Убить Приора

Я выбью все окна

Сломаю двери Вы ждали зверя? Вот он — я на пороге

(Кристина Кошелева — «Зверь»)

      Лу не пишет. Ни вечером, ни на следующий день. Иво не привык надоедать своим присутствием, как и не видит смысла дёргать Лу слишком часто вне работы, несмотря на отношения, но её молчание ощущается странно. Тревожно. Иво ждёт до обеда, закапываясь в работу, отключая голову — в его ситуации сделать это сложно, практически невозможно, поэтому к горе отчётов присоединяется музыка, бьющая по ушам, надоедающая текстами так, чтобы приходилось фокусироваться сквозь шум, не думая ни о чём другом. Взгляд то и дело бегает к чёрному экрану телефона. Иво находит себя чуть ли не молящимся о том, чтобы он зажёгся смской от Лу. Как много времени нужно, чтобы прийти в себя после ночной тусовки? Иво полагает, что, даже ужравшись в сопли, он бы проснулся часам к трём. Солнце уходит из зенита, переставая светить в окно. В пять Иво нервно вскакивает из-за стола, привлекая к себе внимание Кея, и замирает посередине кабинета, вперившись раздражённым взглядом в стену.       — Что такое?       — Лу не отвечает.       — Давно?       Иво поджимает губы, нехотя кивая.       — Со вчерашнего вечера. Я просил её написать, как доедет до дома.       Кей свешивает ноги с дивана, садясь, и какое-то время молчит. Иво тяготит бездействие.       — Сейчас позвоню ей.       Кей прислоняет телефон к уху, и Иво откуда-то знает, что ему не ответят. Чувствует. Уверенный, что Кей чувствует то же самое. Что-то подсознательное, не оформленное в слова, но уже случившееся камнем оседает на сердце.       — Не отвечает.       — Есть номер Бэра?       Кей кивает, смахивая иконку абонента.       — Звони.       Йонас Бэр, знающий о Лу, по мнению Иво, всё и даже больше, чем требуется, отвечает, что без понятия, почему Лу молчит — последний раз они виделись несколько дней назад, и с тех пор Лу ему только писала по мелочи. Кей отключается, озадачив Йонаса. Иво громко, тяжело вздыхает.       — Поезжай к ней.       — А ты?       — Посижу тут. Что со мной сделается?       Кей пожимает плечами и скрывается за дверью. Иво ждёт, пока он доедет до квартиры Лу и ожидаемо сообщит, что там пусто. Гора немытой посуды осталась на месте. Иво подключается к камерам, просматривая записи за вчерашний вечер. Домой Лу в принципе не возвращалась. Беглая перекличка по всем её друзьям вытекает в один удручающий итог: пропала. Иво не помнит ни одного случая за много месяцев их совместной работы, когда Лу позволяла себе так долго беспричинно не выходить на связь. Тревожное предчувствие усиливается. Иво отключает монитор и массирует виски, пытаясь привести себя в чувство. Холодный ум нужен ему — и если с Лу что-то случилось, он нужен, в первую очередь, ей. Некогда нервничать. Иво щёлкает по краю монитора, заставляя его вновь зажечься, и переключается на камеры из Термитника. Находит запись, где Лу едет по главной улице, — сразу сверяет номера, чтобы не ошибиться — а затем байк сворачивает в переулок и больше на камерах не появляется. Иво отправляет нескольких корпусников по адресу проверить, куда делся мотоцикл, и поднимает взгляд на вернувшегося Кея.       — Новости?       — Никаких.       — Предчувствие?       — Отвратительное.       Иво раздражённо швыряет ручку в пластиковую подставку.       — Винить себя — явно лишнее.       — Я не просто так держал в секрете всё то, что рассказал вчера. — Иво поднимается из-за стола, обходит его по кругу, чувствуя себя загнанным зверем, и останавливается за креслом, упирая руки в столешницу. — Именно поэтому.       — Лу не беспомощное дитя. Она может за себя постоять, даже если что-то случилось. Уверен, она скоро выйдет на связь.       Иво отмахивается.       — Не успокаивай меня.       Кей садится в кресло перед столом Иво, упирая голову в сложенные ладони. Оба думают. Иво письменным отчётом приходит новость о том, что байк Лу обнаружили в нескольких кварталах от данного адреса — нетронутый, укрытый брезентом, на парковке перед более-менее приличной высоткой с единственной камерой у парадной. Ни крови, ни лишних отпечатков пальцев, ни каких-либо других признаков того, что Лу с байка сдёрнули и похитили, а его просто откатили в место, в котором дорогой мотоцикл не вызовет слишком много вопросов.       — Она ведь не могла сквозь землю провалиться.       — Не могла, — устало подтверждает Иво.       — Может, уехала в Ле Лож? Подумать.       — Я отправил людей и туда. Пусто.       Кей трёт лицо, разгоняя хмурость, и кивает сам себе. Иво не нужно быть эмпатиком, чтобы понять, насколько он взволнован.       — Ждём до завтра?       — Есть ли смысл?       — Может, объявится, а мы зря переполошимся.       — Она пропадала так раньше, когда вы работали в Корпусе?       Кей отрицательно качает головой. Уголок губ Иво дёргается в ядовитой иронии.       — Вот тебе и ответ.       Лу не объявляется на следующий день. И ещё через день. И через грёбаную неделю. Иво поднимает на уши весь Нью-Пари, отвлекает корпусников от текущих расследований, поручая прочесать Термитник и все прилегающие окрестности, зайти в квартиру к каждому, если понадобится, просмотреть все камеры, опросить всех, кто в ту ночь не спал и мог увидеть девушку, идущую в неизвестном направлении. Проблема в том, что в Термитнике всем всё равно. Лу была права, когда в шутку сказала Иво, мол, врежься в неё та машина за Стеной, и никакая сердобольная медсестра не помогла бы. Отсутствие зацепок бесит Иво так же сильно, как утекающее впустую время. Люди в какой-то момент начинают шептаться, замечая, что Лу больше не появляется в Инквизиции, а начальник стал похож на ходячую тикающую бомбу. Иво замазывает синяки от недосыпа и прикладывает к ноющим от неимоверного количества времени за монитором глазам холодную ложку. Хочется ударить ею себя по лбу и вернуться в момент, когда он вдруг решил, будто может поделиться секретами с этими двумя. Будто может так глупо их подставить в угоду собственному эго и усталости от бремени, которое он несёт в одиночку. Бездумно, тупо, абсолютно недопустимо для человека с его умственными способностями, с его должностью и проницательностью. Расплата настигла его слишком быстро — Иво надеялся хотя бы на пару недель спокойствия.       Глухие шаги раздаются в Церкви Единства, отскакивая эхом от стен. Иво решительно шагает вперёд, оставляя позади множество коридоров, сомнений и догадок. Викарий, увидев его, пришедшего без предупреждения, вежливо, почти тепло улыбается. Иво хочется удушить сначала его, а потом себя.       — Здравствуй, Иво. Выглядишь хмурым.       — Ты знаешь, почему.       Викарий вопросительно приподнимает брови.       — Моя телохранительница пропала. Больше недели не выходит на связь. Я обыскал весь Нью-Пари, но её нигде нет. — Иво останавливается посередине зала, замирая каменным изваянием, готовый сжечь это место дотла. — Знаешь что-нибудь?       — Ох, это печально. И возмутительно. — Викарий кивает сам себе, почёсывая подбородок. — Но возможно, что она не пропала, а скрылась?       Иво опасно сощуривается. Викарий поясняет.       — Весь Центр наблюдал, как она смогла удержать падающее здание. Недурная сила. Способности, за которыми охотятся. Или же она просто устала? Молодая девчонка, не справившаяся со стрессом? Работа телохранителем ведь тяжёлая, а псионики крайне ненадёжны. Возможно, останься она, и что-то похуже произошло бы с тобой?       — Что-то похуже?       — Недосмотрела бы. От переутомления. Она и её напарник.       Иво морщится, пытаясь понять, в каком месте он выглядит как человек, который хоть на секунду может поверить в эти бредни. Викарий воодушевленно начинает заунывный монолог про честь, тяжёлую ношу, Единого и тех, кто отступается от веры — Иво прерывает его взмахом руки, не желая терпеть бессмысленные бредни.       — Я спрошу ещё раз: знаешь ли ты что-то?       Викарий чувствует нажим в тоне его голоса, давление в грозной фигуре, подходящей ближе. Выглядит как агнец божий. Лживый старый самодур.       — Иво, если бы я располагал информацией о местонахождении твоей телохранительницы, стал бы молчать?       — Не знаю. Поэтому я пришёл, а не позвонил.       Викарий, кажется, оскорбляется такому заявлению — Иво плевать, что он чувствует. Тот епископ, вытащивший его из лабораторного ада, и викарий, стоящий напротив сейчас, — два разных человека. Иво сентиментально надеется, что у Жана-Франсуа осталась хоть капля совести и человечности.       — Если тебе нужны люди, я готов их выделить.       — Мне нужна информация. Правдивая.       — Что ж, с этим я помочь не могу. Попробуй ещё раз обыскать все притоны в Термитнике.       Иво скрипит зубами от злости и едва удерживается, чтобы не подлететь к Викарию и не схватить его за руку, хорошенько встряхнув. Всю имеющуюся ярость Иво консервирует во благо обществу — их жизням.       — Если я узнаю, что ты хотя бы косвенно замешан в её пропаже, — Иво делает ещё один шаг навстречу, и Викарий прекрасно видит, как сжимаются его кулаки, — камня на камне не оставлю. Всё будет в огне.       — Это угроза, Иво? Мне?       — Предостережение. Стал бы я тебе угрожать?       Викарий саркастично хмыкает.       — Не знаю.       Иво дёргает уголком губ в ядовитой улыбке, похожей на оскал, чем пугает Викария. Пусть пугается. Безграничность власти губительна, и Иво всегда служил уравновешивающим фактором. Не останется в стороне и теперь. Иметь во врагах Викария опасно и глупо, но ещё опаснее и глупее — быть врагом Иво Мартена.

***

      Боль в голове ощущается молоточками, стучащими по вискам. Не перманентно, — во сне удаётся убежать от всех ощущений, преследующих наяву, — но большую часть бодрствования и нахождения в относительно ясном сознании. Чужие руки постоянно касаются то тут, то там: что-то вкалывают, щупают, прикрепляют новые датчики, приносят боль. Человеческое тело удивительно сильное, когда дело касается боли и терпения. Глаза закатываются вместе с кровью, стекающей по щекам, — и руки ненадолго, но исчезают. Картинка вокруг смазанная, странная — вроде знакомая, но в то же время абсолютно чужая. Часов нет, календаря тоже. Час длится как день, а день — как неделя. Много недель. Сон в лабораторном кресле всё так же заканчивается болью в спине, но это давняя привычка, легкое неудобство. Привычка? Много ли их? Много того, что закрепилось в памяти достаточно, чтобы воспроизводиться автоматически? И что есть привычка для человека, чья память — сито, код, переписываемый, стираемый из года в год. Для человека?       Кто она?       — Здравствуй.       Маттиас появляется из-за спины — тоже привычно, обыденно — и подкатывается ближе на своём стуле. Она загнанно, шумно дышит. Испарина стекает по виску, капает с угла челюсти на подлокотник. Чёрные волосы, неровно остриженные, едва касающиеся плеч, прилипают к щекам и загривку. Во взгляде — холодных серых глазах с покрасневшими белками — пугающая пустота.       — Твоё последнее задание сильно ударило по функционалу.       Она хмурится. Картинки в голове лениво мелькают, будто фильм в замедленной съёмке: ночная вылазка, бесшумная поступь, пуля в висок, оттащенное в чулан тело — бесконечные пули, кровь, последние выдохи и тела, усеявшие пройденный путь. Она занимается этим едва ли не с детства, и за годы, проведённые под командованием Маттиаса, давно приноровилась к частому обнулению памяти. Чтобы не думать о лишнем, не чувствовать, не желать. Она — оружие, созданное, чтобы карать тех, на кого укажет создатель.       Она никогда не смотрела фильмы.       — Как себя чувствуешь?       — Голова, — лёгкий кивок вбок, — болит.       — Скоро пройдёт.       Скоро. Как скоро? Невыносимо хочется выгрызть себе мозг из пульсирующей черепушки. Маттиас пригибается, чтобы заглянуть ей в глаза. Не сразу ловит зрительный контакт, ждёт, пока она сфокусирует зрение.       — Пришлось подтереть больше, чем обычно. Помнишь, как тебя зовут?       Она моргает. Сухие белки при закрытии век болят, острые иголочки впиваются в тонкую кожу, скрывающую зрачки, почти полностью растворившие радужку.       — Нет. У меня разве… было имя?       — Я имею в виду кодовое. Ты Седьмая. Вспомнила?       Резкая картинка влетает в голову, озаряя память, отдаваясь тупой болью в затылке. Она кивает.       — Хорошо. Поднимайся, пойдём есть.       С рук спадают металлические зажимы. Маттиас откатывает стул к компьютеру и первым выходит из помещения, похожего на подвал. Серые стены давят. Следом за ней выдвигаются два вооружённых спеца. Сопровождение на случай, если она выйдет из ума. Если кто-либо из них рехнётся и полезет на своих же с кулаками.       Еда безвкусная, но выглядит хорошо. Есть от этого больше не хочется. Ничего не хочется, если так подумать. От мыслей боль прошибает лоб, отдаваясь в носу. Она морщится, так и не донеся вилку до рта. Маттиас кидает на неё взгляд — изучающий, проверяющий, следящий — и вздыхает. Слишком яркий свет, отражающийся от стен, слепит глаза. Окон нет и не может быть — они глубоко под землёй. Мимо снуют учёные, разодетые в белые халаты, и вооружённые бойцы, но никого из тех, кто идёт перед ней. Из остальной шестёрки. Их не выпускают просто так. Чем она заслужила привилегию?       — Что? Пусть не напрягается. Вообще передай ему, чтобы шёл на хуй. — Маттиас отмахивается, отворачиваясь от подошедшего церковника.       — Мне голову снесут за такое.       — А меня должно это волновать, по-твоему? Я занят всю ближайшую неделю. Так и передай.       — Он просил Вас позвонить.       — А я просил тебя отъебаться, когда я ем. Пошёл отсюда.       Мужик разворачивается и уходит — как всегда, без лишних пререканий. Маттиас опять вздыхает, созерцая её с внимательным прищуром. Ей всё равно — привыкла к постоянному наблюдению.       Поспать дают всего несколько часов, испорченных ебливыми кошмарами. Миллион разрозненных картинок разной степени абсурдности мелькает в голове, пока она ворочается на жёсткой кровати, пытаясь отдохнуть. Кровь, стекающая в раковину, запредельно частый пульс, отсутствие страха перед тем, как кинуться в чёрную пропасть — бесконечную, не имеющую иссохшей земли на дне. Она просыпается, когда оказывается на полу, запутавшись в простыне и ударившись головой о холодный бетон. Вся комната, представляющая собой камеру, холодная и обезличенная. Липкая испарина стекает по загривку, холодит предплечья. Два спеца с полностью скрытыми забралом лицами заходят за ней спустя десяток минут — или больше? Меньше? Она не понимает, как течёт время.       Маттиас редко собирает их всех вместе — семерых псиоников, представителей своих способностей, натренированных убивать. Первый выходит из колонны вперёд. К нему в пару ставят её. Спарринги, больше похожие на попытки прикончить друг друга, не вызывают затруднений. Она хорошо умеет драться — крепкое тело позволяет выполнять серии ударов разной степени сложности, перекидывать противника через плечо, прошибать грудную клетку и кидать в спину всё, что попадается под руку. Она разбивает Первому скулу, мажет кулаком по челюсти, бросает стул, разбивающийся об его предплечье, выставленное в попытке защититься, и он обдаёт её огнём, подпаливая рукава спецформы. Их растаскивают бойцы, когда Маттиас даёт сигнал, а затем уводит её на стрельбище. Пистолет в ладонях лежит давно и должен ощущаться привычно, но почему-то не является таковым. Будто она не умеет стрелять или делает это крайне редко. Ложь. Ей знакомы все виды оружия. Даже те, которые изначально ими не были. Убить можно и листом бумаги. Она знает, как. Она убивала, если верить похеренной памяти.       За стеклом, мимо которого она проходит с Маттиасом, кривится от боли какая-то девчонка. Прикованная к креслу, как она сама когда-то. Звуконепроницаемые стены не дают услышать крик, но он звучит в голове собственными истошными, надрывными мольбами. Так надо, она знает, но боль никто не отменял.       — Боль — тренажёр для силы. Всё, что нас не убивает, делает сильнее — и смертоноснее.       Тренировки постоянные — многочасовые, на износ. Она не жалуется, не кричит, когда больно. Боль стала постоянным спутником, невидимой тенью, двоящейся от её собственной. Пистолет с каждым днём лежит в руке всё привычнее, сюрикены влетают чётко в цель, с ножей капает чужая кровь — чаще всего кого-то из шестёрки, реже — тех, чья жизнь не так важна, чтобы не делать из них живые тренажёры. Ослушаться не получится, но она и не пытается. Каждая пропущенная тренировка может стоить ей жизни в открытом мире. Туда её пока не пускают — она не очень хорошо помнит, в чём заключалось предыдущее задание, после которого она, видимо, попала в немилость, но наружу она и не рвётся. Знает, что там вновь придётся убивать.       Свободно гулять по лабораторному комплексу нельзя — их приводят и уводят с конвоем спецов. Маттиас морщится, качает головой и садится за стол. Она стоит у него за спиной — только что выдернутая из постели без объяснения причин. Слуха касается наигранно мягкий смех. Женщина, сидящая напротив, испуганно ёжится.       — Это ведь непосильная задача — не сливать «случайно» данные, а? И всё же возникает вопрос: почему бы просто не покончить с собой? Достаточно высокий мост или, там, тугая петля на шее?       Женщина утирает слёзы, капающие из глаз. В груди не зарождается и капли сочувствия к ней.       — Зачем ты пришла покаяться в своей тупости?       — Я не думала, что…       — Естественно, ты не думала, иначе не допустила бы такой расхлябанности. Милая моя, когда ты работаешь двойным агентом, первое и самое главное правило — не проколоться, блядь! — Маттиас вскакивает, ударяя ладонями по столу. Женщина заметно вздрагивает и кривит губы, пытаясь сдержать рыдания. — Твоя ошибка стоила жизни невинным людям, так же случайно заглянувшим в твой компьютер. А если бы это сделал Мартен? Ты представляешь, что бы случилось?       Женщина часто-часто кивает, не поднимая на Маттиаса затравленного взгляда. Седьмая его замечает, равнодушно наблюдая со стороны.       — Скажи мне, в чём твоя ценность для Церкви? Что конкретно ты привносишь в нашу организацию полезного?       Ответ звучит не сразу — женщина долго пытается справиться с дрожащим голосом и страхом.       — Я достаю информацию и кодирую…       — Это делают десятки таких же, как ты. К слову, успешнее справляясь с маскировкой. Так в чём твоя уникальность для этого проекта?       — Я…       — Ни в чём. Ты бесполезна. Твоё существование ставит под удар всех, кто здесь находится. Это недопустимо.       Маттиас отворачивается, не желая продолжать разговор. Кивает Седьмой на женщину — она без заминки достаёт пистолет и стреляет чётко в лоб: тело откидывает на спинку стула, кровь брызжет на пол и дёрнувшиеся колени. Обмякшая шея больше не держит потяжелевшую голову, безвольным грузом спадающую на плечо. Маттиас не задерживается, даже не говорит ничего — мёртвую женщину тут же оттаскивают в утиль. Седьмая убирает пистолет и идёт следом.       Наружный мир дует в лицо прохладным ветром. Пожелтевшие листья падают с деревьев, кружась в последнем танце. Осень. Судя по недостаточно промозглому ветру, примерно середина сентября. Машина с тонированными стёклами везёт их в Центр. Она не смотрит в окна — ей всё равно на красоту пейзажа и редко снующих прохожих. Своды главной церкви она помнит: была здесь уже не раз. Зачем только? Память подкидывает несколько похожих картинок, слегка смазанных, но довольно натуралистичных.       — Расслабься, она не кусается… часто. — Маттиас ухмыляется, останавливаясь посередине зала. Она становится рядом, вытягиваясь по стойке смирно. Мужчина в белых одеждах обходит её по кругу, будто товар на витрине разглядывает, сомневаясь, хочется ли ему потратить каплю из несчётного состояния на глупую безделушку.       — И что, ничего не помнит?       — Помнит, конечно. Всё, что нужно — всё помнит.       Викарий протягивает ладонь к её подбородку, больно сжимает, приподнимая голову. Насильно, но ей без разницы. Она подчиняется, наконец-то заглядывая ему глаза — на лице не отражается ни единой эмоции.       — А когда встретит, не вспомнит ли?       Маттиас цокает, заметно раздражаясь. Ей не положено демонстрировать неповиновение или негативные эмоции перед человеком такой значимости. Установка, вшитая в голову. Она даже не знает, какая точно у него значимость в процентном соотношении со всеми остальными.       — Как можно вспомнить того, кого ты не знаешь?       Викарий пожимает плечами. Поворачивается к Маттиасу, одобрительно кивает.       — Неплохо. — За скудной похвалой следует неискренняя тёплая улыбка. Маттиас лишь сдержанно хмыкает. — Пусть выходит завтра.       — Мы договаривались на октябрь.       — Значит, теперь у нас новые сроки.       — Нет.       Викарий останавливается, так и не дойдя до стула, похожего на трон, оборачивается и вздёргивает бровь — у неё слишком плохо получается различать человеческие эмоции, но недовольство видно даже с её ракурса.       — Что?       — Я сказал нет. Она выйдет не раньше первых чисел октября.       — Разве она не готова?       — Готова.       — Тогда не вижу причин в отказе мне, Маттиас.       Он ядовито усмехается.       — Мне не нужны причины. Если я не захочу, она никуда не пойдёт. А пока я не хочу.       Викарий заметно злится: взмахивает руками, стискивает зубы до желваков, ходуном ходящих под кожей, опасно щурится и сморщивает лоб, но ближе не подходит. Маттиас не перестаёт ухмыляться. Она тоже чувствует себя более расслабленной рядом с ним, фонящим уверенностью и спокойной опасностью, взращённым чувством собственного превосходства.       — Смеешь говорить со мной в таком тоне? Ты?! Лабораторная шавка, чьим предназначением было сгнить в застенках! — Викарий повышает голос, брызжа слюной, грозно утыкает в Маттиаса палец, по-прежнему не решаясь подойти. Она видит дрожь, пробежавшую по вытянутой руке. Такие, как он, всегда пытаются храбриться перед смертью и давить на авторитет и количество связей. — Тебе лучше закрыть рот и делать, что я скажу, если не хочешь повторить судьбу непутёвого братца!       Маттиас вспыхивает как спичка — мгновенно, сразу так, что кажется, будто стены плавятся от жара. В зелёных глазах, потемневших до чёрных от искажённого освещения, горит огонь. Лишние эмоции, от которых он избавляет её после каждого задания. Себя избавить не может. Тяжёлая, должно быть, ноша. Маттиас делает шаг вперёд, затем ещё один и ещё. Викарий долго терпит ощутимое давление, но всё-таки не выдерживает: пятится к креслу, не переставая хмуриться. Выглядит вроде бы и зло, но по факту просто жалко.       — Я не потерплю приказы в свою сторону, как и не паду ниц перед ничтожными людишками вроде тебя, — рык Маттиаса эхом раскатывается по помещению, стукается о высокие светлые своды и отскакивает от стен. Он грубо хватает Викария за грудки, рывком подтягивая к себе, как тряпичную куклу, и скалится в испуганное, поражённое неподобающим обращением лицо. — Я тот, кого ничтожная шваль боится. Без его защиты ты пустое место. Не забывайся, Жан-Франсуа. Я могу убить тебя твоими же руками, изуродовать так, что родная мать на том свете не узнает, и уйти абсолютно безнаказанным. Мы будем действовать согласно моему плану и моим срокам. Подстраивайся.       — Ублюдок. Если бы не я, тебя бы не было на…       Викарий падает на пол, когда Маттиас отталкивает его и отряхивает руки. Смотрит как на дерьмо, случайно попавшее под ноги. Его трясёт. Процентное соотношение важности Викария падает на то же дно, где валяются жизни остальных. Маттиас уходит — она шагает следом, прикрывая его спину своей, изредка лязгая металлом оружия, прикреплённого ко всем конечностям. Навстречу им движется человек. Маттиас смотрит в глаза напротив и безразлично кивает. Ему отвечают таким же кивком. Она не узнаёт лица — и не должна, если подумать. Мир выглядит как театр с безликими, безголосыми актёрами — она знает только тех, кто постоянно крутится рядом с креслом, остальную шестёрку и самого Маттиаса.       Она никогда не была в театре.       Маттиас отправляет её в машину, а сам закуривает, опираясь плечом на ствол дерева, спрятавшись в его тени. Луну заволокло чёрными тучами — с большой вероятностью завтра будет дождь. Маттиас вздыхает. Затягивается, и белый дым подхватывает холодный осенний воздух. Постоянное использование способностей выматывает. Он чувствует, как телепатия, высосанная из него до предела, плещется где-то на дне воображаемого сосуда. Нужно время, чтобы восстановиться. Даже первая ступень не гарантирует мирового господства и безграничных сверхспособностей. Маттиас зажмуривается — и видит кучу картинок из прошлого, преследующего его. Он живёт прошлым: тем, что потерял, что никогда не ценил, чего не имел.       — Неужели так важно, чтобы люди тряслись от страха, услышав твоё имя?       Александр осуждает. Маттиас это видит и слышит, но не понимает. Каждый раз, когда Александр выговаривает что-то Маттиасу, он ощущает, будто единственный родной человек предаёт его. Невероятная неспособность воспринимать критику, когда она льётся из уст кого-то важного.       — Люди трясутся от страха, потому что у меня есть сила, заставляющая их бояться. — Маттиас привычно огрызается; Александр закатывает глаза, отворачиваясь, и Маттиас подскакивает к нему, хватает за плечо, разворачивая обратно к себе, в немой мольбе прося посмотреть на него как на человека, на брата, на что-то хорошее. — Алекс, эти уроды лишили нас детства, заставили мать рожать восемь раз, восемь! Лишь бы достать из неё ещё больше таких же, как мы. Они лишили нас родителей, друзей, нормальной жизни и базового чувства безопасности, а ты хочешь, чтобы я не кричал на них? Не угрожал? Алекс, да это…       — Я боюсь за тебя, — тихо признаётся Александр и забирает подрагивающие ладони Маттиаса в свои — всегда тёплые, всегда ласковые; Александр — его опора, его дом, его единственное «близко» с живыми людьми, населяющими эту проклятую французскую агломерацию. — Боюсь, что потеряю тебя, как потерял всех близких. Нам нужно быть осторожными, если мы не хотим отправиться на виселицу, понимаешь?       — Осторожность будет гарантировать мне силу?       — Семья и есть сила, Матт. — Александр склоняет голову набок и мягко, ласково улыбается. Маттиасу нравится его улыбка: есть в ней что-то, приносящее безграничное спокойствие и утерянное чувство безопасности. Александр всегда рядом, когда Маттиас нуждается в нём. Берёт на себя наказания за все косяки, выгораживает грудью, оправдывает, защищает, врёт, лишь бы Маттиас был в безопасности. Он не может его подвести. Не может заставлять нервничать ещё больше. Придётся принять условие об осторожности, как бы сильно ни хотелось пойти наперекор и поддаться банальной, всепоглощающей мести.       А лучше бы поддался. После всего, что произошло следом, Маттиас знает, что лучше бы поддался и зарезал их всех там к чёртовой матери. В кармане вибрирует телефон. Маттиас промаргивается, отсылая воспоминание обратно на дальнюю полку памяти, и смахивает ползунок звонка вправо, заметив имя на определителе.       — Здравствуй, любовь.       На том конце провода слышатся шорохи и неуверенный выдох. Маттиас молчаливо улыбается.       — Кто это?       — Позвонил сам не знаешь кому?       — Чистил контакты, внизу нашёл неподписанные номера, решил узнать, вдруг кто важный, а я забыл назвать.       В груди скребётся какая-то иррациональная грусть. Маттиас поднимает взгляд на сидящую в машине Лу — её пустое, абсолютно безэмоциональное лицо и неподвижная фигура так сильно контрастируют с той энергичной и задорной девушкой, которую он знал, с которой работал бок о бок почти полтора года, которую считал кем-то близким, родным, что от этой разницы по загривку ползут липкие мурашки. Голос в динамике, знакомый, желанный, впервые настолько запавший в душу, ранит не меньше. Маттиас думает, можно ли ненавидеть себя ещё сильнее? Есть ли у ненависти потолок и так ли необходимо претворять план в жизнь, устилая путь к цели страданиями дорогих сердцу людей?       — Неужели и правда прошло так много времени, что ты забыл?       Времени, ага. Маттиас мысленно усмехается. Скорее, телепатических сил через голову Йонаса. Конечно, это не сравнится с тем, что пришлось и только предстоит пережить Лу, но воздействие в любом случае неприятное и болезненное. Ещё хуже то, что Маттиас — законченный эгоист. Он не мог позволить человеку, укравшему его сердце, так легко и просто забыть его, выкинуть из жизни и начать новую. Одно имя, оставленное в чужой памяти, — а сколько потаённого воодушевления от простого ночного звонка.       — Маттиас?       Он улыбается. Щурится, зная, что никто на него не смотрит, что он может выглядеть как придурок, и никому не будет до этого дела. Может вспомнить мягкость губ Йонаса, его нерешительно поднятую в воздух ладонь, удивление, быстро сцелованное, обращённое в желание, слишком постыдное, чтобы так просто демонстрировать его.       — Мы в «Утконосе» встречались, нет? И почему я номер твой не назвал?       — Я хотел тебя защитить. И всё ещё хочу.       — От чего?       Маттиас замолкает на пару секунд, слушая дыхание Йонаса в динамике — думая, что хотел бы слушать его в кровати перед сном и по утрам, видеть недовольное лицо, ощущать стерильно-врачебный запах рядом.       — От себя.       — Ты бандит какой, что ли? Я не боюсь, если чё. Лечу всяких.       — Хуже.       — Церковник?       — Мне нравится твоя градация дерьма, ха-хах!       Йонас цокает, но Маттиас слышит, что выдох у него всё равно смешливый. Какое-то время они молчат — и это не ощущается чем-то дискомфортным. Маттиас знает, что поступил правильно, но ему всё равно по-детски обидно, что всегда приходится жертвовать собственным счастьем.       — Ладно, запишу тебя просто «Маттиасом».       — Не надо. Лучше никак не записывай. И номер удали.       — Слушай, я не особо люблю всю эту загадочность в мужиках. Попахивает наебаловом, так что…       — Мне пора идти. Прости, Йонас.       Маттиас сбрасывает звонок и блокирует номер, стирая его из контактов. Нет такого, что он не помнит номер Йонаса наизусть, как, впрочем, и его адрес, но избавить себя от лишних соблазнов полезно. Особенно, если плечи начинает потряхивать мелкой дрожью. Маттиас тушит сигарету и отщёлкивает бычок в урну, садясь в машину. Лу даже не поворачивается в его сторону. Не двигается вообще. Если бы не вздымающаяся грудная клетка, Маттиас подумал бы, что везёт с собой восковую куклу. Помогают ли искусственно загруженные в её память воспоминания об убийствах, никогда не существовавших на самом деле, убивать настоящих людей? Маттиас лишь надеется, что она найдёт в нём отдушину для своей ненависти, когда всё закончится.

***

      Мышцы ноют от постоянных тренировок. Поверх сбитых костяшек — перчатки, защищающие оставшуюся целой кожу. Манекены с лёгкостью отлетают в разные стороны, ударяясь об стены. Она учится защищаться от пси-способностей остальной шестёрки и нападает со своими. За провалы на заданиях лишают еды и сна, засовывая в кресло или под лабораторные датчики. Ей новых заданий до сих пор не дают. Выдрачивают каждую способность, каждый удар до идеального автоматизма. Но всему рано или поздно приходит конец — как и её спонтанному отдыху от деятельности, ставшей частью жизни.       В карманном блокноте исписаны первые десять страниц. Одно слово — имя — «Иво». Она не знает, кому оно принадлежит. Почему никак не идёт из головы. Записывает, когда три буквы, сложенные в слово, вспыхивают в памяти, чтобы отслеживать тенденцию. Блокнот прячет ото всех — считает тем немногим, что у неё есть из «личного». Впрочем, от Маттиаса не спрячешь ничего: он заглядывает в её голову регулярно, проверяет, подчищает, настраивает, как барахлящий мотор у байка. Машины. Она не ощущает себя кем-то живым — скорее, просто существующим нечто по образу и подобию человека. Эта мысль не вызывает особых эмоций. Ей не грустно от невозможности радоваться встречам с друзьями или лупиться в телик по вечерам. Ей всё равно.       У неё нет друзей. И никогда не было.       Мотоцикл заводится, стоит нажать на кнопку. Рычит под ней, готовый сорваться с места, и на секунду это почему-то кажется приятным. Вполне обыденным. Она предпочитает мотоциклы машинам — меньше места, шума и разлетевшихся по земле частей в случае аварии. Не так жалко бросать в глуши. Чернота неба обволакивает город. По дороге катится тачка — дорогая, блестящая новизной или недавней мойкой. Высотки заканчиваются, стоит выехать в пригород, сменяясь низкими частными домиками и отсутствием случайных прохожих в такое время. Водитель не сразу замечает преследующий его мотоцикл. Она ждёт, когда машина свернёт на узкую, плохо заасфальтированную дорожку, едва освещённую редкими фонарными столбами, окружённую линией деревьев с двух сторон. Подъезжает ближе, бесшумно газуя. Щурится, концентрируя телекинез, — и машину заносит. Водитель пытается справиться с управлением, но она направляет тачку резко вбок. Капот вписывается в очередной столб, из-под крышки валит серый дым. Водитель и женщина, сидящая на пассажирском, не сразу приходят в себя. Мужчина вываливается из салона, больно падая на землю, отряхивает ладони и на коленях ползёт к пассажирскому, чтобы вытащить женщину. Она останавливает байк неподалеку, заглушая мотор, и шагает к мужчине, — своей сегодняшней цели — неумолимо надвигаясь. Он дёргает за ручку двери, когда она хватает его за горло и подтягивает к себе. Смотрит в разбитое, окровавленное лицо, изуродованное испугом, и бьёт в челюсть. Ещё и ещё, пока мужчина не харкает кровью. Он что-то причитает — как обычно, взмолившись, едва не хныча от боли и страха. Ей это неинтересно. Тогда мужчина замахивается. Промазывает, но за попытку получает удар под дых и сворачивается на земле, хватая ртом воздух. Женщина, сидящая на пассажирском, до сих пор без сознания. Мужчина вскидывается, хватает её за ногу — она отбрыкивается так, будто к ботинку прицепился мусорный пакет. Приподнимает его над полом, схватившись за грудки, резко бьёт затылком о корпус машины, наблюдая мгновенную дезориентацию в глазах напротив. Мужчина умудряется не потерять сознание. Более того, протянуть вездесущую ручонку и сдёрнуть с неё маску, закрывающую почти всё лицо. Он удивлён. Ошарашен, возможно. Она всё ещё плохо понимает чужие эмоции. Грубо хватает его за короткие волосы, заставляя поднять голову и выгнуть шею.       — Посвящённая Лу Рид?       Она хмурится. Зрачки хаотично бегают по окружающему миру, пытаясь уцепиться за что-то, что даст опору в дрогнувших ногах. Покорёженная память подкидывает странную, неизвестную картинку: мужская рука передаёт ей значок, похожий на те, что носят корпусники. Сдержанная, но гордая улыбка на этом лице — чистом от крови и ужаса. Слишком смазано, чтобы распознать правдивость воспоминания. Ладонь, забравшая значок, не её. Голос тоже. Она не знает, кто этот мужчина. Чьим именем он её назвал?       — За что, Рид?       Она впечатывает ему кулак в лицо, облачённый в перчатку с металлическими вставками на костяшках, до того, как он успевает произнести букву «д». Сознание покидает его нехотя. Она перехватывает его за воротник близ затылка и тащит к водительскому сидению. Усаживает — так, будто он отсюда никогда и не выбирался — и душит. Пока тело, дёргающееся в конвульсиях, не обмякает у неё в руках, а потом ещё минуту для надёжности. Женщина приходит в себя в момент, когда она обходит машину, чтобы дёрнуть дверь и прижать крепкие пальцы к изящному, окровавленному горлу. Женщина тоже дёргается, даже пытается кричать. Она не смотрит на трясущееся тело, не даёт отстранить руку от шеи — безжизненно пялится вникуда поверх крыши машины, ожидая, пока чернота, лижущая край дороги, настигнет отчаянно рвущуюся на свободу женщину. У обоих обручальные кольца на безымянных пальцах. В этой глуши могут и стащить до приезда полиции. Она держит руку на горле, сжав трахею, до тех пор, пока женщина не съезжает по сидению, стукаясь потяжелевшей головой о куски разбитого стекла, торчащего из рамы. Они входят ей под бледную кожу, окропляются кровью, капающей на дверь, оставшейся закрытой. Задание выполнено. Можно убираться отсюда, пока местные не сбежались на шум и дым горящей машины. Она поднимает взгляд в фонарному столбу, замечая камеру, вытаскивает пистолет из креплений и стреляет чётко в линзу. Убирает прилипшие от пота, покромсанные передние пряди волос с лица, поднимает маску, надевая обратно, и заводит мотоцикл, позволяя тьме поглотить её, скрыв от любого света.       Маттиас говорит, что задание было выполнено отлично, а с камерой он уже разобрался, перехватив запись. Его руки касаются головы, холодные, сухие пальцы прилипают к вискам, позволяя телепатии проникнуть в мозг и убрать лишнее. Она забывает произнесённое тем мужчиной имя, не успев примерить его на себя. Проводит неделю за тренировками, ещё одну — в лаборатории, пока датчики фиксируют её мозговую деятельность во время применения телекинеза. В соседних кабинетах сидят такие же, как она. Кто-то бунтует, — либо узнал что-то неположенное, либо пресытился эмоциями во время задания — и её вытаскивают из кресла, толкая взашей, чтобы успокоила беснующуюся Четвёртую. Рот наполняется водой от количества влаги в помещении. Волна, собранная на кончиках пальцев, отталкивает её к стене. Она поднимается, отряхиваясь почти по-собачьи, и заставляет столик с хирургическими принадлежностями влететь в Четвёртую, сбить с ног. Удар в челюсть, ещё одни под дых и пинок по ногам — Четвёртая сворачивается на полу, выкрикивая что-то нечленораздельное. Подошедшие спецы вкалывают ей пси-блокатор и утаскивают куда-то. Она не знает, куда. Она никогда не бунтовала, не съезжала с катушек. Маттиас благодарно кивает, возвращаясь с ней в кабинет. Сидит рядом, пока на голографическом мониторе учёного высвечивается её мозг в реальном времени, просматриваются задействованные полушария. Они о чём-то договариваются, обсудив предел количества очищений мозга, которые она способна вынести, и вместе со снятыми датчиками на колено ложится рука. Маттиас замирает возле двери, поняв, что не слышит следующих за ним шагов. Она пустыми глазами смотрит на руку учёного, скользящую вверх по бедру, не понимая, что должна с этим сделать: входит ли такое в понятие её цели здесь и нужно ли говорить что-то против. Можно ли. Маттиас подлетает в момент, когда чужая рука останавливается в секунде от паха.       — Ты чё удумал?       — А что, нельзя?       — Сам как думаешь, ебанат?!       Маттиас снимает крепления с её запястий и тянет за локоть, помогая встать. Учёный недовольно щурится.       — Какая разница? Работа сделана. Не она, так другая, мне всё равно. — Он расчётливо хмыкает. — Будто они не были созданы для этого.       Маттиас кажется спокойным до момента, пока не хватает учёного за грудки, сдёргивая со стула. В худощавом теле оказывается много силы. Она отступает на шаг, чтобы случайно не получить кулаком в лицо, и наблюдает, как раздражение на лице учёного сменяется страхом.       — Не вздумай её трогать. Увижу, как ты лезешь к кому-то из них в трусы — руки оторву и в жопу затолкаю, усёк? — Учёный часто-часто кивает, пытаясь убрать Маттиаса от себя; тот встряхивает его для пущего эффекта, прежде чем отпустить, толкнув к мониторам. — Похотливый уебан. Оглядывайся, шальная пуля может настичь тебя в любой момент.       Маттиас зло, жестоко оскаливается, заставляя учёного вжаться в столешницу и молиться, чтобы он побыстрее ушёл. Он уходит — она идёт следом, ощущая странное… довольство? Благодарность. В конце концов никто не обязан её здесь защищать. Маттиасу почему-то не всё равно.       Выполнять задания в Центре сложнее, чем в Термитнике или прилегающих пригородах — естественно, из-за Стены. Впрочем, не невозможно. Она проходит по катакомбам, вырытым под высотками, минует Стену и оказывается в Центре. Тихая, неприметная, не замечаемая никем — должная вскоре заявить о себе запахом пролившейся крови и звуками предсмертных криков. В одном из бизнес-центров проходит какое-то собрание, больше похожее на празднование. Собрались уважаемые люди, сливки этого общества. Ей не рассказывают подробности дела, просто указывают на цель и говорят устранить в отведённый промежуток времени так, чтобы не поймали. Не заметили, не узнали. Узнать сложно, учитывая чёрную маску на лице, упирающуюся в переносицу и кожу под глазами, и волосы, закрывающие лицо по бокам. Да и что этим людям узнавать? Она никто, выходец из самых низов, грязь под их ногами, внезапно превратившаяся в ржавый гвоздь. Охрану у входа убирают бойцы, пришедшие с ней. Пропускают внутрь первой, кивают на камеры — она знает их расположение, как и весь план здания. Лестница пуста. Она быстро поднимается, оттягивая бронежилет за ремешки — не ради того, чтобы ослабить, просто снизить вес и давление на грудь. Они выбегают в коридор, рассредотачиваясь по площади этажа. В столь позднее время свет горит только там, где во всю идёт празднование. Она прячется за стеной, видя, что цель двигается в нужную сторону. Ждёт, затаившись, сдерживая желание вонзить зубы в хрупкую человеческую плоть. Цель сворачивает в коридор, но следом за ней вдруг увязываются два крупных мужика. Тоже спецы. Она прячется в тени, когда цель проходит мимо и скрывается за дверьми в новый коридор. Ищет уединения. Она кивает на двери и перебежкой идёт следом. Спецы, подчинённые цели, рассредотачиваются вокруг, становятся незримой, но ощутимой преградой к устранению. Её бойцы вопросительно кивают. Спрашивают о сигнале. Она указывает на двух говорящих мужчин: цель и какого-то грузного чиновника. Показывает шесть пальцев — шесть бойцов, по три на каждого охраняемого. Снять легко — легче, чем её ежедневные тренировки.       Она пробивает кулаком тонкую стенку рекламного стенда, хватая рослого мужика за горло, и стреляет ему в башку из пистолета с глушителем. Остальные тут же замечают пропажу и осыпающуюся со стенки пыль, бегут к ней, наставляя оружие. Пули останавливаются в нескольких сантиметрах от её лица, разлетаясь в разные стороны. Сюрикен прошибает бойцу переносицу, мгновенно отправляя в нокаут. Ещё один врезается в неё весом всего своего огромного тела, пытается сбить с ног, даёт кулаком в живот, но в итоге валится на пол и харкает кровью от всаженного ему в шею ножа. Остальных трёх забирают на себя пришедшие с ней спецы. Глушитель частот не даёт сообщить о нарушителях по рации. Руку, тянущуюся к тревожной кнопке, она останавливает ножом, метнувшимся прямо в сердцевину. Вскрик боли тонет в эхе, отскакивающем от стен и высокого потолка. Там что-то нарисовано — какие-то библейские мотивы. Цель убегает обратно в коридор, и она срывается следом, не давая заблокировать двери. Лицо ей незнакомо — даже по телику не видела, хотя кто бы ей разрешил его смотреть. Мужчина лет сорока на адреналине пытается ударить её, лягается, едва не прокусывает руку, удерживающую его за волосы, пока она ударом об колено не разбивает ему нос. Глушитель прижимается к горлу, дернувшемуся под кожей кадыку — пуля пролетает под челюстью, вышибая мозги с кровью, разлетающейся по полу, и очередная жизнь обрывается, падая безвольным телом к её ногам. В коридоре становится тихо и пусто — почти. К противоположным дверям прижимается девушка, в ужасе и шоке замирая на месте. Случайный, никому не нужный свидетель. Таких по регламенту их заданий необходимо устранять. Она смотрит на девушку, отпинывая тело мужика со своих ботинок, разворачивается, смеряя равнодушным взглядом, и поднимает руку с зажатым в ней пистолетом на уровень лба. Девушка распахивает глаза, молча качая головой, умоляюще сощуривается, пытаясь вплавиться в проклятые двери — родинка над губой резко подпрыгивает, когда она жалобно искривляет рот в немых рыданиях. Палец продавливает спусковой крючок — и пуля, врезавшаяся в сердце, останавливает его навсегда. Тело падает на пол с глухим стуком, кровь быстро натекает бордовой лужей под ним. Задание выполнено.

***

      Новости об убийствах людей, принадлежащих Церкви и Совету, прокатываются по Нью-Пари с ужасающей скоростью. Для Иво, маящегося в темноте и одиночестве вот уже два месяца, это оказывается особенно сильным ударом. Он замирает возле окна, за которым стучит дождь, и всматривается в мрак за стеной из крупных капель, пытаясь найти в привычном природном явлении хоть какое-то успокоение. Лу нет рядом уже два месяца. Он засыпает и просыпается один, всегда с мыслями о ней — с абсолютным незнанием, где она и что с ней. Он проверил каждый уголок Нью-Пари, даже каждый мерзкий притон по совету Викария. Бесполезно. Лу исчезла. Словно её никогда и не существовало. Словно Иво её себе придумал — но он ведь не мог придумать что-то настолько прекрасное. Просто не способен. В маленькой шкатулке на полке лежат колечки, вплетённые Лу ему в косы — напоминанием о том, что она действительно когда-то была рядом. Иво встряхивает левой рукой — подаренный браслет звенит тем же напоминанием. Жаркая звезда, теперь всё чаще скрывающаяся за тучами, больше не греет. Солнце Иво куда-то исчезло, улетело так далеко по галактике, что он не может его догнать, коснуться, поймать в ладони и вернуть домой. Иво хочется верить, что Лу хотя бы жива — что он ещё может вытащить её, защитить, обезопасить. Достать отовсюду, где бы она ни находилась. Поиски безрезультатны. Все знают, что Лу Рид пропала — количество сочувствующих взглядов в сторону Иво наконец-то начало уменьшаться. Кей похож на привидение. Периодически вскакивает, ходит по кабинету неприкаянным зверем, говорит, что чувствует её боль. Иво верит — вера в принципе единственное, что у него осталось, что держит на плаву. Одинокими ночами становится особенно невыносимо. Иво сворачивается клубком на огромной кровати, обнимает дельфина и думает, думает, думает, потому что если не будет думать, то просто расплачется. Боль от потери застревает комом в горле. Как жестока судьба: дать что-то, без чего Иво теперь не представляет своей жизни, показать, насколько оно прекрасно, насколько идеально и как сильно нужно, а потом отнять. Без предупреждения, без возможности приготовиться. Иво молится — в одиночестве, возле кровати, всё теми же одинокими ночами. Он никогда не был примером человека, страстно вверяющего свою жизнь в руки Единому, примером положительного человека, заслуживающего прощения грехов и помощи, но если есть хотя бы малейшая надежда на искупление, — не для себя, для Лу — Иво её не упустит. Он не оставит Лу, где бы она ни была. Будет искать вечность, пока не найдёт мертвое тело — или его отсутствие.       Убийства качественные, профессиональные. Минимум шума, свидетелей или видео с камер наблюдения. Иво не стесняясь отчитывает техника, уснувшего за мониторами и не заметившего, как картинка в камерах превратилась в статичную и зацикленную на одной и той же минуте. Отчитывает всех, кто хоть косвенно причастен к убийству Нарсиса Уэйна и его жены, советника Пьерра и дочки Сарду. Собирает все улики у криминалистов, требует отчёты, усиливает патруль на улицах Центра и Термитника, а потом закрывается у себя в кабинете и отчитывает уже себя. Все эти смерти — на его совести тоже.       Нарсиса Уэйна хоронят как почётного работника Корпуса и служителя Церкви Единства: укрывают гроб белой тканью, шепчут молитвы, отправляя душу в иной мир чистой от земных грехов. Иво присутствует, особо не вслушиваясь — для него Нарсис был коллегой и человеком, всегда способным дать дельный совет, соблюдая при этом субординацию. Нарсис писал одни из лучших отчётов и умел принимать новобранцев в ряды Корпуса Содействия так, чтобы они не открещивались от этой работы спустя неделю. Он был чутким, спокойным и преданным делу. Тем, кого Иво ценил и как работника, и как человека. Одним из тех, кому доверял чуть больше, чем другим. Его жену хоронят рядом — Иво хочется верить, что их души встретятся у Врат.       На кремацию дочери Сарду Иво не приходит — просит за это прощение и выражает искренние соболезнования и мадемуазель Сарду, и семье месье Пьерра. Слишком много горя на один холодный октябрь. Тоска обволакивает сердце, укладывается тяжёлым грузом на грудь, когда Иво пытается вдохнуть — и не может, чувствуя, как задыхается. Он оборачивается на дверь в очередной глупой надежде, что Лу вдруг объявится на пороге и позволит уложить уставшую голову себе на плечо. Обнимет лицо ладонями, пригреет, аккуратно поцелует в скулу и улыбнётся — так, что Иво вновь окажется в июне, в солнечном Стамбуле, обнимающим её — человека, которому отдал сердце. Лу забрала его и куда-то ушла. Иво чувствует себя пустым. Отвратительные мысли, заползающие в голову, но всё сильнее кажущиеся правдивыми, заставляют чувствовать себя ещё и преданным. Никто не даёт ему ответов, а единственный человек, имеющих их, умеет скрываться так, что Иво никогда не сможет найти его, пока он сам не объявится. Беспомощность убивает. Иво садится на пол возле окна, слушает дождь и чувствует себя абсолютно разбитым. Пока никто не видит его, можно дать слабину. Закрыть лицо руками и сжать челюсти так, чтобы ком в горле перестал пытаться вылиться слезами по щекам. Иво встряхивает рукой и перебирает планеты, нанизанные на цепочку, пока не доходит до свисающего на кисть полумесяца. Открывает рот в немом крике и запрокидывает голову, смаргивая капли из уголков глаз. Он никогда не думал, что сможет почувствовать себя настолько бессильным — при его-то количестве власти. И всё же вот он: Приор Инквизиции, имеющий в подчинении огромное количество профессионалов, не сумевших за два месяца отыскать человека в не таком уж большом городе. Всё, ради чего он трудился, на что положил жизнь оказалось бессмысленным, когда ему понадобилась реальная помощь. Фатальность пугает. Два месяца не ужасно большой срок, но достаточный для того, чтобы забыть её запах и звук её голоса. Забыть, как в точности выглядел узор на её серо-голубой радужке. Как кожа вокруг уголков губ собиралась складками, когда она улыбалась. Иво поднимается с пола и включает видео с дня рождения — он засмотрел этот короткий ролик до дыр, но разве кто-то может остановить его от тысячного пересматривания? Лу улыбается, смотрит в камеру, шутит и матерится, заразительно смеётся и растягивает губы в своей фирменной ухмылке — той, в которую Иво влюбился, которая каждый раз заставляла его сердце пропускать удар, а дыхание сбиваться. Ему тридцать три, за плечами огромное количество работы, обязанностей, тягот и ответственности перед народом, а он упивается болью по своей потере, пересматривая всё то, что Лу успела оставить — след в его жизни, горящий ярче, чем инквизиторский огонь.       Жизнь идёт своим чередом, как бы много боли ни принесла отдельным людям в ней — и это самое тяжёлое. Продолжать существовать, работать, есть и разговаривать с коллегами, будучи мыслями с единственным человеком, разговор с которым невозможен, сложно. Больно. Невыносимо. Иво не верит, что он потерял недостаточно, чтобы наконец-то возыметь свою долю счастья. Будто ему нужно ещё больше выслужиться перед Единым и судьбой, чтобы стать достойным спокойствия и тишины хотя бы в личной жизни. Тусклые лучи солнца светят в лобовое стекло. Иво заводит машину и выезжает со стоянки — один, потому что брать с собой Кея на короткую поездку не хочется и нет смысла. С недавних пор в некоторые моменты Иво хочет побыть один — и Кей уходит из кабинета, оставляя ему пространство для мыслей. Гектору они, сговорившись, не сообщают об этом — взбесится, если узнает, что Приор Инквизиции подвергает себя хотя бы малейшей опасности после всех покушений и убийств вокруг.       — Включи защищённую линию, ноль три сорок семь.       — Включаю защищённую линию.       — Соедини с Даниэль Вейсс.       Искусственный интеллект, встроенный в машину Иво, исполняет приказ. В углу лобового стекла появляется голограмма Даниэль, видимая только для Иво.       — Месье Мартен?       — Отчёты по недавним убийствам готовы?       — Да.       — Исполнитель?       — По-прежнему не найден. ДНК на месте преступлений не оказалось.       — Ни одного выпавшего волоска?       Даниэль отрицательно качает головой. Отсутствие улик что в пропаже Лу, что в этих двух убийствах погружают Иво в какую-то высшую степень злобы на внешний мир.       — Камеры?       — Отключены. Даже те, которые требуют двухступенчатого отключения. Месье Мартен, к Вам заходил Марк Жонсьер, передал свой отчёт.       — Есть что-нибудь интересное?       В голосе Даниэль звучит удивление, — Иво обычно не позволяет ей читать писанину Жонсьера — быстро сменяющееся ровным тоном.       — Сообщу, как прочитаю.       — Мне нужна готовая сводка по этим двум делам.       — Дайте мне четыре часа, месье Мартен.       — Даю три. Конец связи.       Голограмма Даниэль пропадает с лобового стекла. Иво останавливается на красном светофоре, не сразу замечая пристальное внимание полицейских сбоку. В солнечных очках в октябре они выглядят нелепо. Иво хмурится, когда они не отворачиваются после кинутого на них холодного взгляда, и вздёргивает бровь, опуская окно у пассажирского до узкой щели сверху.       — Что, права показать?       Полицейские отрицательно качают бошками, врубают на секунду мигалку, припугивая, и наконец-то перестают пялиться. В Совете много идиотов, но чтоб настолько? Иво может запомнить их номера и нарыть кучу грязного белья за такое неподобающе явное внимание к своей персоне. Возможно, это слегка перебор и вообще использование положения не во благо обществу, но он зол, перманентно расстроен и не в настроении на благие дела. Впрочем, полицейские избавляют его от необходимости искать на них компромат: Иво трогается с места, набирая скорость, пока на перекрёстке ему в бок не влетает другая машина. Подушка безопасности раздувается, спасая лицо от столкновения с рулём и лобовым стеклом, но от резкой боли в руке всё равно хочется вскрикнуть. Искусственный интеллект услужливо сообщает, что у него обнаружен перелом, показывая на лобовом картинку с очагом боли. Иво тянется к бардачку, доставая обезболивающее, и вкалывает себе инъекцию прямо сквозь одежду — экстренная помощь, созданная для раненных бойцов, отлично справляется и с тканью кителя, и с рубашкой. Из-за угла выезжают ещё три машины, подпирая его со всех сторон. Металл скрежещет, на скорости врезаясь в корпус такого же металла. Иво не просто подрезали на перекрёстке, его зажимают между машинами, не давая ни уехать вперёд, ни сдать назад. Тревога разливается по телу лишь на секунду быстрее адреналина.       — Месье Мартен, по моим данным, в ближайших кварталах нет полицейских подразделений.       — Подставные? — Иво замечает чёрный фургон группы захвата, останавливающийся на противоположном углу перекрёстка. Кучка спецов, вываливающаяся изнутри, наставляет на машину Иво заряженные автоматы. — Проверь номера и сбрось адрес Стоуну с Баретти. Лучше геометку.       — Да, месье Мартен.       Выстрелы оглушительной дробью врезаются в бронированную машину. В стекле остаются крупные вмятины от каждой пули. Искусственный интеллект выводит Иво процентную целостность брони на лобовое и замолкает. Очень не вовремя. Иво не собирается оставаться один на один с этим безумием.       — Вытащи меня отсюда.       — Системы запуска двигателя нарушены.       — Так перезагрузи!       К строчке о целостности брони добавляется примерное время, необходимое на перезапуск всей системы. Обстрел машины продолжается, и Иво пересаживается на пассажирское, чтобы хоть немного отдалить себя от пуль, стучащих по машине и летящих, очевидно, ему в голову.       — Долго ещё?       — Десять секунд. Девять…       Стекло со стороны водительского лопается от количества выпущенных пуль и сыпется осколками. Иво, успевший вытащить из ниши под подлокотником пистолет, отстреливается как может, почти вслепую, низко пригибаясь к сидениям, чтобы свистящие пули не коснулись виска. Кто-то из подставных полицейских валится на асфальт — Иво сильно сомневается, что их ждала бы другая участь, если б он передал их суду.       — Системы запуска двигателя готовы.       — Поезжай!       Машина резко качается вперёд, выталкивая полицейскую, прижавшуюся к капоту, дальше по дороге, затем сдаёт назад и выезжает из западни, едва не задавливая стоящих на пути стрелков. Руль крутится, управляемый искусственным интеллектом, педали сами вдавливаются в пол. Иво, отбившись от основной волны подставных полицейских, смахивает с водительского осколки и пересаживается обратно.       — Передай мне управление и свяжись с Баретти.       — Системы связи повреждены.       — Тогда включи навигацию с камер.       — Соединение со спутниками нарушено.       — А что не нарушено?!       — Кондиционер работает в штатном режиме.       Иво обруливает старенькую машину с двумя детьми на пассажирском и замечает погоню: неповреждённые выстрелами полицейские машины кортежем выезжают за ним следом, упорно не желая отставать. Рулить одной рукой неудобно. На очередном резком повороте Иво бьётся плечом со сломанной рукой об дверцу и тихо мычит, прижимая кисть к животу. Гражданские почти сразу обращают внимание на своеобразные гонки: кто-то достаёт телефон, чтобы снять эти три секунды промелькнувших перед носом машин, кто-то просто охает, узнавая личную машину Иво в том обстреленном внедорожнике, катящемся по улице.       — Впереди затор.       — Альтернативный маршрут?       — Весь мост стоит. Ближайшая свободная улица в трёх кварталах. Держитесь прямо.       Как объехать пробку из кучи машин, когда тебя преследуют полоумные идиоты, разодетые в полицейских, Иво не знает. Он снижает скорость, петляет между свободными промежутками, в итоге выезжает на тротуар, пугая кидающихся врассыпную людей, и въезжает обратно в поток машин, когда тротуар заканчивается. Нападающие взбираются на капоты чужих машин, чтобы достать Иво — стреляют в выбитое окно, заставляя его вжаться в сидение и надавить на газ, стукнувшись передом о чужую машину и протащив её вперёд по дороге. Какой-то особенно отчаянный стрелок вылезает на проезжую часть, и Иво резко сдаёт назад, откидывая его кому-то на лобовое стекло. Второго стрелка он давит неподалеку от входа в метро, превращая стеклянные стены в мелкое, острое крошево, сыплющееся тому на лицо. Иво выруливает на свободную улицу — две полицейские машины по-прежнему едут за ним. Человек с пассажирского вытаскивает в окно пистолет, наставляя дуло Иво в лицо, и он резко крутит руль влево, подъезжая вплотную и выхватывая из чужих рук оружие. У полицейского оказывается ещё один ствол — попеременно направляемый то в крышу машины Иво, то в лобовое в отчаянной попытке всё-таки выстрелить в лоб. Вторая машина подпирает с другого бока, Иво вновь оказывается в подобии клетки, ощущая, как с виска и из носа течёт кровь вперемешку с испариной.       — Впереди перекрёсток.       Иво резко давит на тормоз, и обе машины, преследующие его, отправляются на середину перекрёстка, а затем улетают в разные стороны от столкновения с грузовиком. Иво сворачивает налево, помня, что где-то неподалеку должен быть выезд на улицу, с которой он сможет вернуться к дороге в Инквизицию. Погоня заканчивается, судя по отсутствию полицейских машин в зеркале заднего вида, но тревога не отпускает. Иво сдувает чёрные пряди с лица, прилипшие к коже из-за крови, и мельком смотрит на телефон, лежащий в кармане, думая, как бы ухитриться так, чтобы одновременно вести машину и звонить, учитывая, что для этого у него осталась только одна рука.       Сквозь множественные вмятины от пуль в лобовом стекле Иво видит смазанную фигуру человека. По мере приближения фигура приобретает очертания — женские. Иво щурится, шумно выдыхая, тянется, чтобы нажать кнопку гудка и убрать человека с дороги, но фигура вытягивает руку, и он видит, как под машину улетает дисковая граната, намертво прицепляясь к днищу. Взрыв подбрасывает её, переворачивая в воздухе, и опрокидывает на крышу, заставляя ещё какое-то время скользить по инерции, с противным звуком царапаясь об асфальт. Иво перекручивает вместе с машиной, оглушает болью. Он бьётся головой о корпус, падает на сломанную руку и выплёвывает кровь, наполнившую рот. Из-за чёрного дыма плохо видно направляющуюся к нему фигуру. Иво двигает голову ближе к выбитому стеклу и видит лицо, полностью скрытое маской и очками. Фигура приближается быстро и крайне решительно — походка кажется смутно знакомой. Она не пытается маскироваться под полицейских, но наверняка состоит с ними в сговоре. Разница лишь в том, что раньше на Иво покушались обычные люди, недовольные жизнью и укладом Церкви. Этот человек, с ног до головы увешанный оружием, — профессиональный киллер, нанятый непонятно кем. Иво узнает. Выжить бы только.       Он отползает в противоположную сторону, толкает дверь, держащуюся на соплях, и вываливается из машины, прижимаясь щекой к пыльному канализационному люку. Когда фигура с корнем отрывает дверь водительского, то находит внутри лишь пустоту — и слышит приглушённое лязганье закрывшегося люка.