых родителей для зачатия. Существование таких детей ставит под угрозу наше с вами. — Стул вновь скрипит, шкрябает по ковру ножками. — Вы представляете себе, что произойдёт, если псионики узнают правду?       — Революция. Низы взбунтуются.       — Верно. Кровавая революция. Погибнет слишком много людей. Воссоздаваемой популяции от чистых и нестабильных достаточно. Нам не нужны такие качественные риски ради количества.       — Позвольте не согласиться, месье Мартен. Мир испытывает острую нехватку кадров.       — Значит, усильте пропаганду через партнёрский контроль. Обеспечьте комфортные условия для будущих родителей, назначьте выплаты за каждого рождённого ребёнка. Сделайте так, чтобы чистые хотели воспроизвести себе подобных. Обойдёмся стабильным геномом.       Тишина, последовавшая за точкой в монологе Иво, разбавляется звонким стуком чашек и журчанием воды — вероятно, чая. Лу бы не стала пить что-то в приватной обстановке с властным мужиком, не проверив перед этим, нормальный ли напиток.       — Я буду с Вами честен, месье Мартен: иногда мне кажется, что, знай псионики правду о своей фертильности изначально, нам бы успешнее удалось сгладить разрыв в социальном аспекте. Не считайся они «бесполезными», мы бы…       — Я понял, что Вы имеете в виду, Али-бей. Я думал о том же. Вероятно, Вы правы. И всё же мы не знаем, на что способны такие дети. Возможно, геном стал бы ещё более нестабильным, и мы встретили бы вторую волну шторма, а та, уверен, выкосила бы оставшуюся популяцию людей подчистую. Пока единственный реальный вариант — не допускать возможность зачатия псиониками детей и работать над их интеграцией в общество другим путём.       — Например?       — Причина плохого отношения не «бесполезность», Али-бей, а страх. Его возможно искоренить. Псионики должны заработать лояльность к текущему обществу и показать, что они не опасны для чистых. В таком случае те пойдут им навстречу. Вы подготовили стратегии развития их рабочих отраслей, о которых я Вам говорил?       — Конечно.       Опять шуршат бумаги. Лу устаёт стоять, но любопытство, завязанное на жажде узнать правду, не даёт ей отойти от двери.       — Неплохо. Добавьте побольше престижных профессий. Чем больше псиоников будет на виду у уважаемых чистых, тем лучше. Пусть выслуживаются.       — Да, месье Мартен. Вернёмся к правде: недавно один человек из Прибалтийского Содружества вылез за Периметр и попытался связаться с людьми поблизости. Греция ответила.       В повисшей тишине раздаётся тяжёлый вздох.       — Оба устранены?       — Конечно. Только…       — Есть истина, которую лучше не знать, милая, — шёпот звучит у Лу над ухом, и она так резко отскакивает от двери, что едва не ударяет по ней мыском ботинка. Пожилая турчанка мягко, доверительно улыбается — Лу переводит дыхание, пытаясь не слишком громко глотать воздух, и замечает в потускневших от времени глазах грусть. — Она причиняет лишь боль. Тянет жилы. Зачем ты себя мучаешь?       Лу ощущает прикосновение к предплечью — у турчанки с доброй улыбкой на запястье красуется знакомое клеймо. Лу и без особых размышлений может сказать, что у неё пси-эмпатия.       — Разочарование убивает.       — Они врут нам!       — Знаю. Стало ли тебе легче от правды, ханым-эфенди?       Лу поджимает губы, почему-то не сбрасывая чужую руку. Турчанка склоняет голову набок и бережно гладит её по щеке; жест до жути материнский. Лу сглатывает колючий ком в горле.       — Мечущаяся чистая душа. В тебе есть доброе сердце, причиняющее боль, грешное желание, убивающее изнутри, руки, разрушающие частицу Аллаха, праведный огонь, выжигающий внутренности, кошмар, преследующий по ночам, и тоска, хоронящая тебя заживо. Как держишься ты, милая? Как слушаешь то, что уничтожит тебя?       — Что вы…       — Иди. Иди, пока не поздно. Не спрашивай, не требуй. Ты уже под защитой. Пока оно живёт в тебе, страстное, необъятное — иди и не оборачивайся. Это единственное, что спасёт тебя от боли, милая ханым.       Лу смаргивает слёзы. Турчанка мягко толкает её в плечи, заставляя сдвинуться с места и поволочь тяжёлые ноги по коридору обратно в бесконечные залы навстречу Кею. Лу растирает лицо, пытаясь не смазать макияж, — бодрится, как может, потому что Кей не должен учуять от неё бушующие эмоции. Лу оборачивается лишь единожды: турчанка кивает ей на прощание и уходит в противоположную сторону, исчезая в тени коридоров. Доброе сердце заходится острой болью. Что она может — крошечное пятно на человечестве, клякса, которую они бы предпочли стереть?       Иво показывается спустя полчаса; Лу держится на расстоянии, и он замечает это сразу, хмурясь. Узкая ладонь тянется к ней, когда журналистские морды исчезают с горизонта, но Лу ловко огибает конечность Иво, открывая перед ним дверь в машину. Она чувствует себя роботом, выключенной оболочкой человека — где-то там, глубоко внутри, заперлась за тысячью дверей маленькая доверчивая девчонка, плачущая о всей несправедливости их жестокого мира. Лу не плачет. Идеально выдерживает афтепати, ходит за Иво мрачной тенью, пока он заводит праздные беседы с иностранными коллегами и местными важными хмырями. Кей единожды окликает Лу, когда она совсем уж заметно убегает в себя. Приходится встряхнуться, прикусить язык до боли, отрезвляя себя. Как может она молчать? Как может не спрашивать? Её крест истекает кровью и болью, но Лу должна нести его до конца, чего бы ей это ни стоило. Проклятая душа, покорёженная судьба. Таких, как она, тысячи с разницей лишь в том, что теперь ей известны мировые тайны. Соглашение о неразглашении конфиденциальной информации, подписанное перед вступлением в должность телохранителя Приора Инквизиции, мелькает перед глазами, пульсирует неоновой картинкой в мозгу. Лу может рассказать Кею — а ещё прижать Иво. Плевать, что он сделает в ответ. Лу не готова слепо доверять человеку, даже понимая, что не может дать такое же доверие в ответ. Поразительная эгоистичность. Чей грех больше: её или Иво? Лу уверена, что не будет гореть в Аду — её даже туда не пустят.       Обратно едут в неуютной тишине. В отель поднимаются так же. Лу заходит в номер следом за Иво, сразу отправляясь в душ. Спустя час вылезает из кипятка, разжижающего мозги, и долго стоит напротив зеркала, смотря в усталое, осунувшееся лицо. Правду говорят — жить в неведении легче. Спокойнее. А будучи дураком — вообще кайф. Лу не дура. Наглая, может, и чутка бестактная, но не дура. Чувство самосохранения у неё, правда, отбито — это Лу понимает, вылетая из ванной и находя Иво в кабинете за какими-то бумагами.       — Лу? Что случилось?       — Почему думаешь, что что-то случилось?       Иво дёргает головой — как-то нервно, резковато.       — Вижу. Ощущаю. Поделишься?       Она иронично кривит рот.       — Если ты поделишься со мной. Я тут недавно проезжала мимо Судвиля, смотрю, знакомый пацанёнок гуляет, белобрысый тот, Эдман. А я остановись и поздоровайся с ним, так, для приличия. Знаешь, проверить, будет ли он опять плакать, смотря на мою метку. — Лу выдерживает паузу, неотрывно глядя Иво в глаза: черты его строгого лица становятся острее, под скулами сгущаются тени. — Вспоминая, что его родителей-псиоников убили после того, как они дали ему жизнь.       Иво встаёт из-за стола, откладывая дорогую ручку к недоконченным листам документов. От его фигуры исходит опасность, ощутимое давление, но Лу не боится — если он убьёт её, что ж, это сильно упростит ей жизнь.       — Это правда, Иво? Псионики могут иметь детей, но Церковь намеренно травит нас, чтобы властвовать? Как именно? Через синтетическую еду?       — Лу, ты не понимаешь, что пытаешься выведать.       — Или нет, подожди, тогда это не называлось бы блокаторами фертильности. Вместе с тестами на генетическую чистоту, да? Руку засовываешь, а эта блядская махина впрыскивает в кровь яд, заодно и геном тестируя. Так, Иво?!       — Ты подслушивала.       — Обогащалась информацией. Я всё равно не жилец. — Лу разводит руками, отчаянно, болезненно усмехаясь. — Без фертильности моё существование бессмысленно. Завтра Церковь во главе с тобой примет новый закон, и псионики лишатся последних человеческих прав, став вашими рабами, и вокруг якобы не будет никого, кто мог бы помочь. Удобно, нечего сказать.       Иво злится — хотя нет, он в ярости. Лу не сдвигается ни на сантиметр, когда он приближается, нависая голодным коршуном, с вызовом заглядывает в чёрные глаза — глубокая бездна готова поглотить её с костями не прожёвывая.       — Чем же вас так пугают наши дети, м? Они сильнее, чем обычные псионики?       — Замолчи, Лу. Эта информация тебя не касается. Я предупреждал…       — Что меня убьют? Так давай! — Лу перехватывает его ладонь и кладёт себе на грудь, прямо по центру, поверх заходящегося болью сердца. Иво кривит губы, и на дне его глаз отражается похожая боль, смешанная с отчаянием. — В чём проблема?       — В том, что угроза не во мне.       — А в ком? Скажи, в ком, Иво! Я твоя телохранительница, это моя юрисдикция — знать обо всех угрозах, окружающих тебя.       — Не твоя. Ты нагло суешь нос не в своё дело, приходишь с претензиями, думая, что я буду молча выслушивать их. Это недопустимо.       — Опять попытаешься уволить меня? Окей, давай.       Иво отшатывается, отнимая руку от груди Лу. Она, впрочем, успевает почувствовать толчок обжигающего тепла, коснувшегося сердца. В душе бушует столько неуёмной злости, столько спрятанных эмоций, замолчанных истин, любви, крошащейся на куски уколовшим вдруг недоверием. Между ними снова стена — как тогда, в самом начале. Лу ощущает себя более чем безопасно.       — Прекрати эти манипуляции.       — Скажи правду.       — Ты хочешь правды? Хорошо, слушай! — Иво вдруг подходит к ней, гневливо впиваясь взглядом в лицо — Лу непривычно видеть его таким: по-плохому распалённым, разозлённым конкретно на неё, без тени тепла на лице. Иво её не трогает, хотя Лу всё равно машинально дёргается от взметнувшейся ладони, и он поджимает губы, замечая это. — Знаешь, кто уже третий год продвигает идею о нецелесообразности Стены? Я. Кто открыл подразделение псиоников в Корпусе? Не поверишь, тоже я. Кто прячет чёртовых детей от обезумевшего старика, поставившего своей целью собрать самую лояльную в мире армию? Ух ты, опять я. Кто пытается прекратить тайные лабораторные исследования фертильности и пси-способностей псиоников, в ходе которых их чуть ли не на органы разбирают, сама догадаешься?       Лу сглатывает кислую слюну, всё-таки делая шаг назад — Иво подобрался к ней слишком близко, и его давящий тон вызывает у Лу отчётливое желание закрыться, сбежать, отгородившись от злых ноток в голосе. Иво клацает зубами, встряхивая сжатыми в кулаки пальцами.       — Я не могу иметь детей.       — Не можешь. А хотела?       — Нет. Смысл в выборе, который Церковь у меня отняла, когда решила сделать второсортным отребьем! Наличие выбора делает нас людьми.       — Хорошо, у тебя его нет, что дальше? Расскажешь об этом всем, чтобы в итоге оказаться головой в петле?       Лу кривится. Дыхание сбивается от обилия боли: если бы у неё не было уязвимого места в виде особенной симпатии к Иво, его слова не оставляли бы такие глубокие борозды на сердце. Судя по лицу, искажённому злостью и невысказанным волнением, обращённым в раздражение, Иво недалеко ушёл от Лу.       — Ты понятия не имеешь, до чего так упёрто пытаешься докопаться. Думаешь, что узнала всё, хотя на самом деле делаешь поспешные выводы по крупицам информации, ещё и добытой в обход всех правил.       — Да расскажи мне!       — Нет! Я не стану твоим палачом, Лу. — Иво оскаливается, вновь качаясь к ней, подлетая разъярённой фурией и заглядывая в глаза; у Лу от его злости липкие мурашки по загривку бегут. — Но кто-нибудь другой наверняка сможет. И если тебе нужен особый повод, чтобы заткнуться и вспомнить, кем ты являешься, я его найду.       Лу словно вмазывают пощёчину — резко, наотмашь. Она отшатывается, поражённо выдыхая, и испуганно бегает глазами по замершей фигуре Иво. Он выглядит как зверь, готовящийся к прыжку — поймать беспечную добычу в зубы, прокусить лёгкое тельце до крови, убив клыками, вошедшими в сердце. Лу вдруг усмехается — некрасиво, с явно сквозящим отчаянием довольством. Это то, что она так давно пыталась разглядеть за галантностью и обилием заботы — животную опасность, беспринципную холодность, настоящего Иво Мартена, способного идти по головам ради достижения заветных целей. Способного сделать ей больно.       Только себе Лу может доверять. Только сама себя защитить.       Лу покидает кабинет так быстро, будто там остаётся бомба, готовая взорваться в любую секунду. В спину ей прилетает оглушительный звук удара кулаками по столу и звон слетающих с него ручек с папками. Светлые стены, исписанные традиционными турецкими орнаментами, становятся чужими, давят, прибивают к полу. Лу хлопает входной дверью, не помня, как доходит до лифта и оказывается на улице. Вокруг пусто и темно. Волны у пристани недовольно шуршат. Её море больше не кажется родным — по сути, никогда и не было. Весь мир — грёбаная обманка, так почему же слова Иво, его эти глубокие чувства должны стать исключением? Лу идёт куда глаза глядят, не разбирая дороги, пока тьма переулков не поглощает её с головой — вместе с болью, слезами, раздирающими грудь, и трясущимися от перенапряжения руками. Пока ветер не заглушает звуки бьющегося в агонии сердца, сшитого из миллиона разрозненных заплаток. У её мечущейся души нет дома, нет тона — и утром, когда над Стамбулом догорит чёрная заря, её море не залечит пульсирующую рану. Никто не залечит. Лу нашла в классовом враге любовь — и обязательно поплатится за это.