Убить Приора

      Кей на утро смотрит на них как на врагов народа. Лу виновато поджимает губы, но бесстыжая улыбка, вылезающая на её лицо, говорит Кею, что ей ничуть не стыдно. У уборщицы, провожающей их делегацию со шваброй в руке, такой же взгляд. Лу знает, что ни она, ни кто-либо ещё из услышавших весьма однозначные звуки ночью, ничего не скажет — иначе лишится языка, если не жизни. Лу закидывает рюкзак в вертолёт, пока Иво прощается с Али Кайей. Она смотрит на них по-другому, теперь зная множество секретов, и всё равно не может сформировать однозначного мнения касательно всего, что творится в жизни. Никто её, впрочем, и не принуждает. Лу мягко пихает Кея в плечо, шепча, что по приезде у них будет один очень интересный разговор, и он кивает, тяжело вздыхая. «Разговоры» из уст Лу не сулят ничего хорошего, но Кей в любом случае единственный, с кем Лу может и хочет полноценно делиться информацией — всей, которая имеется.       На этот раз Иво садится рядом с Лу и забирает её ладонь в тёплый кокон из своих рук. Лу приваливается к его плечу, прижимается щекой и закрывает глаза, собираясь дремать всю дорогу до Нью-Пари. Кей украдкой улыбается, на что Иво качает головой, но вслух ничего не произносит. Незачем. Пытаться скрыть эмоции от эмпатика — всё равно что врать маме, съел ли ты суп на обед. Бесполезно.       Иво отпускает их на отсыпной и выходной, и Лу предлагает Кею завалиться к нему, чтобы избежать лишних ушей. У Кея, как всегда, охуевшее лицо и слегка механические движения вокруг кружек с кофе — Лу рассказывает всё, что знает, слушает предположения и серьёзные предостережения Кея, соглашаясь с каждым. Им нужно делать вид, что они не в курсе, иначе это плохо кончится и для них, и для Иво, а пожить ещё хочется. Лу остаётся у Кея, не видя смысла ехать домой поздно ночью, и они выстраивают стратегию поведения вместе, закрепляя её примерами: что скажут на такую провокацию, а что на другую, что будут делать, если их схватят и начнут пытать, как будут выбираться из очередной жопы, ставшей последствием излишнего любопытства Лу и их дрянной работы.       Йонас скидывает Лу фотку листовки — в Термитнике затеваются очередные нелегальные гонки. Лу гладит вымытый байк с новыми покрышками, блестящим корпусом и возможностью разгоняться чуть ли не до скорости света. Кто вообще сумеет обогнать её на таком? Ближе к вечеру Лу приезжает на место, обнимается с Йонасом, Томой и Ирмой — Доган с Малой на такие мероприятия не ходят — и вносит свой номер в список участников. Йонас кивает на мотик, стоящий неподалеку.       — Тоже прокатишься?       — А как же.       — Не надейся, что я по-дружески уступлю тебе победу.       Йонас лишь усмехается. Лу приваливается к тяжёлой бочке, раскуривает с ним одну сигарету на двоих и передёргивает плечами — ветер сегодня непозволительно холодный.       — Как свидание?       — Не спрашивай, — Йонас устало отмахивается. В Лу лишь сильнее разгорается интерес.       — Нет-нет, выкладывай! Заодно расскажи, как так вышло, что вы приглянулись друг другу.       — Он мне не приглянулся. Просто так сложились обстоятельства…       — Ага-ага.       — Ты слушать собираешься или только язвить будешь?       Лу виновато поджимает губы.       — Прости, молчу.       Йонас вздыхает. Лу плохо понятны его эмоции — смесь раздражения и воодушевления. Вероятно, Лу бы чувствовала то же самое, позови Маттиас на свидание её.       — Он первый проявил заинтересованность. Скинул мне в личку какой-то тупой мем, я поржал. Слово за слово, начали переписываться. Пару раз поболтали по телефону. Я ему честно сказал, что он меня пугает и доверия особого не вызывает. Он спросил: «А зачем тогда приходишь сюда?». Ну, мол, в клуб к нему. «По работе нашей, понятно же». А он такой: «Мы не работаем сейчас. Ты просто пришёл». По факту, чё, я ж не идиот, чтоб отрицать. «Пришёл и пришёл, хули ты доебался?» — я ему. А он улыбается, паскуда, так, будто уже всё знает. Будто в голову мне залез и всё прочитал, даже то, что я ещё сам не додумал до нормальной мысли.       Лу улыбается — узнаёт Маттиаса. Его проницательности и умению прочитывать людей можно позавидовать.       — В общем, выпили, поболтали ещё чуток, я ушёл. А потом нужна была помощь — косяк мой прикрыть, по работе, короче. Он сказал, что всё сделает. И правда сделал. Спросил только, что я ему взамен дам. Ну я и в шутку ляпнул, мол, на свидание сбегаем, как влюблённые малолетки. А он так вцепился в это моё обещание, прилип как банный лист, ты сама видела. — Йонас трёт лицо, отдавая Лу сигарету, и хмурится. — Касательно самого свидания — всё окей. Посмотрели фильм, пососались, на крыше посидели.       — Звучит очень романтично.       — Да пиздец.       — А что за косяк?       Йонас ухмыляется. Щёлкает Лу по носу, сбивая любопытство.       — Меньше знаешь, крепче спишь.       — О, это мне точно не грозит. — Лу перехватывает его руку и рывком подтаскивает к себе ближе, грозно заглядывая в глаза. — К тому же я в курсе, что тебя хочет Центр. Чё сразу не сказал, что ступень повысил?       — А надо?       — Я говорила вам.       Йонас пожимает плечами.       — Мои пси — моё дело. Не хотел напрягать лишний раз.       — Маттиаса напряг.       — Да под руку попался просто.       Лу кивает, не веря напускной холодности и раздражению Йонаса.       — Ты такой хмурной, когда тебе действительно кто-то нравится. Долго собираешься делать вид, что тебе похуй?       Йонас кривится, отстраняясь от Лу. Пытается защититься.       — Столько, сколько понадобится. Чё пристала вообще?       Лу хохочет, хлопая его по плечу, и оставляет одного подумать над всем, что творится в умной голове. В конце концов Лу тоже долго шла к осознанию своей влюблённости, и торопить Йонаса было бы неправильно. К слову, надо бы рассказать об этом друзьям — Лу думает, как бы помягче преподнести новость, что она теперь встречается с тем, кого им нужно грохнуть. Что она за него сдохнуть готова и защищать будет грудью до последней капли крови.       Мотоцикл под Лу приятно вибрирует, урча заводящимся движком. Она переглядывается с Йонасом, подкатываясь к стартовой линии, оглядывает остальных участников — весь цвет Термитника: разукрашенные, забитые парни и девушки, все в цветастых тряпках, цепях, с видом настоящих отморозков. Лу отлично вписывается. Полуголая девушка выходит на дорогу, крутит задницей под громкие выкрики и машет красным флажком, ожидая свистка от организатора. Лу срывается с места, стоит пронзительному звуку резануть по ушам, и разгоняется сразу до ста. Байк податливо клонится то вправо, то влево на резких поворотах, едва не парит над асфальтом. Адреналин разгоняет кровь по телу. Лу обожает гонки, даже зная, как они опасны. Опасность — её второе имя, любимая сладость, тающая на языке наркотиком. Лу легко выбивается вперёд, проносится по круговой магистрали, съезжая обратно к сборищу зевак, пересекает стартовую черту и начинает второй круг. Сбоку показывается Йонас, держась спокойно и собрано. Лу знает, что он тоже кайфует — у них похожие способы сбросить напряжение и развлечься. Лу помнит, какую чертовщину они творили в детстве: ставили на уши весь интернат, постоянно получали выговоры и наказания, но не переставали сбегать по ночам, курить втихую, лазать по заброшкам и дерзить воспитателям. Что им сделали бы? Оба важные кадры, спасибо пси.       Йонас умудряется обогнать Лу на втором круге и входит на третий первым. Она выжимает газ, разгоняясь ещё сильнее, пригибается чуть ли не к полу на поворотах и подрезает Йонаса, радостно показывая ему средний палец в лицо, скрытое шлемом. Он громко, недовольно рычит мотором, оставаясь позади. Пытается нагнать — тщетно. У Лу мотик последней модели, дорогущий, невероятно быстрый и блестящий, как ебучий начищенный пятак. Подарок, подобранный со всей чуткостью и любовью. Лу улыбается, съезжая с магистрали к финишной прямой. Толпа встречает её радостным улюлюканьем. Тома с Ирмой, кажется, кричат громче всех. Полуголая дама объявляет результаты — Лу вручают ящик качественного бухла, тоненькую пачку выигранных денег и обхаживают её байк, не подбираясь слишком близко, когда замечают, как Лу злобно ощеривается, стоит кому-то протянуть грязные ручонки к блестящим бокам.       Лу предлагает продолжить тусовку у неё дома — выключает камеры, мельком смотря на разводы на стене. Они с Йонасом надпись, конечно, отмыли, но в памяти у Лу всё равно осталась каждая криво выведенная буква. Не то чтобы звание церковной шлюхи ей не подходит, — по крайней мере, в том смысле, что честь свою Лу действительно жертвует во имя цели — но знать, что кто-то ещё думает так же и не стремается ткнуть её в это носом, неприятно. Впрочем, Лу никогда не была приверженцем чужого мнения. Пусть думают, что хотят, пока её в постели так умело, нежно и невероятно горячо раскладывает Приор Инквизиции.       Лу дожидается, когда друзья немного выпьют — или когда она созреет, чтобы выразить бегающие по голове мысли словами. Заранее знает, что новость никому не понравится, но держать такое в секрете бессмысленно.       — Йонас, сядь.       — А?       — Сядь, говорю. Есть, что рассказать.       Йонас заметно напрягается, но под тяжёлым взглядом Лу всё-таки садится на стул из старого ящика. Лу прочищает горло, пытаясь совладать с дрожью в похолодевших пальцах.       — Короче, я теперь встречаюсь с Мартеном. Официально.       Йонас не удивляется в отличие от Томы и Ирмы, — они видели и знают меньше, чем он — но его хмурость и поджатые губы с желваками, ходящими под кожей, страшнее, чем немой ахуй.       — Лу.       — Я знаю, что ты скажешь.       — Ты дура.       — Да, я дура, и?       — Мы завалить его собирались.       — Я в курсе.       — И что теперь?       Лу взмахивает руками, пытаясь защититься. В итоге шлёпается на свободный край кровати и вздыхает.       — Не знаю. Обойдём его.       — Обойдём? — Йонас раздражённо вскидывается, отставляя бутылку от греха подальше. Ирма молчит, не желая влезать в разборки между подругой и братом, но Лу видит, что и она, и Тома не разделяют восторгов Лу по поводу первых серьёзных отношений. — Каким образом мы сможем свергнуть власть Церкви, оставив в живых её управляющего?       — Мартен руководит Инквизицией.       — Да ладно тебе, всем понятно, что у Церкви и Инквизиции один мозг.       — Викарий не безвольная кукла. Главный всё ещё он.       Йонас закатывает глаза так сильно, что, кажется, может увидеть собственный мозг. Лу чувствует себя маленькой девочкой, случайно вляпавшейся в какое-то дерьмо, которое наверняка испортит жизнь её близким. Лу стыдно и паршиво, но она всё равно не может отвернуться от своих чувств. От Иво.       — То есть ты предлагаешь нацелиться на Викария? Мартен не даст нам приблизиться к нему даже на расстояние пушечного выстрела. Нас всех просто вздёрнут. — Йонас вдруг ядовито хмыкает. — Ну, всех, кроме тебя, конечно.       Лу хочется вмазать ему по наглой роже, но она сдерживает себя во имя дружбы. Вместо этого лишь кривит губы, смотря на Йонаса подстреленным зверем. Он умеет делать больно словами — как и сама Лу, но сейчас она чувствует себя беззащитной. Тома качает головой.       — Йонас…       — Нет, не затыкай меня! Лу, какого хера? Ты была предупреждена.       — Думаешь, у меня от этих отношений какая-то защита будет? Чёрта с два. Мартен не станет жертвовать репутацией. Но ему и не придётся.       Лу затихает, выжидая паузу. Йонас зло сжимает и разжимает кулаки, пока Тома вытягивает ноги так, чтобы половиной тела лечь между ними.       — Что это должно значить?       — Мартен в контрах с Викарием. Я не знаю его мотивы и цели, но они уже какое-то время не придерживаются единой точки зрения. — Лу пытается рассказать всё так, чтобы не выдать слишком много — во имя безопасности её друзей и помня о контракте. — Он сказал, что открыть отделение псиоников в Корпусе было его идеей. Как и разрушить Стену, но Общественное собрание с, вероятно, Викарием против.       Йонас замолкает, переваривая сказанное. Его нетрезвые мысли хмурыми складками пролегают на лице. Лу достаёт из кухонного шкафа сладости, привезённые из Турции, раскладывает по тумбе, служащей прикроватным столиком, и нервно жуёт рахат-лукум.       — Ты хочешь сказать, что, в случае чего, Мартен может быть на нашей стороне?       — Я не знаю, на чьей он стороне, Йонас, но он явно относится к псионикам гораздо терпимее, чем общественность. Зачем нам стрелять себе в ногу?       Йонас иронично изгибает бровь.       — И давно он стал твоей ногой?       Лу раздражённо цокает и, подхватив бутылку, уходит курить на балкон. Квартира-студия с балконом, конечно, стоит дороже, чем просто квадратная коробка, но Лу в курсе, с кем дружит — место для уединения и злого выпускания пара в небо было необходимо. Йонас идёт за ней, зная, что его не выгонят взашей. Лу бы, конечно, хотела и она даже одаривает его злым взглядом, пихая в плечо, стоит его светлому лику появиться на пороге балкона, но затем стихает. Теряет напускную браваду. Отчаянно кривит губы. Йонас вздыхает.       — Ты говорила Маттиасу?       — Сдурел? Нет, конечно.       — Лу, он должен знать.       — Так ты теперь заговорил? А я думала, мы ему не то чтобы прям доверяем.       Йонас кивает, отбирая у Лу парилку, и затягивается.       — Скорее, ожидаем подлянки. Но прошёл год, Лу, и он всё ещё не выкинул ни одного финта, за который мог бы лишиться кредита доверия.       — Он недоговаривает.       — Как и ты.       Лу слышит укоризненные нотки в голосе Йонаса и ухмыляется.       — Как и ты.       Йонасу нечего ответить — парировать укоризну, являющуюся правдой, тупо.       — Значит, все мы немного не договариваем. Только если ты хочешь, чтобы Мартен жил, нам нужно перестать строить ему козни. Ты говорила с ним насчёт мятежа?       — Нет, конечно. И не собираюсь.       — До сих пор скрываешься?       — А надо было упасть в ноги с извинениями и молить о пощаде? Йон, я по-прежнему в строю, наши грандиозные планы в силе. Просто не хочу, чтобы его задело. Бессмысленно. Иво принял нас с Кеем на работу и держит рядом до сих пор после всех законов против псиоников, после Стены, покушений и общественных волнений. Думаешь, если б он жил по догмам чистых и Церкви, стал бы так рисковать и отбрехиваться со всеми, кто ему нас в укор ставит?       Йонас пожимает плечами. Иво он не верит — и вряд ли когда-нибудь поверит, но Лу на одну долгую, наполненную тихим счастьем секунду представляет, как приведёт Иво сюда, в квартиру, и познакомит со всеми, кто ей дорог. Скажет, мол, вот он, свет моих очей, волнение моего сердца и огонь моих чресел — или как там говорят в этих высоко-культурных романах для сливок общества? Йонас протягивает к Лу ладонь, мягко обнимая кисть тёплыми пальцами. Она подбирается, пытается храбриться, но в итоге утопает в его ласковых, молчаливых объятиях, забирающих боль, тревогу и ненависть, повёрнутую к самой себе. Если бы у Лу был шанс вернуться назад и поменять всё, она бы не стала. Судьба такова, что вторых попыток не даёт — и Лу это знает. Грустная история, наполненная болью, раскрошенная на перепутье кусками двух сердец. Лу не понимает, куда двигаться дальше и что со всем этим делать, но если Иво выберет конкретное направление, она пойдёт за ним — перед ним, чтобы словить все пули и защитить стража веры.       Маттиаса Лу намеренно избегает, через Йонаса передавая, что с ней всё хорошо, новой информации нет, в Инквизиции всё тихо, а, значит, и появляться в клубе ей необязательно. Аномально жаркий июль даёт о себе знать духотой и знойным ветром с пылью, попадающей в глаза и рот. Лу старается лишний раз не выходить на солнце, но щёки всё равно каким-то образом сгорают, расцветая некрасивыми красными пятнами. Иво почему-то умиляется этому. Говорит, что Лу прекрасна и так, и вообще в любом виде — она ему, конечно, не верит, потому что в зеркало себя видела, но очередной комплимент в копилку убирает. Кей прекрасно вписывается в компанию к Йонасу и Томе, когда они вновь собираются на рыбалку. Мерзкие комары кусают Лу в два раза чаще, но и бегает туда-сюда она в два раза больше — с появлением Кея количество шуток возрастает, а их градус неизменно скатывается к пошлости и черноте. Рыбачить Кей не умеет, зато слушатель из него прекрасный — и все россказни Томы про наживки, время клёва, бренды лесок и размеры рыб впитывает так, будто лекцию по восстановлению популяции слушает. Лу привозит пойманную рыбу Иво домой чисто по приколу: рыбу она терпеть не может, но не похвастаться ловкостью друзей было бы грандиозным упущением. В кабинете Иво нет. Лу поднимается к нему в апартаменты, прикладывает ладонь к датчику и смотрит в камеру — двери услужливо открываются, пропуская её внутрь. Лу слышит звуки пианино — пытается взглядом найти колонку, но в итоге натыкается на Иво, сидящего в полутьме за роялем. Он прерывается, замечая её, застывшую в дверях с пакетом. Какой до ужаса абсурдный контраст.       — Ты умеешь играть?       Иво ласково улыбается.       — Я ведь рассказывал, что отец засовывал меня во все возможные занятия по интересам. Музицирование было одним из таких. — Иво как-то тоскливо вздыхает, проходясь ладонью по клавишам. — Скрипка мне не понравилась, а вот фортепиано оказалось куда более привлекательным. Я брал перерыв после отъезда из родительского дома, но спустя несколько лет вернулся к нему.       — Звучит круто. — Лу кивает и поднимает мешок, потряхивая свежей рыбой; если выкинуть его нахер с балкона, в комнате будет вонять ещё час, не меньше. — А я рыбу привезла, прикинь? Сами поймали. Бля, секунду.       Лу отворачивается, чтобы просмеяться, не замечая, как Иво поднимается из-за рояля и мягко забирает у неё из рук пакет, заинтересованно заглядывая внутрь.       — Смешная рыба?       — Глаза забавно выпучены.       — Я знала, что ты оценишь.       — Разделать?       — Да без разницы, я не ем рыбу. Можешь выбросить, я так, поглядеть привезла.       Иво качает головой и прикладывается ко лбу Лу поцелуем. Она замирает, согретая его лаской, подаётся ближе, прижимаясь к широкой груди, обнимает изящную талию, скользя пальцами по линии прощупываемых под рубашкой позвонков. Иво, судя по форме, поднялся в апартаменты совсем недавно — а время уже позднее.       — Я сказала друзьям, что мы встречаемся.       Иво идёт на кухню — Лу хвостом следует за ним, заложив руки за спину.       — И как они отреагировали?       — Ну-у… Немного испугались, но, в общем, всё окей.       Иво проницательно заглядывает Лу в глаза, кажется, прочитывая у неё на изнанке черепушки правдивый ответ.       — Марк только поздравил и сказал, что боялся состариться, пока мы сойдёмся.       — Кей тоже.       Иво засовывает вымытую рыбу в стерилизатор, запуская едва гудящую машину, и поворачивается к Лу. Она морщит нос в ответ на раскинутые для объятий руки. Иво хитро ухмыляется и шагает к ней, сорвавшейся с места, настигая на середине холла. Хватает за талию, приподнимая над полом, и под громкий, умоляющий смех разворачивает к себе, обхватывая лицо ладонями. Лу морщится так, будто ей под нос пакет с дерьмом подсунули.       — Надень перчатки, Единого ради!       — Мне нравится смотреть, как ты кривишься, но всё равно не отходишь далеко.       Лу узнаёт собственную фразу, произнесённую дорогими устами, и показательно громко цокает. В её окружении всё ещё полно мстительных мужчин, и это всерьёз настораживает — вкус у неё странный, конечно, избирательный на садистов.       — Да Иво! Фу!       Он с тихим, бархатистым смехом отстраняется, мазнув Лу пальцем по губе, и уходит повторно мыть руки, чтобы надеть на них перчатки. Лу старается лишний раз не дышать, прижимаясь к его спине и периодически выглядывая из-за плеча на доску с выпотрошенной рыбой. Как только огонь под сковородкой прогревает филе рыбы достаточно, вонять на кухне перестаёт, но Иво всё равно открывает окно. Лу толкает его к кухонному гарнитуру, кладёт ладони на грудь и медленно скользит вниз, игриво, с намеренным акцентом царапая соски. Ровное, глубокое дыхание Иво сбивается, и он мягко отводит её руки, качая головой.       — Может, нахер эту рыбу?       — Сгорит.       — А ты выключи.       — Получится невкусной.       Лу безразлично пожимает плечами, расстёгивая пуговицы на рубашке Иво. Прижимается губами к ямке в слёте ключиц, чертит мокрую линию языком вниз до середины грудины и поднимает на Иво потемневший, хищный взгляд — абсолютно однозначный в решении о том, чем они займутся в ближайший час.       — Я всё равно не собираюсь её есть.       — Даже не попробуешь?       Лу ухмыляется, горячо выдыхая Иво в губы. Он неосознанно тянется за поцелуем, не получая его без озвученного согласия на предложение Лу.       — Рыбу — нет. А вот тебя? С удовольствием.       Иво зажмуривается и глубоко вдыхает, пытаясь вернуть себе самообладание. Лу знает, что идея заранее обречена на провал. Он кивает её мыслям, подхватывает на руки и уносит на второй этаж, бережно укладывая на кровать. Лу вряд ли когда-то привыкнет к виду его обнажённого тела — красивых, изящных изгибов, крепких мышц под почти белой кожей, вен, оплетающих руки, касающиеся её везде, где позволено. Лу выгибается, ловит каждый вздох губами, каждую ласку — кожей, сердцем, памятью, закупоривая моменты наслаждения и искрящейся в терпком воздухе любви в особой банке, которую потом обязательно откроет во время грусти и тоски. Лу накрывает ртом горячий, сочащийся предэякулятом член, и Иво крупно вздрагивает, замирает, позволяя Лу самой задать предпочтительный темп, только наблюдая — неотрывно, жадно, с чернотой сосущей на дно бездны, так полюбившейся Лу. Она громко стонет, не видя смысла сдерживаться, невпопад хихикает Иво на ухо, чуя от его распущенных, спадающих ей на грудь волос запах рыбы, и прогибается, срывая с угла матраса простыню, когда оргазм накрывает оглушительной, звенящей пустотой, а Иво изливается в неё, устало утыкаясь лицом в изгиб шеи. Лу обнимает его, тянет к себе ближе, прижимаясь влажной от испарины кожей к коже, загнанно дышит и целует, куда достаёт — в щёки, нос, висок, лоб, гладкий подбородок и порозовевшие губы. В голове пусто, а в сердце пульсирует столько невыраженного, необъятного, такого сильного и всепоглощающего, что Лу на секунду становится страшно — пока Иво не приподнимается, чтобы заглянуть ей в глаза. Ответить тем же, мазнув касанием по уголку губ. Лу никогда в жизни не чувствовала себя так спокойно и счастливо, как с ним рядом — и это то, за что она готова бороться. Что хочет сохранить ценой всего, что может дать взамен.       Лу ополаскивается в душе, игриво толкая мокрым бедром Иво, брызгает в него водой, когда он пытается обтереться, и утаскивает инквизиторскую рубашку, накидывая на голое тело. Под тяжёлым взглядом приходится всё-таки натянуть ещё и трусы. Какой ненужный, абсолютно бессмысленный социальный конструкт — трусы эти.       Пока Иво возится на кухне, Лу шарится в его вещах: трогает статуэтки, разглядывает собрание книг, засовывает любопытный нос в шкаф с одеждой, выглядящий, как магазин похоронного бюро. В ящике, предназначенном для постельного белья, находит потрёпанный фотоальбом — с первой страницы на неё смотрит маленький улыбчивый мальчик с вьющимися чёрными волосами, едва достающими до ушей, окружённый двумя взрослыми: статной женщиной с вздёрнутым носом и суровым, почти холодным мужчиной, держащим крупную ладонь на плече ребёнка. В качестве подписи от руки выведена только дата — ни имён, ни сентиментальных слов или описания того дня.       — Мне здесь пять, — негромко комментирует Иво, незаметно подошедший со спины. Лу вздрагивает, едва не роняя альбом на пол. — Прости, не хотел тебя пугать.       Лу хватается за гулко стучащее сердце, не забыв кинуть на Иво испепеляющий взгляд, и глубоко вздыхает, прежде чем вернуться к созерцанию той части его жизни, которая раньше была ей недоступна.       — Твои предки?       — Да.       Лу перелистывает глянцевые развороты, перепрыгивая, судя по датам, на два года вперёд — Иво уже семь, он больше не улыбается, а отросшие волосы полностью скрывают уши и касаются воротничка белой рубашки. В строгом костюме в таком возрасте он выглядит немного нелепо.       — Какой чудесный маленький джентльмен.       Иво улыбчиво кивает.       — Теперь большой.       Лу ухмыляется проскользнувшей в голове мысли, опускаясь взглядом с лица Иво на бёдра, маячащие на уровне её глаз, и смешливо поджимает губы.       — И не поспоришь ведь…       — Лу.       Она не сдерживает смешок, листая дальше. Фотографии явно старые, но бережно хранимые под слоем прозрачного глянца — ни заломов, ни потёртых уголков. Домашних животных у Иво не было, зато была собака у бабушки — несколько фотокарточек с огромным пушистым облаком цепляют внимание Лу, заставляя вновь умилённо улыбнуться. Половина альбома пустует. Лу по дате понимает, что это время, когда Иво съехал от родителей, порвав контакты, и возвращается к началу, хмурясь.       — Что было с пяти до семи лет?       — М?       — Фотки есть на каждый год, кроме этих двух.       Иво холодеет, заметно хмурясь, и качает головой, резковато забирая у Лу фотоальбом, — швыряет его обратно в ящик и закрывает с глухим стуком.       — Пойдём есть.       — Но…       — Лу. — Иво давит: взглядом, тоном голоса, фигурой, зависшей над Лу; ей хочется свернуться под таким напором, сжаться, спрятаться и уйти от холода в чёрных глазах. — Идём.       Лу мысленно записывает себе в блокнотик очередную тайну Приора Инквизиции — уверенная, что и эта когда-нибудь ей откроется.       В конце июля, когда жара наконец-то спадает хотя бы на неделю, Сарду устраивает новый приём — на этот раз с тематикой аристократических балов. Лу кривится, рассматривая платья на голографическом мониторе Иво, листает картинки, так и не находя чего-то достойного. Слишком пышные, слишком сковывающие движения. Лу пусть и задаёт неформальный тон их тусовки, но всё ещё является телохранителем, и способность двигаться в неожиданной ситуации ей необходима. В итоге Иво приглашает дизайнера и коротко объясняет ему условия, а потом отправляет в комнату к Лу за пожеланиями от дамы, как он выражается. Лу в очередной раз обмеряют со всех сторон, вносят цифры в наскоро нарисованную модель и удаляются, чтобы через неделю вернуться с готовым платьем. Лу крутится в зеркале, придирчиво разглядывая чёрный корсет, стянувший ей кишки, довольно пышную, но лёгкую красную юбку и рукава-фонарики, начинающиеся от середины плеча — один из них вместо ткани опутывает руку Лу кожаной лентой, придавая нежному образу дерзости.       — Выгляжу как принцесса из детских мультиков.       — Так и должно быть, это ведь бал.       Иво, неизменно стоящий позади, помогает Лу собрать дреды в пучок на затылке и невесомо проводит костяшками по обнажившейся спине — от косточки на загривке до начала корсета. Не выдрачивай Доган её осанку в интернате с рвением настоящего остеопата, не ходила бы Лу сейчас в таких нарядах. Она мысленно благодарит друга и поворачивается к Иво лицом, демонстрируя ему глубокое декольте и приподнятую корсетом грудь. Он отпечатывается горячим, чувственным поцелуем на родинке и отступает на шаг, чтобы окинуть фигуру Лу взглядом, полным неподдельного обожания и восхищения. Лу от смущения закатывает глаза и отмахивается. Иво, впрочем, не отворачивается — наоборот, смотрит с ещё большим воодушевлением. Его тонкие губы трогает едва заметная улыбка, и Лу становится очень интересно, о чём он думает прямо сейчас — послушать бы, ещё и так, чтобы сам Иво ничего не заподозрил. Когда-нибудь в их мире появится оборудование, способное транслировать человеческие мысли, а пока Лу остаётся считывать их в скупых эмоциях на красивом лице и надеяться на искренность.       Лу нравится устоявшийся ритуал, в котором Иво каждый раз приходит одеть и обуть её, попутно осыпая обнажённые части тела поцелуями. Сам он, естественно, в образе ничего не меняет, и Лу начинает надоедать быть единственным попугаем в их трио.       — Можно я сделаю тебе кое-что на голове?       Иво сощуривается, поднимаясь с колен, когда застёжки на её туфлях плотно обнимают щиколотки.       — Кое-что?       — Не переживай, хуй из волос я выложить не смогу.       — Я и не думал, что…       — Сядь. — Лу кивает на пол между своих ног и заговорщически подмигивает. — Пожалуйста.       Иво вздыхает — как-то сокрушённо — и послушно садится, куда ему указали. Лу, вооружившись расчёской и кучей маленьких резиночек, распускает его строгий хвост и заплетает на левом виске длинные, узкие косы, собирая оставшиеся волосы на макушке и оборачивая вокруг резинки пару чёрных прядей. Иво молча гладит её по ноге, запустив руку под подол платья. Лу, чуть подумав, снимает несколько серебряных колечек со своих волос и вдевает ровным рядом в косы Иво, мягко подталкивая его в спину, чтобы он посмотрелся в зеркало и вынес вердикт. Пальцы чутка подрагивают, пока Иво строго осматривает свою новую причёску, но Лу с видом профессионала складывает руки на груди, не давая волнению одолеть её.       — Мне нравится.       — Правда? — Лу светится улыбкой, подскакивая ближе. — Я рада!       — Вряд ли, конечно, высший свет готов к такому обновлению моего образа, что, впрочем, не особо меня волнует. — Иво мягко гладит её по щеке, и Лу всё смотрит, смотрит, смотрит на него, пытаясь налюбоваться. — Будут интересные фотографии.       — Соберём фотоальбом.       — Не слишком ли сентиментально для бойкой и дерзкой мадемуазель Рид?       Лу смеётся, отпихивая его локтем.       — Переживу.       Никаких инструкций и предостережений от Маттиаса Лу не получает, но бдительность всё равно не ослабляет. Иво подаёт ей руку, когда они выгружаются из дорогой служебной машины, и Лу обхватывает его локоть, едва удерживаясь от того, чтобы не показать средний палец в камеры назойливых журналистов, толпой скучковавшихся у входа. Сарду первая подходит обмолвиться с Иво словечком, хваля его причёску, — показывает свою дочь, разодетую в пышное бальное платье. Лу догадывается, зачем: продвинуть Сарду-младшую по карьерной лестнице с помощью рекомендаций от Приора Инквизиции будет в разы легче. Хотя чистым и без того легко занять удобную нишу под солнцем — фактически они уже в ней.       Иво привычно собран и холоден, но Лу всё равно замечает изменения: он смотрит на неё чаще, не скрывая заинтересованности, периодически подходит справиться о комфорте и предложить напиток или закуску, пока его вновь не затягивают рабочие диалоги. Замечают это и другие. Кей, неизменно присутствующий рядом, одним укоризненным взглядом пресекает шепотки, льющиеся со всех сторон — Лу и не думала, что он умеет смотреть так. Сарду вдвое чаще наблюдает за нанятым персоналом. Боится повторения прошлого нападения. Лу её понимает — сама бы не хотела сейчас уворачиваться от пуль, путаясь в складках платья.       Иво что-то строго выговаривает молодому церковнику. Лу не слушает, жуя крошечное малиновое печенье, раскрашенное в соответствующий цвет, но по едва уловимой ухмылке Кея понимает, что там что-то явно весёлое и любопытное. Иво вздыхает ей на ухо, вновь приближаясь, и кладёт руку на поясницу — абсолютно обыденно, по-собственнически. Лу только вздёргивает бровь. Ладонь Иво деликатно оглаживает шнуровку корсета и давит на лопатки — Лу ничего не остаётся, кроме как прижаться к его груди и вдохнуть давно знакомый запах парфюма. Шепотки возобновляются. Лу на них так-то всё равно, но у Кея она потом спросит, кто посмел разевать хлебало с такой отчаянно-тупой дерзостью.       — Хочешь потанцевать?       — Чтобы опять отдавить тебе ноги? — Лу ухмыляется. — Ещё спрашиваешь.       — Тогда следующий танец наш, мадемуазель Рид.       Иво приподнимает её лицо, коснувшись подбородка, и смотрит на губы, но не целует. Лу тоже не подаётся вперёд, чтобы урвать кусочек ласки прилюдно, что, впрочем, оказывается необязательным — сгустившийся вокруг них воздух искрит и без поцелуев. Лу примеряется к роли партнёрши Приора Инквизиции — необычно, немного неловко, но, в общем-то, достаточно приятно. На неё смотрят по-другому, будто оценивают с нового ракурса. Лу выходит в центр зала следом за Иво, складывает ему руку на плечо и шагает, как помнит. Он вновь направляет — ненавязчиво, молча, показывая своим телом, куда они выдвинутся в следующую секунду. Лу кажется, будто он приподнял её над полом и несёт в руках, но стук каблуков не оставляет простора воображению. Зато отключиться от остальных присутствующих и впитывать в себя каждый взгляд Иво, каждое ласковое прикосновение и едва заметную улыбку получается отлично. Лу кладёт ему голову на плечо, прячась в изгибе шеи, — просто дышит, чувствует, любит так, как может, как умеет. Иво оказывается этого достаточно — что само по себе удивительно. Лу кажется, будто он любит её больше, предлагает и отдаёт больше, чем она, и мысль эта мерзким червём разъедает мозг. Впрочем, пока Иво не жалуется, Лу не должна волноваться, так? Если что-то пойдёт наперекосяк, Иво скажет — этот любитель серьёзно поболтать умалчивать не станет.       Музыка заканчивается. Иво отклоняет Лу, заставляя прогнуться в спине, на которой держит ладонь — Лу ощущает его губы на шее, словно прикосновение лёгкого, тёплого ветерка. Зажмуривается. Смущение выползает на щёки румянцем — спасибо, что лицо у неё в боевой раскраске и загримировано тональником.       — Благодарю за танец, мадемуазель.       Лу приседает в реверансе, даже не пытаясь стереть с лица улыбку.       — Танцевать с Вами — одно удовольствие, месье.       Иво отвечает похожей улыбкой — естественно, сдержанной до едва приподнятых уголков губ, в стиле Иво Мартена — и отводит к Кею, удаляясь обкашливать очередные рабочие вопросы. Лу приносит Кею бокал с соком, чокаясь, и пытается глотнуть так, чтобы помада не осталась на прозрачном ободке из дорогого стекла. Сбоку маячит очередной церковник — судя по морщинкам, едва тронувшим тёмную кожу, не сильно старше самой Лу. Он заводит ни к чему не обязывающий разговор, пытается спросить об отношении Лу к службе у Приора — она игнорирует эти вопросы, делая вид, будто не услышала. Как и говорил Гектор, отвечать однозначно нельзя, и Лу переиначивает это правило для простоты: зачем пытаться придумать заумную реплику, когда можно просто промолчать?       — Скажите, мадемуазель, есть ли у Вас молодой человек?       Лу сощуривается, болтая остатки сока в бокале.       — Парень в смысле?       — Верно.       — А Вы хотите позвать меня на свидание?       Церковник на секунду опешивает от её прямолинейности, но быстро берёт себя в руки — видно, тоже выдрессированный не реагировать на подъёбки в высшем обществе.       — Возможно. Так что, есть ли у Вас молодой человек?       Лу понимает, что он просто пытается выведать подтверждение тому, что увидел, как и многие присутствующие. По протоколу Лу должна неопределённо пожать плечами и, если очень хочется, сказать что-нибудь, не являющееся правдой, но Иво назвал их отношения официальными и заявил, что прятать Лу в чулан не собирается, поэтому она позволяет себе вольность:       — Есть.       И, довольно, гордо хмыкнув, находит взглядом Иво — он чувствует внимание и полуоборачивается, приподнятыми бровями спрашивая у Лу, всё ли в порядке. Она игриво подмигивает: всё более чем в порядке. Церковник видит, куда она смотрит, — на кого — и неловко прочищает горло, мгновенно испаряясь в воздухе. Какой трусливый. Лу бы ему ещё что-нибудь рассказала, чтобы у него от излишнего любопытства волосы на жопе зашевелились.       К Иво подходит Сарду-младшая — второй раз за вечер, но теперь без матери. Лу держится неподалёку, слушая их неловкий, абсолютно глупый диалог: попытки Иво поддержать светский тон заумными репликами, конечно, похвальны, но девчонке вряд ли больше восемнадцати и говорить о погоде и обвалившихся ценах на хлопок ей совсем неинтересно.       — Как Вы находите высшее общество, мадемуазель?       Сарду поджимает губы, пытаясь выдавить улыбку.       — Замечательным. Все очень милы со мной.       — Наверняка из-за мамы, — вклинивается подошедшая ближе Лу; терпеть эту галиматью становится невозможным. — Это она тебя к Приору послала?       Девчонка теряется под таким напором, нервно сцепляет пальцы, разодетые в белые перчатки до локтей, и вдруг усмехается.       — Если честно, да. Простите, месье Мартен, я понятия не имею, о чём с Вами говорить. Не сочтите за грубость.       — Что Вы, всё в порядке. Если хотите, мы можем продолжить нашу беседу о погоде, тканях и, предположим, ставках на спорт? Эксперимента ради.       Лу украдкой закатывает глаза.       — Ну какие ставки на спорт? Она музыкантка.       Сарду удивлённо поднимает брови, с бóльшим интересом воззреваясь на Лу. Иво сощуривается, и любой другой подумал бы, что он недоволен, но Лу замечает дёрнувшиеся в улыбке уголки губ.       — Откуда ты узнала?       — У тебя мозоли на пальцах левой руки. Заметила, когда ты перчатки снимала.       — Оу. — Сарду смотрит на свою руку, будто видит впервые, и улыбчиво кивает. — Весьма недурно, мадемуазель Рид.       — На чём играете?       — Скрипка. Мама говорит, что женщины, умеющие музицировать на этом инструменте, пользуются большим успехом на любовном фронте. — Сарду-младшая иронично усмехается: родинка над пухлыми губами подпрыгивает. — Хотя, я полагаю, что дело совсем не в этом, учитывая её развод с отцом.       Лу распознаёт пиздливую жилку, вероятно, передающуюся по женской линии у четы Сарду, и смешливо хмыкает.       — А Вы, месье?       — Знаком со скрипкой. Мучился год, пока не пересел за фортепиано.       — Вы умеете играть на фортепиано?       — И весьма недурно, — кивает Лу, — я бы даже сказала, очень круто.       Иво смотрит на неё — наверное, в сотый раз с начала их диалога — и склоняет голову набок. Лу видит, как чернота его глаз теплеет, невесомо гладя её лицо: скулы, нос, губы — всё, чего Иво сейчас коснулся бы поцелуем, если б мог. Сарду прерывает возникшую заминку.       — А поёте?       — Немного. Уверен, в этом мадемуазель Рид меня превосходит.       Лу знает, что он припоминает ей выходку на корпорате, и едва удерживается от того, чтобы не закатить глаза.       — Я стреляю лучше, чем пою. А стреляю я крайне редко.       — Но не хуже, чем готовишь.       Лу всплёскивает руками.       — Вряд ли в этом мире есть что-то, что я делаю хуже, чем готовлю!       Иво, подумав, кивает. Лу возмущённо воззревается на него, чем, похоже, невероятно веселит Сарду-младшую. Он вопросительно приподнимает бровь.       — Что, я не должен был это подтверждать?       — По всем правилам приличия — определённо нет.       — Прошу прощения, дорогая.       Лу сначала кажется, что она ослышалась, но Иво смотрит так тепло и безмятежно, что сомнений не остаётся. Сарду, наблюдающая за их перепалкой, улыбается, чем смущает Лу ещё больше — она невпопад угукает и отворачивается, грубо растирая переносицу. Надо было запретить Иво обращаться к ней на «ты» в общественных местах, чтоб не ёрничал. Мягкое, ласковое «дорогая» отпечатывается у Лу на подкорке, пульсирует в висках даже после того, как она отходит подальше, пытаясь слиться с окружением. Ну и зачем он вот… такой? Лу чувствует себя дурой, когда отворачивается к колонне, чтобы широко, абсолютно обезоружено улыбнуться. Чёртов жук. Лу ему потом отомстит обязательно, как случай, блин, подвернётся.       Небо за окнами, увешанными длинными шторами, темнеет. Лу подсознательно ждёт подлянки, и Кей вскользь бросает, что она стала параноиком. Лу ему, конечно, вмазала бы подзатыльник за такое, но на людях нельзя, а отходить вдвоём запрещено по протоколу. Иво продолжает общаться с гостями, вновь танцует с Лу, вежливо отказывая какой-то даме, надолго застывает возле Марка, обмениваясь информацией полушёпотом, и Лу с Кеем неизменно следуют за ним по залу, держась на небольшой дистанции. Телефон в кармане у Кея пиликает смской — Лу узнаёт звук и забирает у него свою мобилу. Было бы, конечно, круто, научись люди повсеместно вшивать женщинам в платья карманы, а пока остаётся обходиться чужими. Лу отступает к колонне, чтобы не светиться с телефоном в компании Приора, подносит экран к лицу и читает короткое сообщение, мгновенно переставая улыбаться.

От: неизвестно У тебя есть десять минут, чтобы уйти оттуда живой.

      Лу сглатывает. Кей вдруг начинает вертеть башкой, и она смаргивает пробравший тело страх, возвращая на лицо вежливое ничего, когда подходит к нему. Даётся это трудно. Пальцы слегка подрагивают.       — Мне нужно ненадолго отлучиться. Позвонить.       Иво, крутя в пальцах тонкую ножку почти непочатого бокала, вопросительно поднимает бровь, но ничего не спрашивает.       — Хорошо.       Лу кивает сама себе и, развернувшись на каблуках, вдруг ставших неустойчивыми и неудобными, покидает зал, направляясь в коридор к лифтам, не замечая, что Кей провожает её взглядом. Каким взглядом. Зато замечает Иво. Оба хмурятся.       — Что ты почувствовал?       Кей быстро мотает головой и встряхивается.       — Ничего.       — Не ври.       Иво строго сощуривается. Холод в его проницательных глазах заставляет Кея неуютно сглотнуть.       — Я не касался её, всё это неточно. — Люди, кружащиеся в танцах, болтающие и распивающие лёгкий алкоголь, кажутся ему нелепыми декорациями. — Она занервничала. Что-то серьёзное. И… она не вернётся. Что-то не так, в толпе волнения. Нам нужно уходить.       Кей поднимает взгляд на Иво, и на их лицах отражаются похожие эмоции: непонимание, растерянность, отчаянное неприятие и какая-то тоскливая боль, давно закравшаяся в сердце, но так и не нашедшая разумный выход.       Лу тем временем набирает номер по памяти и слушает долгие гудки, нервно постукивая костяшками по стене.       — Да?       — Что случилось?       — Не хочу, чтобы тебя подорвало с остальными.       — Что?!       Маттиас вздыхает ей в динамик. Лу, кажется, слышит недовольный голос Йонаса — или кого-то похожего.       — На третьем этаже бомба. У тебя осталось восемь минут и двадцать семь секунд. — В тоне Маттиаса Лу улавливает отчётливую строгость и давление, схожее с тем, которое возникает у Иво, когда Лу залезает куда не надо. — Тебе нужно сделать выбор. Прямо сейчас.       — А их…       — Оставить. Пожалуйста, будь благоразумной. И шевелись.       Маттиас сбрасывает, не давая Лу вставить лишнего слова. Она сжимает телефон во влажной от холодного пота ладони так крепко, что металлическому корпусу впору смяться в местах, где отпечатываются её пальцы. Лу разворачивается к лифту, подносит руку к кнопке, мигающей синим — и жмурится. Сердце бьётся где-то в горле, комом застревая в дыхательных путях. Лу сглатывает, бегая по полу невидящими глазами. Просто уйти, оставив двух дорогих людей на верную смерть? Погубив к тому же кучу невинных? Во имя цели, грёбаной свободы, за которую они так отчаянно борются. Лу знает, что не отступится. Она для себя уже давно всё решила.       Палец жмёт на кнопку. Табло под потолком отсчитывает этажи. Тишина с вкраплениями классической музыки давит на мозг, подогревая и без того взбесившуюся тревогу, бьющую Лу крупной дрожью. У неё осталось семь минут, если верить Маттиасу. Хватит, чтобы доехать до первого этажа и отбежать подальше от высотки, в которой Сарду решила провести новый приём. Бедная Сарду — репутация у неё после взрыва будет крайне отрицательной.       Лу разворачивается и быстрым, уверенным шагом возвращается в зал, через несколько метров от арочного проёма натыкаясь на Иво с Кеем. Оба взволнованы и загружены. Лу хмурится, когда замечает обвинение во взгляде Кея.       — Почему ты вернулась?       — А не должна была? Я ведь сказала, что…       — Не должна. — Резко пресекает Кей и нервно моргает — злость в его тоне мгновенно сдувается до отчаяния. — Я почувствовал твои эмоции. Ты не должна была вернуться.       Лу саркастично кривит губы, прикрывая за этим жестом внезапно кольнувшую сердце боль от недоверия. Кей — и не доверяет? Лу знает, что заслужила, но от поганых эмоций, кислящих на языке, её это не спасает.       — Значит, ты почувствовал неправильно. — Лу почти шипит, и раздражение в её тоне недопустимо, но она не умеет по-другому, не знает, как не обороняться. — Потому что я здесь. Никуда не ухожу. И я всегда, слышишь, всегда буду возвращаться за вами двумя.       Кей протягивает к ней руку, и Лу без заминок вкладывает свою ладонь. На испещрённом волнением лице отпечатываются прочитанные эмоции: Кей не может узнать имя или отследить мысли о бомбе, но точно улавливает страх Лу, маячащий на грани ужаса, и дёргает плечами, пытаясь взять себя в руки.       — Идите в лифт, живо. Отойдите от здания как можно дальше и вызовите пожарных со скорой.       — А ты?       — Кое-что проверю и приду. Пахнет палёным.       Иво качает головой.       — Лу, я не уйду без тебя.       Он хватает её за руку — браслет, подаренный на день рождения, звенит напоминанием о том, как Лу дорого это сердце, как важно сохранить его вместе с учащённым от паники дыханием. Лу грубо вырывается и отталкивает Иво к арке.       — Кей, забери его.       — Принято.       — Лу!       Кей едва не тащит Иво к лифтам, невзирая на протесты. Она глядит на электронный циферблат: чуть меньше пяти минут. Должны успеть. Лу оглядывает обстановку, уже зная, как спасти остальных — потому что такое количество новых лиц в кошмарах, приходящих по ночам, она точно не вынесет. Сообщить про бомбу равно подписать себе смертный приговор — Лу не представляет, как объяснит, откуда у неё появилась информация о подрыве здания в Центре. Настоящие восковые свечи мигают ей огоньком со столов неподалёку от штор. Лу ждёт, пока лифт за спиной дзынькнет закрывшимися дверями, и одним взглядом роняет несколько свеч на столы, заставляя огонь лизнуть скатерти, а те — передать пламя шторам. Дым поднимается к высокому потолку. Лу срывается с места, ударяя по кнопке пожарной тревоги телекинезом, и нервно вызывает второй лифт, постоянно смотря на время. Секунды капают кровью, ожидающей своего часа, чтобы пролиться. Лу запрыгивает в подъехавший лифт, жмёт на первый этаж и тревожно растирает воздух между пальцами, смазывая холодный пот с ладоней о платье. Паника накрывает других моментально. Лифт Лу останавливается на середине, и в кабинку, рассчитанную на десять человек, битком залезают люди. Остальные бегут по лестницам, пытаясь на ходу узнать, что случилось и откуда тревога. Лу жмётся к углу, когда лифт открывается ещё раз, и те, кто стоит спереди, грубо указывает собравшимся у дверей на лестницу. Как мало это — десять минут. За десять минут можно признаться в любви, потерять дорогого человека, казнить преступника и сбежать со свадьбы. За одну — пустить пулю в голову. Лу кусает губы, отрывая тонкую, сухую кожу с нижней, неизменно смотря то на табло под потолком, то на экран телефона: пуля в её голову летит со скоростью света.       Лу выходит из лифта последней и, подняв подол платья, чтобы не запнуться, бежит через широкий зал первого этажа к выходу. Аварийные двери пропускают поток людей, хлынувших на улицу. Лу выставляет локти, проталкиваясь через толпу, и едва успевает миновать ступеньки парапета, когда бомба активируется, оглушая взрывом всех, кто оказался рядом. Лу жмурится от звона в ушах, машинально приседает, закрывая голову руками — по кисти бьёт кусок чего-то тяжёлого, наверняка оставляя синяк; окна, брызнувшие осколками, разлетаются, впиваясь в кожу, разрывая тонкую ткань платья в нескольких местах. Лу стискивает зубы от боли, тихо мыча, и бежит дальше, слыша, с каким грохотом схлопывается здание. Конструкция не выдерживает лишения всех несущих стен и колонн и начинает крениться набок. Эвакуироваться успели единицы. Все, кто был на балу, наверняка застряли между этажами, не дойдя даже до середины здания. Лу знает, что её телекинеза не хватит, чтобы удержать эту махину, но всё равно останавливается посреди дороги и вытягивает руки, сосредотачиваясь на имеющихся запасах. Здание падает прямо на неё, и если не удержать его, верхушкой заденет высотку напротив — а это ещё больше жертв. Никто из пробегающих мимо не может помочь, и Лу думает, что вот оно — обратная сторона законов против псиоников; было бы телекинетиков хотя бы трое-четверо, она уверена, что смогли бы вместе удержать высотку. Что ж, возможно, это даст хоть какой-то толчок власти — и, желательно, в правильном направлении.       Лу слышит голос Кея, приглушённый расстоянием, криками и лязгом металла. Напрягается сильнее, чувствуя, как из глаз текут первые кровавые слёзы. Руки потряхивает от усердия, в какой-то момент Лу думает, что всё же глупой идеей это было — так поверить в себя и подставиться под падающее здание. Пока на плечах не возникают ладони: горячие, сжимающие крепко, обдающие её внезапным жаром, утекающим к мозгу и сердцу. Лу слизывает выступившую над губой испарину и вскидывается — норовящее хлопнуться на дорогу здание вдруг легко возвращается в изначальное положение, зависая над полыхающим третьим этажом. Лу оборачивается, продолжая направлять телекинез на высотку, — Иво стоит у неё за плечом, стиснув зубы, ровно, глубоко дышит и не отнимает рук. Лу заглядывает ему в глаза — в нервной черноте растворяется признание, секрет, поделенный на двоих, покорное доверие и холодная сосредоточенность. Лу сглатывает, понимая, что именно умеет Иво — он был прав касательно собственной исключительности: Лу никогда раньше не встречала людей, способных усиливать пси. В голове кучками снуют новые мысли, перемежаясь с картинками из прошлого. Лу тяжело выдыхает, регулируя наклон здания так, чтобы люди, контуженные взрывом, смогли выбраться с третьего этажа — и всех остальных.       — Иво…       — Не сейчас. Просто держи. Ты умница. — Он смаргивает напряжение и придвигается ещё ближе, касаясь спины Лу своим телом, обозначая опору, на которую можно сложить уставшую голову, за которой можно спрятаться и побыть в безопасности. — Я рядом, Лу.       Руки встряхивает хлынувшими из сердца эмоциями, и Иво приходится крепче ухватиться за её кисти, зафиксировав их в статичном положении. Спасатели раскладывают лестницы, вытаскивая людей из окон, заливают языки пламени пеной, растягивают полотно, ловя выпрыгивающих из здания чистых. Лу прижимается спиной к груди Иво, устало стукаясь затылком о его плечо, и получает аккуратный поцелуй в награду — отпечатком на взмокшем виске. Начальник спасательного отряда спустя долгие минуты, наконец, кивает Лу — и она грохает высотку на пустой третий этаж так, чтобы верх перестал заваливаться в разные стороны. Иво убирает руки с её тела. Кожа горит в местах, где секунду назад лежали его ладони, но Лу не жалуется. Она помогает достать людей из-под завалов, расчистить лестницы и вытащить тех, кто не может идти — и вряд ли когда-то уже сможет. На трупы с оторванными конечностями и вывернутыми взрывом кишками Лу старается не смотреть. Кто-то оплакивает потери, сидя на поребриках, кого-то пытаются привести в чувство — Лу в грязном, порванном и подпалённом снизу платье идёт к служебной машине, возле которой скучковались Иво с Кеем, пребывая в полнейшей прострации. Кей подбегает к Лу, подавая ей бутылку воды. Лу прокашливается, выдув половину, и обессиленно падает на лавку, низко склоняя гудящую голову. Какая у неё была ступень вместе с Иво — первая? Какая-то невероятная херня. Башка не лопнула, и хорошо. Платье теперь только в мусорку. Лу удивляет, как её психика, пытаясь защититься и удержаться на плаву, игнорирует кучу жертв, произошедших по её вине в том числе. Потом об этом подумает.       Иво долго говорит о чём-то с Марком и подошедшими корпусниками, пока вокруг Лу кружит медик, обрабатывая раны. Судя по лицу Иво, ничего хорошего и полезного они ему не рассказывают. Лу обнимает себя за плечи, когда холодный воздух начинает задувать под платье и заставляет кожу покрываться мурашками. Лёгкое головокружение проходит, а вот кровь из глаз капает ещё какое-то время. Иво, заметив, как она скрючилась на лавке, прерывает назойливого корпусника и подходит к Лу, расстёгивая китель. Она думает, что он привычно накинет ей его на плечи, но Иво приглашающим жестом разводит руки, обнажая перед Лу грудь. Она поднимает бровь в риторическом вопросе — вокруг всё ещё полно журналистов, следящих за каждым вздохом Приора Инквизиции — и прижимается к Иво, просовывая руки к талии под кителем. Иво бережно укутывает её, обнимая, и целует в лоб, устало выдыхая на ухо. Лу не нужно слов, чтобы понять, о чём он думает и что чувствует, поэтому они позволяют тишине окутать их безмятежным коконом, отрезав от беснующегося в агонии мира вокруг. Где-то сбоку вспыхивает камера. Лу цокает, даже не думая поворачиваться и посылать журналиста на хуй — слишком истощена для злости.       Когда основные вопросы касательно взрыва и жертв оказываются урегулированы, Лу садится в машину следом за Иво, и они едут в Инквизицию. Подсвеченные здания Центра мелькают в окне, путая взгляд. Лу дремлет — по крайней мере, пытается, пока её плеча не касается Кей, мягко обозначая, что они приехали. Он по-прежнему взволнован. Лу кидает короткое «спроси», и Кей, шумно втянув носом воздух, спрашивает, кто именно написал Лу, кто звонил. Почему она была в таком ужасе. И Лу не хочет ему врать. Кей — самое чистое и светлое, что есть в этом мире, в нём будто нет изъянов, он похож на чёртового ангела, когда смотрит на Лу с такой тоской и волнением, но ничего другого она не придумывает. Сказать правду — значит, подставить и их, и себя. Лу не готова прощаться с ними.       — Ирма написала. Сказала, что её опять прессуют в Контроле, а это уже третий раз за последние пару недель. У Церкви контры с Йонасом, а ты знаешь, что Церковь делает с теми, кто не хочет подчиняться добровольно.       Кей кивает, принимая информацию. Кажется, успокаивается. Лу хочется закричать ему в лицо, спросить, откуда в нём столько незаслуженного доверия к ней, но вместо этого она мягко кивает в ответ и вылезает из машины. Ей мерзко от себя.       Лу отправляют умываться и переодеваться, а после Иво собирает их в кабинете, предлагая чай. Коротко вводит в курс дела — кто является подрывателем, как, по предварительным данным, бомба оказалась в здании, сколько человек из замешанных в терроре выжило и будет незамедлительно отдано под суд. Лу знает, что Иво готов к вопросам — они оба видели то, что не должны были, знают больше, чем остальные, и заслуживают правды. Лу решает начать первой.       — Касательно того, что ты сделал.       Иво кивает, прислоняясь бёдрами к столу.       — Спрашивайте.       — Умеешь усиливать пси?       — В том числе.       Кей непонимающе хмурится.       — Что ещё?       — Усиление пси вторично. Я способствую усилению работы мозга. Пси входит в это понятие.       — На себя можешь применять?       — Да.       — А тепло?       Иво морщится, постукивая пальцами по краю столешницы.       — Ещё более вторично. От перенапряжения мозг «течёт», скажем так. Что-то сродни электрического стула, только без электричества как такового. Перегревается. Чрезмерно частое или долгое воздействие пагубно.       Лу задумчиво проводит пальцем по искусанным губам — Иво прослеживает этот жест, вдыхая глубже.       — Получается, Викарий съехал с катушек без тебя?       — Он знает? — Иво кивает на Кея.       — Всё то же, что и я. Можешь говорить.       Иво пожимает плечами, отворачиваясь к окну. Лу кажется, что у неё в носу до сих пор стоит запах палёной человеческой плоти.       — Викарий «съехал с катушек» со мной. Требовал ежедневной стимуляции. Тогда мы ещё не знали о негативных последствиях моей… силы. Потом было уже поздно.       — Теперь он злится, что ты больше не подпитываешь его?       — Да.       — Покушения — его рук дело?       — Не уверен. Я нужен ему живым.       Лу кивает сама себе. Смотрит на Кея — они молчаливо сговариваются насчёт дальнейших вопросов.       — Почему ты не отмечен?       — По той же причине, по которой не отмечены другие дети псиоников.       Кей удивлённо выдыхает. Лу с этой же эмоцией поднимает брови, переставая мотаться по кабинету, и Иво едва заметно усмехается их ошарашенности.       — Это не было очевидным?       — Нет? — Ирония в голосе Лу веселит Иво ещё больше.       — Я был первым, кого оставили в живых. Удавшимся экспериментом. До этого учёные пытались вывести детей у ранее отравленных блокираторами псиоников. Безуспешно, естественно.       — Подожди-подожди. — Лу взмахивает руками, садясь на корточки, чтобы подумать — голова вновь кружится, в ушах мерзко звенит. — Те два года…       — Способность проявилась в пять лет, и меня сразу же забрали в лабораторию. Ставили опыты, проводили эксперименты, залезали в голову на протяжении двух лет. Родители пытались вытащить меня оттуда, но не смогли. — Иво морщится, громко, устало вздыхая, и глотает чай, стукая донцем по подносу. — Пока на помощь не пришёл Жан-Франсуа, тогда ещё епископ. Наделил своей протекцией, приблизил родителей к высшему обществу, уничтожил все письменные упоминания обо мне и них. Мы начали новую жизнь под видом обычных чистых.       — Поэтому твоих родителей потом грохнули?       Иво замолкает на мгновение. Вероятно, обдумывает то, что собирается сказать. Лу встаёт с корточек, забирает свою чашку и падает в кресло рядом с Иво и Кеем, сидящим в соседнем.       — Я не знаю причины. Могу лишь предположить.       Кей доверительно кивает, заглядывая Иво в глаза. Пытается считать?       — Когда детей псиоников поставили «на массовое производство», мои родители выступили против. Жану-Франсуа это не понравилось. Он долго пытался давить на оказанную помощь, манипулировал уязвимостью перед обществом, угрожал, что расскажет всем, кто они такие — и кто я. Родители не изменили своего мнения, а оно было достаточно весомым, учитывая, что они первопроходцы и работали в сфере генетической безопасности.       — Устранили, потому что мешались, были неудобными.       Иво кивает, как-то тоскливо поджимая губы. Лу накрывает его ладонь своей, мягко сжимая, и Иво отвлекается от клокочущей в груди злости, склоняясь, чтобы коснуться губ Лу аккуратным поцелуем. Кей тактично, улыбчиво отворачивается, находя интерес в созерцании маленького бассейна в кабинете начальника.       — Кто убил? Викарий?       Иво отрицательно качает головой. Было бы удобно, будь корнем всех проблем этот старый полоумный дед.       — Пойдёмте, покажу вам кое-что.       Лу с Кеем покидают кабинет вслед за Иво. Они спускаются на несколько этажей, выходя к блоку, работающему с засекреченными материалами Инквизиции. Иво прикладывает ладонь к сканеру, вводит пароль, прикрывая кнопки рукой, и пропускает их внутрь, кивая на смотровой кабинет. Лу садится на пластиковый стул, Кей падает рядом, пока Иво выводит запись на экран. Судя по звуку и качеству видео, ей уже много лет. Статичная картинка пацана, выглядящего лет на шесть, начинает двигаться, когда Иво нажимает «плэй». В пустой кабинет, похожий на инквизиторскую допросную, входит женщина средних лет. Красивая. Лицо кажется Лу смутно знакомым.       — Александр, здравствуй. Меня зовут Ребекка Стоун, я занимаюсь вопросами социализации таких, как ты.       Кей непонимающе хмурится, машинально отстраняясь от экрана. Судя по его удивлению, об этой части жизни своей бабушки он не был в курсе. Мальчик, названный Александром, поднимает на мадемуазель Стоун незаинтересованный взгляд, но, чуть подумав, всё же кивает.       — Здравствуйте.       — Поговорим?       — О чём?       — О твоих успехах. Прошу, не бойся меня, я не причиню тебе вреда. — Ребекка достаёт из папки, принесённой с собой, листы, раскладывает их по столу и тыкает ручкой в середину. — Александр Вуд. Семь лет. Отличные показатели здоровья, отсутствие задержек в развитии, умеешь читать, писать, любишь рисовать. Какая у тебя ступень?       — Там же написано.       — Данные могут быть устаревшими. Я хочу, чтобы ты сам мне рассказал.       Александр теребит в руках подол серой кофты. Похожий цвет был у униформы Лу, когда она жила в интернате для псиоников.       — Третья.       — Семь лет, и уже третья ступень пси. Удивительно. Как проходят твои тренировки?       — Нормально.       — Испытываешь затруднения в чём-то?       Александр поджимает губы, задумываясь. На картинке, исходящей помехами, Лу замечает грусть.       — Никто не хочет со мной дружить. Боятся. Думают, что я умею читать мысли.       — А ты разве не умеешь?       — Умею, но это ведь заметно. Я не могу прочитать их просто так.       Ребекка примирительно кивает.       — А что ещё умеешь?       — Передавать образы. Создавать ложные воспоминания, подменять их, стирать. Ну, подменять и стирать пока не прям умею, но учусь.       Ребекка записывает что-то в низ листа, на чистые строчки. Александр бегает пустым взглядом по кабинету, лениво вертя головой.       — Можешь продемонстрировать, чему научился?       — На Вас?       — Да. Что-то не так?       Александр подтягивает колени к груди.       — Те, на ком я пытался, говорили, что это больно.       — А ты попробуй сделать так, чтобы мне не было больно. Если станет, я скажу, и ты прекратишь, хорошо?       Александр кивает. Выглядит он совсем юно, но речь походит на уровень подростка. Много контактирует с учёными и взрослыми, догадывается Лу.       — Давай начнём с простого. О чём я думаю сейчас?       Александр берёт Ребекку за руку и заглядывает ей в глаза. Она едва заметно хмурится и часто-часто моргает.       — О том, нужны ли мне дополнительные тренировки. О машине… Ваш новый парень её поцарапал. О… любовнице? Её зовут Диана, и вы неделю назад, э-э, переспали, и теперь думаете, как сказать об этом парню. О внуке. Недавно родился. Назвали Кеем. Вы были против, считаете, что имя дурацкое. — Александр не отрывает внимательного взгляда от Ребекки, крепко держа её за руку; она дышит часто и поверхностно. Лу пытается представить, каково это, когда у тебя копаются в башке; кладёт Кею ладонь на предплечье, чтобы поддержать. — О том мальчике, которого забрали. Он уникален. Под протекцией епископа Жана-Франсуа. Иво М…       Ребекка резковато выдёргивает руку, заметно отстраняясь от Александра.       — Давай на этом закончим.       — Что такое «протекция»?       — Это когда кто-то, имеющий власть, помогает тебе с её помощью продвинуться по карьерной лестнице или возыметь авторитет.       Александр хмурится.       — А что такое «авторитет»?       Ребекке явно наскучивает быть словарём для пацана, и она прочищает горло, перелистывая свои бумажки. Лу кидает взгляд на Иво, замершего в углу — он древнегреческой статуей стоит в тени, из которой горят только два чёрных глаза, подсвеченные синевой экрана.       — Теперь образы. Ты сказал, что можешь создавать ложные воспоминания и внедрять их в чужую память, так?       — Да.       — Покажешь?       — Это может быть больно.       — Мы ведь договорились. Не бойся, я не стану молча терпеть.       Александр кивает и вновь берёт Ребекку за руку, заглядывая ей в глаза. На этот раз моргает она чаще, глубоко вдыхает, но признаков испытываемой боли на её лице Лу не замечает. Всё происходит молча, и некоторое время Лу слушает жужжание транслятора сбоку.       — Ты внедрил мне воспоминание про черепаху, так? — Александр кивает. Ребекка тепло улыбается, но Лу чувствует в натянутых уголках губ какую-то едва уловимую неискренность. — У меня никогда не было черепахи в детстве. Но воспоминание качественное, красочное, вполне ощущается, как моё собственное.       Ребекка вновь записывает что-то в листы. Кей выглядит удручённым, и Лу больно видеть его таким — впрочем, есть большая вероятность, что женщина на видео и Ребекка, к которой они недавно ездили — два разных человека.       — А теперь сотри это воспоминание.       — Мадемуазель, я не уверен, что…       — Не бойся. Покажи, на что способен.       Александр колеблется. Лу не знает, о чём он думал тогда, но выполнять приказ Ребекки ему явно не хотелось. Она молча ждёт, не подгоняя, но смотрит строго, так, что Лу бы сама сжалась под этим взглядом, будь она семилеткой в какой-то ебучей допросной. Александр стискивает маленькие пальцы у Ребекки на запястье, заглядывает в глаза и щурится. Грудная клетка надувается чаще и как-то рвано — эта часть способностей вызывает у него затруднения. Проходит полминуты, и в тишине раздаётся скрип ножек стула. Ребекка дёргается, разрывая зрительный контакт, смаргивает боль и трясёт рукой, но Александр её не отпускает. Тихое мычание сменяется громким, чётким выкриком.       — Хватит! Слышишь? Александр, мне больно!       Мальчишка не отвязывается. Подаётся вперёд, едва не ложится грудью на стол, но Ребекку не отпускает. Она давит свободной рукой на висок, закрывает ладонью лицо и жмурится, мотая головой.       — Прекрати!       Ребекка так сильно толкает мальчонку, что стул под ним опрокидывается, и Александр падает на пол, больно ударяясь затылком. Ребекка фурией вскакивает из-за стола, небрежно впихивает бумажки в чёрный инквизиторский уголок и шагает к двери, громко стуча каблуками ботинок. У самого выхода оборачивается, смеряя сидящего на полу, утирающего слёзы Александра злым взглядом.       — Возможно, поэтому у тебя нет друзей. И никогда не будет.       Александр сидит спиной к камере, и Лу не может увидеть его эмоций, зато прекрасно распознаёт боль и отторжение на лице Кея. Если бы она была на его месте, предпочла бы не знать таких подробностей про любимую бабушку. Александр поднимает заваленный стул, аккуратно садится и вытирает рукавом кофты сопли. Запись подходит к концу, — ползунок догоняет белую линию — и последнее, что они видят — улыбка Александра и тихое, гордое «получилось».       Иво отталкивается от стены, закрывает окно с видео и зажигает белый свет, линией протянувшийся под потолком. Нарушает прострацию Кея тяжёлым вздохом.       — Ребекка Стоун не помнит, что когда-то участвовала в этой программе. Ей стёрли память.       — Александр?       — У меня нет информации об этом.       — То есть он может быть не единственным… — Лу хмурится. — Кто он вообще?       — Телепат.       Лу принимает новую пси-способность как данность, как приняла когда-то самого Иво, и думает лишь, сколько ещё таких неопознанных, неизвестных ходит по миру, скрываясь, тая в себе огромную силу. Кей прокашливается.       — Человек, устроивший все эти покушения, тоже телепат, верно? Но не Александр, иначе Инквизиция его бы уже нашла.       — Верно, — кивает Иво, — Александр мёртв. Был казнён за убийство моих родителей.       — И сколько таких ещё?       Иво пожимает плечами, вставая между Лу и Кеем, вновь опираясь бёдрами на стол. Лу заглядывает Кею в глаза, пытаясь понять, насколько ему хреново.       — Без понятия. Никак данных об их существовании не сохранилось. В этом и проблема: мы не можем поймать того, кого не существует. Нет данных об их существовании — нет полной информации о том, на что они способны. Александр, как вы понимаете, не является достаточно репрезентативной выборкой. Это видео — всё, что осталось.       Лу на секунду зажмуривается и пытается осмыслить пришедшую в голову мысль. Понимание, ускользавшее от неё всё это время. Она не может спросить, был ли у Александра брат — знает, что услышит на это, помнит слова Маттиаса о том, что они росли отдельно и не пересекаются в документах. Мог он соврать? Конечно, как и во всём, что говорил. Как соврал о том, что чистый. Лу не то чтобы является эталоном честности, но умолчать о том, что ты грёбаный ребёнок двух псиоников с чрезвычайно редкими пси — недопустимо. Только не в их деле.       — Почему тебя назвали исключительным? Помимо пси.       Иво усмехается, явно довольный её проницательностью и смекалкой. Лу всё ещё думает, что она полная дура — можно было бы догадаться и раньше.       — Я могу противостоять телепатам. Любой их способности.       — Ещё одна причина, по которой Викарий на тебя зол?       — Верно.       Лу кивает сама себе. В груди расползается какая-то иррациональная злость. Будто она может врать, может скрывать важные детали, потому что работает на два фронта, а Маттиас нет. Должен был признаться сразу — Лу бы избежала кучи ситуаций, введших её в ступор за последние полгода. Маттиас изначально был посвящён во всю эту ложь насчёт фертильности псиоников и он наверняка знает, что соседствующие с Нью-Пари государства совсем не так мертвы, как принято считать. Знает, что Викарию вздумалось собрать себе армию из супер-псиоников — и не хочет в этом участвовать, пытаясь подорвать деспотию Церкви. Или…       Лу совсем теряется. Иво ведёт их обратно в кабинет, замечая сосредоточенность обоих на своих мыслях, и предпочитает не трогать, давая время обдумать новую информацию. Кей уезжает почти сразу, попрощавшись с сонным Гектором. Лу думает, что приедет к нему на днях — обязательно, чтобы вместе посмотреть фильм и поговорить об увиденном. А потом они придумают новую стратегию и решат все долбанные проблемы — вместе.       — Лу?       — М?       — Останешься?       Иво подходит, кладя ладонь ей на поясницу и мягко прижимая к себе. Лу утыкается носом в изгиб его шеи, вдыхает приятный древесный запах, едва касаясь чувствительной кожи губами, и качает головой.       — Не сегодня. Устала, хочу домой. Там ещё гору посуды надо перемыть.       — Надеюсь, не так же, как ты помыла ту посуду после ужина?       Лу цокает.       — Скажешь, что тебе не понравилось?       — Ни в коем случае.       — Ну и всё тогда. — Лу позволяет Иво отклонить её голову вбок и ответно поцеловать в шею. — Как же ты любишь припоминать мне мои косяки.       — Прости, профдеформация.       — Ага, или сучий характер.       — Чем не профдеформация?       Лу смешливо хихикает и пихает Иво в грудь кулаком. Нежно, совсем слегка. Иво перехватывает её кисть, разглаживает согнутые в кулак пальцы и целует фаланги. Лу засматривается на него такого: интимно-ласкового, чувственного, аккуратного, с неизменным огнём в чёрных глазах. И ей невероятно хочется остаться.       — Ну хватит меня соблазнять, это нечестно!       — Я не играю честно, разве ты ещё не поняла?       — Ага, — Лу обнимает его лицо ладонью и тянется за поцелуем: сколько ещё ей ждать, в конце концов? Иво улыбчиво прижимается к её губам своими, бесцеремонно залезает языком в рот, смешивая слюну, мягко вылизывая горячую изнанку, и Лу податливо прижимается ещё ближе, позволяя ему забрать контроль и целовать как захочется — с пальцами на затылке, зубами, оттягивающими нижнюю губу, и ладонью, блуждающей по телу. — Ладно, всё, мне пора домой.       — Будь осторожна, Лу. И напиши, как доедешь, хорошо?       — Угум.       Лу не удерживается от того, чтобы чмокнуть Иво в нос, вызвав у него несвойственно тёплую улыбку, и уходит, спускаясь на стоянку к байку. Ночной воздух по-прежнему холоден. Лу помнит, что через неделю обещали потепление, и живёт этой мыслью — лето она любит такое, чтобы можно было бегать в одних шортах и топе. Дорога домой выходит не такой быстрой, как хотелось бы. Интересно, есть ли псионики, способные телепортироваться? А создавать клонов или, там, пулять лазерами из глаз? Звучит глупо на первый взгляд, но для Лу теперь точно нет ничего невозможного.       На середине пути Лу сворачивает с улицы, направляясь в противоположную от дома сторону. Маттиас наверняка ещё не спит — такой же полуночник, как она сама. Клуб встречает Лу громкой музыкой и бьющимися в экстазе пьяными телами. Она спускается на минус второй этаж, замечая в зале лишь Хэна.       — Где Маттиас?       — Трахается, судя по звукам. Должен скоро закончить. Подождёшь или передать чего?       — Подожду.       Лу садится на стул — один из многих вокруг длинного стола — и залезает в телефон, принимаясь коротать время. Попутно думает, что скажет. Точнее, как. Продолжать сотрудничество со всеми известными вводными Лу больше не хочет. Да и бессмысленно это, если Иво играет на их стороне — Лу будет рядом с ним, глупой деревенщиной, вчерашней посвящённой, не вызывающей лишних подозрений. У Иво есть все возможности сместить Викария и поменять ход текущей истории. Видоизменить политику. Всё, что Лу нужно — равные права с чистыми. Обычные, человеческие, присущие каждому ныне живущему. У Иво есть рычаги давления, и Лу поможет ему на них нажать — с абсолютной лояльностью к Церкви. Вся эта ситуация с убийством родителей Иво выглядит мутно. Маттиас мутный. Лу вполне верит, что он мог бы играть против Викария и всей этой детородной политики — в конце концов вряд ли условия содержания в этих секретных лабораториях были королевские. Впрочем, Маттиас мог расти где-нибудь в глуши с няней, как Эдман, но Лу всё равно не понимает, как можно мстить за брата, которого ты практически не знал.       Маттиас появляется на горизонте с полурасстёгнутой рубашкой и довольной лыбой. Следом за ним шагает Йонас — весь в засосах, чутка помятый, но тоже вполне себе удовлетворённый. Лу лишь иронично вздёргивает бровь, обнаруживая себя хлопком по столу: Маттиас приветливо машет ей, отходя налить воды, а Йонас как-то неловко прокашливается и вдруг раздражённо вздыхает.       — Поздравляю?       — Отстань.       — Он был невероятно крут в постели, — ухмыляется Маттиас, возвращаясь со стаканом, смотрит на Йонаса как-то по-новому: тепло, мягко, с бесятами, пляшущими на дне зрачков.       — О, я воздержусь от подробностей!       Лу натянуто улыбается, собираясь с силами. Маттиасу явно не понравится то, что она скажет, но ничего другого Лу придумать не может. Она устала метаться, устала чувствовать себя предательницей, лгуньей, грязью под ногами, абсолютно недостойной того, что даёт ей Иво. Маттиас ведь сказал, что ей нужно сделать выбор? Что ж, она его сделала.       — Я хочу уйти из сопротивления.       Улыбка с лица Маттиаса мгновенно спадает. Йонас непонимающе хмурится, но Лу видит, что он не возражает этому решению — и готов поддержать её несмотря ни на что.       — Ещё раз.       — Я хочу уйти, Матт. Ты знаешь о моих чувствах к Мартену. Я не смогу его убить и вам не позволю. Большую часть инфы ты получаешь от информатора, в покушениях я не участвую — только мешаю. Во всём этом нет никакого смысла.       Маттиас складывает руки на груди и выглядит расстроенным. Лу знает, что делает ему больно — они работали вместе больше года, а теперь она уходит, бросает его, оставляет один на один с системой. Если Лу предположила верно, и Маттиас действительно телепат — он сможет справиться. Даже один на один. Лу не справляется. Ей хочется очиститься, отринуть всё это, перестать бегать и видеть кошмары. Лу хочет спокойствия.       — А как же свобода?       — Я продолжу за неё бороться. Иными методами. — Маттиас иронично хмыкает, и Лу злится на то, что он, очевидно, думает про постель Приора Инквизиции. — Маттиас, целое блядское здание взорвалось сегодня, едва не зацепив меня. Куча жертв. Спасибо, конечно, что предупредил, но лишняя кровь — не то, чего я жажду на своих руках. Даже за свободу. Это уже слишком. Быть частью массового террора — слишком.       — Гм.       — Естественно, я никому ничего не расскажу. Иначе подставлю себя в первую очередь, а на виселицу мне не хочется.       Маттиас кивает и поворачивается к Йонасу. Они молча смотрят друг на друга — испытующе, раздражённо, отчаянно, почти зло и влюблённо. Лу знаком этот взгляд. Ей тошно от мысли стать камнем преткновения между ними двумя.       — Ты пойдёшь с ней?       Йонас поджимает губы.       — Да.       Маттиас саркастично хмыкает.       — Конечно, не стоило ожидать иного.       Он выглядит таким раненным и отчаянно-растерянным, что Лу виновато качает головой, не зная, куда себя деть.       — Прости, Матт.       — Не нужно извиняться. У всех есть предел.       Лу кивает. В повисшей тишине ещё более явно ощущается раскол и стена, возникшая на прежней теплоте, близости их странной связи. Лу не уверена, что может назвать Маттиаса другом, но братом по оружию? Человеком, с которым смогла разделить горе? Определённо. И это всё равно вышло достаточно близко, чтобы ощущать потерю. Кожей чувствовать опустошённость от прощания. Лу поднимается, молчаливо кивая Маттиасу. Йонас встаёт вслед за ней, обходит Маттиаса и равняется плечами. Клуб, ставший за всё это время местом, где их идеи находили выход, соединяясь в одну, должен снова покрыться коркой «чужого». Маттиас замирает на том же самом месте, где и стоял, не двигаясь, не смотря им вслед — Лу слышит его тяжёлый вздох, не решаясь обернуться. Они встретятся позже на пепелище старого мира, сойдутся, отделившись от противоположных сторон, и стукнутся кулачками. Лу не собирается останавливаться на достигнутом, просто теперь, когда её ориентиры чутка сместились, надо менять и тактику.       — У всех есть предел, — вдруг повторяет Маттиас; Лу слышит в его голосе вкрапления чего-то, что посылает по её загривку мурашки ужаса, — но ты своего ещё не достигла, Лу Рид.       Лу оборачивается, успев поставить ногу на ступеньку, и непонимающе хмурится. Маттиас склоняет голову набок — почти игриво, будто загоняет мышку в угол — и ухмыляется.       — Ты правда думала, что я просто дам вам уйти? После всего, через что мы прошли. После всего, о чём ты мне так складно пиздела.       — Я? — Лу поражённо вскидывается. — Ты обвиняешь меня во лжи? Человек, совравший насчёт своей чистоты, умолчавший факт того, что псионики, оказываются, могут иметь детей, что ты и есть такой ребёнок, что за Периметром куча выживших государств, что ты можешь, блядь, стирать людям память и читать их мысли!       — О, так он тебе наконец-то рассказал. А я всё гадал, когда же это случится. — Маттиас пожимает плечами так беспечно, будто Лу не обвинила его только что во всех смертных грехах. — Я думал, он тебе больше доверяет.       — Закрой рот, Матт!       — Ты умеешь что? — Вклинивается Йонас, ошарашено вытягивая лицо. Лу чертыхается.       — Он телепат. Ребёнок двух псиоников. Наверняка с первой ступенью, а? У твоего брата в семь лет была уже третья.       — М-м, Мартен сентиментально сохранил то видео. Радует. Он рассказал тебе о том, что я умею?       Лу слышит превосходство в голове Маттиаса — чувствует его всеми фибрами души. Что ж, если бы она могла залезать людям в голову, тоже ощущала бы себя богом.       — Рассказал. Как тебе мои мысли?       — Я их не читал. Ни разу, Лу. Ты бы почувствовала.       — Сказать тебе спасибо за это?       — О нет, не стоит. Обойдусь твоим присутствием.       — Я не собираюсь…       — Мартен не знает всего, верно? Всего, на что способна телепатия. — Маттиас убирает руки с груди и шагает к Лу, замершей рядом с Йонасом. Он, завидев опасность, закрывает Лу собой, выступая вперёд, и Маттиаса это веселит — по крайней мере, так кажется на первый взгляд. — Особенно на первой ступени.       Лу храбрится, высовываясь из-за плеча Йонаса.       — Что, можешь стирать память дистанционно? Пиздец достижение.       — Лучше. Смотри. — Маттиас переводит взгляд на Йонаса, ощерившегося, приготовившегося к выпаду — и улыбается: чуть менее хищно, с каплей тоскливой теплоты. — Отойди от неё, Йонас.       Йонас хочет было возразить, но тело его не слушается — выполняет приказ Маттиаса, отстраняясь от Лу. Она непонимающе хмурится.       — Что ты делаешь с ним?       — Управляю сознанием. Как тебе это достижение?       — Тронешь её, и я убью тебя!       Йонас чуть ли не рычит. Маттиас поникше качает головой, кажется, воспринимая это как личное оскорбление. Его пальцы обхватывают подбородок Йонаса, и Лу отбивает вытянутую руку, за что её тут же грубо толкают к стене.       — Стой там.       — Только попробуй…       — И закрой рот.       Лу не может разомкнуть губы и сдвинуться с места. Тело не слушается. Как можно было не предвидеть такую способность? Она вспоминает, с каким механическим послушанием ушёл тот мудак, пытавшийся лапнуть её за задницу, когда Маттиас шикнул на него — и её простреливает новое понимание, отдающееся болью в сердце, ненавистью к себе и собственной тупости. Ей не стоило сюда приходить — по крайней мере, не одной. С Иво — и нарядом из Корпуса для пущей безопасности. Маттиас надвигается живой, пульсирующей опасностью, хищным оскалом в кромешной темноте, тучей, закрывающей солнце. Лу пробует сделать шаг к Йонасу, попытаться защитить его — безуспешно. Телекинез тоже не поддаётся. Псионики с первой ступенью считаются сказкой потому, что похожи на Единого.       — Мне жаль, что так вышло, Йонас. Твоя подружка всё испортила. Но ничего, я поправлю её ошибки. Точнее, она сама их исправит, а я лишь подтолкну. — Пальцы Маттиаса ласково скользят по щекам Йонаса, отчаянно пытающегося вырваться и отвернуться. — Ты не вспомнишь меня, этот разговор, наши тайны. Приготовься, будет больно.       Йонас кричит. Так болезненно и пронзительно, что у Лу сердце кровью обливается, но она ничего не может сделать. Беспомощность натурально убивает. Лу дёргается, не замечая, как от злости и страха по щекам стекают слёзы, мычит, пытаясь сказать хоть что-то, но безрезультатно. Присутствие Маттиаса у неё в голове ощущается так явно — будто раковая опухоль, давящая на мозг. Йонас жмурится от боли, пока Маттиас продолжает стирать его воспоминания, смотреть с отчаянием, злобой и тоской, нежно обхватывая пальцами подбородок. Лу не знает, сколько времени проходит, прежде чем пытка заканчивается. Йонас осоловело утыкается взглядом в одну точку, больше не пытаясь дотянуться до Лу, проверить, в порядке ли она, закрыть собой. Маттиас что-то шепчет ему на ухо — и Йонас со знакомой механичностью в движениях разворачивается и молча поднимается по лестнице, скрываясь за дверью, даже не прощаясь, не оборачиваясь. Лу понимает, что это конец — что она одна и напротив неё стоит человек, имеющий возможность — желание? — убить её. Только Маттиас оказывается куда более жестоким и хитрым. Ни в одном из самых поганых сценариев Лу не могла предусмотреть такое.       — Засыпай, Лу.       Глаза наливаются свинцом. Последнее, о чём думает Лу перед насильственным сном — Иво она так и не написала. Потому что до дома не доехала.       Когда Лу приходит в себя, на голове обнаруживается мешок. Колесики стучат по полу — звук приближается, и темнота внезапно пропадает. Помещение похоже на какой-то лабораторный подвал. Маттиас отталкивается, уезжая на стуле обратно к голографическим мониторам, пока неизвестный Лу человек крепит ей датчики на голову.       — Куда ты меня притащил?!       — Тш-ш, никто не разрешал тебе задавать вопросы. Не дёргайся.       Лу перестаёт брыкаться, прикованная по рукам и ногам к подобию кресла. Проводки от её головы тянутся к металлической махине, зависшей над макушкой. Лу цепляется телекинезом за ободок и с громким скрежетом сворачивает его — всего на секунду, пока под кожу не входит игла, а шеи не касаются прохладные пальцы. Маттиас устало цокает, молча заставляет её выпрямить погнутую конструкцию обратно и вкалывает пси-блокатор. Лу морщится, сглатывая горькую слюну, и пытается придумать, как выбраться, как спасти себя. Кандалы на руках кажутся такими тяжёлыми, что у Лу перестаёт поступать кровь в кисти. Маттиас приподнимает сидушку стула и отклоняет кресло, заглядывая Лу в глаза. Она видит его сосредоточенное лицо в перевёрнутом виде.       — Прощай, Лу. Встретимся нескоро.       — Меня будут искать, слышишь?!       — Конечно, будут. И никогда не найдут.       — Нет, нет, Маттиас, не надо, я…       — Тш-ш. Будет больно, помнишь?       Он ухмыляется. Лу смаргивает слёзы и дёргает головой вбок, пытаясь откусить Маттиасу пальцы, прижатые к её щекам, вискам и голове. Он легонько стукает её по скуле подушечкой и молча приказывает не двигаться. А затем приходит боль. Беспамятство. Агония от уничтожаемых воспоминаний, инородной силы, вторгшейся в мозг. Маттиас перебирает картинки в её голове, будто листает фотографии в альбоме, с корнями вырывая ненужные. Лу забывает Малую, Ирму и Тому. Забывает Догана и Йонаса, с которыми провела всё детство и юность, всю сознательную жизнь. Забывает Кея, его тёплые объятия, ласковые карие глаза и молчаливое присутствие, облегчавшее тяжёлую ношу двойного агента. Забывает Иво — его руки на теле, губы на её губах, нежный, учтивый взгляд и любовь, окутывавшую сердце покоем. На место пустоты встают чужие воспоминания, придуманные, созданные искусственно, полные боли, крови и темноты, но кажущиеся теперь единственными существовавшими на самом деле.       Лу кричит, пока голос не хрипнет. Пока боль в голове не становится перманентной, острой, пульсирующей в висках, давящей на веки, из-под которых текут кровавые слёзы.       Пока она не забывает саму себя.

И наблюдай, как рождается красота из боли Рисовал тебя до утра, встретимся не скоро Тишина в твоей голове громкая, как море Тишина — твоя вина, я соберу осколки

(Тишина — MONRAU)