Убить Приора

Стой, смерть, безупречно на стрёме. Будь, осень, всегда начеку. Всё тлен и безумие, кроме — (я вычеркнул эту строку).

(Борис Рыжий, 1998)

      В месте, где останавливается точка геометки, Иво не находят — только его машину, покорёженную выстрелами и взрывом. Марк Жонсьер усиленно собирает все имеющиеся улики на дороге, пока Кей болтает с очевидцами. Девушка с тугим хвостом и веснушками на руках показывает ему видео, которое она засняла с балкона своей квартиры, выходящего на проезжую часть. Фигура на дороге, дисковая граната, громкий взрыв и легко отброшенная дверца пассажирского. Чтобы справиться с креплениями на бронированной машине, нужно иметь недюжую силу. Кей не узнаёт человека на видео — даже примерно не понимает, кто это мог бы быть: вероятно, женщина, если брать во внимание узкую талию и округлые бёдра, но Кей встречал и мужчин с похожей комплекцией, а полностью скрытое маской и очками лицо не даёт ему определиться в выводах. Вечереет. Съездив с Марком и Гектором в Инквизицию, Кей решает, что без Иво ему здесь делать всё равно нечего — Гектор кивком головы одобряет его ранний уход с работы, продолжая копаться в видео с камер наблюдения и прочих найденных на месте покушения уликах. Совет мгновенно выступает с заявлением: Кей останавливается на светофоре и читает их официальную тираду о том, что люди, выдававшие себя за стражей порядка и пытавшиеся убить Приора Инквизиции, никакого отношения к реальной полиции не имеют. Удивительно, что Кею не прилетело — он был уверен, что ему снесут голову чуть что, но в действительности все оказались слишком заняты судьбой пропавшего Иво, чтобы думать о том, почему эти двое не были в одной машине, как положено по регламенту.       На этаже показывается Летиция — выносит огромный цветок в горшке на лестничную клетку, недовольно бурча себе под нос. После того газового покушения Кей, с подачи Иво, переехал в другой район, и так удивительно сложилось, что соседствует он теперь с четой Жонсьеров. Они коротко перекидываются новостями — неутешительными, и расходятся на том, что Иво сквозь землю точно провалиться не сможет: слишком заметный.       — Кей, Вы, к слову, забыли выключить музыку, когда уходили сегодня.       Кей хмурится — не помнит, чтобы слушал что-то за завтраком, но если подойти поближе к двери, за ней и правда слышна приглушённая мелодия.       — Спасибо, Летиция.       Она вежливо улыбается и возвращается к себе в квартиру. Марк должен приехать позже — когда Кей уходил, он всё ещё работал над делом о новом покушении, сопоставляя все улики и рассказы очевидцев. Дверь оказывается незапертой. Кей чувствует нарастающую тревогу и достаёт ультиматум, взводя курок. Музыка достаточно громкая, чтобы заглушить разговор в привычном, будничном тоне. Судя по выбору композиции, кто-то очень любит классику. Кей проверяет ванную и спальню, заглядывает на кухню и движется в зал, не сразу различая человеческий силуэт в полутьме. В кресле сидит Иво. Полулежит, если быть точнее. Желтоватый отблеск от фонаря, заглядывающего лучом в окно, высветляет черты его сурового, уставшего лица, придавая бледной коже оттенок, присущий нормальным живым людям. Кей вопросительно поднимает бровь, пряча пистолет, и щёлкает выключателем — белый свет озаряет разбитое, окровавленное лицо Иво, порванную, прожжённую в некоторых местах форму, и он качает головой, возвращая выключатель в исходное положение.       — Не помню, чтобы давал тебе ключ.       — Правда думаешь, что мне нужен ключ?       Кей на одну абсурдно долгую секунду представляет, как Иво со всей серьёзностью Приора Инквизиции ползёт по водосточной трубе или корячится перед замочной скважиной, лязгая отмычками — с его-то ростом выглядело бы комично.       — Что случилось?       — Поссорился с женой, — отвечает Иво с абсолютно непроницаемым выражением лица. Прокашливается, держа руку на животе и несвойственно горбясь.       — Не знал, что у тебя есть жена.       — Я не особо распространяюсь.       Иво печатает что-то в разбитом телефоне и переворачивает экраном к Кею. «Нас подслушивают», — читает он. Растерянно оглядывается, будто может вычислить прослушку одними только глазами. Видеть бы ещё что-то в темноте. Иво стирает предыдущую фразу и пишет новую: «Совет скомпрометирован».       — Кто ещё знает о твоей жене?       Иво поднимается из кресла, показывая Кею телефон. «Ты и я».       — Только мои друзья.       — Мы теперь друзья?       — Зависит от твоего желания.       Кей думает, как действовать: нужно вычислить прослушку в собственной квартире, оказать Иво медицинскую помощь и желательнее всего — переместиться в безопасное место без ушей и неловких разговоров про несуществующих жён. Иво хромает, когда делает шаг к Кею. Бережно прижимает левую руку к телу. Кей догадывается, что кость сломана. Чувствует взвинченность Иво, его напряжение, прикрытое напускным спокойствием. Иво тянется написать что-то ещё, но у Кея на руках вдруг шевелятся волоски — плохое предчувствие, очень плохое. Он подбегает к Иво и, схватив за здоровую руку, резко тянет на себя. Пули прошибают окно, влетая в квартиру, попадают в стену, рядом с которой ещё мгновение назад стоял Иво. Он охает от боли — стрелок оказывается слишком хорошим, предусмотревшим исход, в котором Кей сумеет предсказать очередное нападение. Кровь течёт откуда-то из спины или бока, Кей не совсем распознаёт место ранения. Иво валится на пол, морщась и пытаясь ухватить Кея поплывшим взглядом в фокус внимания. Ещё две пули, пролетевшие слишком близко к лицу, заставляют Кея низко пригнуться и схватить Иво за китель, оттаскивая на кухню. Он теряет сознание, не откликаясь на взволнованный голос Кея, и это плохо, тоже очень плохо. Входную дверь кто-то нагло выбивает. Грохот стоит оглушительный. Кей прячется за выступом, прижимая ультиматум к груди, думая, как вообще выживет, если сюда сейчас ввалится толпа, и едва не стреляет в мелькнувшую в темноте фигуру, пока не распознаёт в ней Летицию.       — Месье Стоун! — Она движется по коридору с пистолетом наперевес; в узких, крошечных ладонях, привыкших к художественным кистям, оружие выглядит сюрреалистично. — Месье Стоун, я агент тринадцать, особый отдел Инквизиции. У меня приказ оберегать Вас.       Кей вытягивает лицо в удивлении, не убирая пистолет — стрелок, мелькнувший в окне, ещё может нагрянуть.       — Чей?       Летиция заходит на кухню, видит бессознательно валяющегося на полу Приора и кивает.       — Его. Приор сильно ранен, в отключке, дышит. Нужны медики, — сообщает она в рацию. Следом звучит голос Марка:       — Стрелка обнаружили?       Кей аккуратно высовывается, чтобы выглянуть в окно: на площадке между двумя высотками проглядывается смутный образ человека, вскочившего, чтобы убежать.       — Скажи, что я его преследую.       Кей выбегает из квартиры, просчитывая, куда и как может убежать стрелок: этаж слишком высокий, придётся либо использовать пожарную лестницу, либо прыгать по крышам, пока погоня не закончится. Кей замечает мелькнувшую в окне фигуру, бежит по коридору, утыканному квартирами, едва не сносит плечом дверь, когда не вписывается в поворот, и оказывается в пустом зале со стеклянной крышей — в уголке местного пристанища для романтичного досуга жмётся одна парочка, и Кей думает, что им лучше сейчас скрыться отсюда, чтобы их не зацепило шальной пулей. Стрелок, бегущий по крыше, не может пальнуть в Кея, иначе сам упадёт из-за лопнувшего стекла. Впрочем, крыша быстро заканчивается, и на Кея кусками сыпется стеклянное крошево. Стрелок спрыгивает на летнюю террасу, расчищая себе путь от столов и пластиковых стульев телекинезом. Кей распахивает двери, вылетая следом, рассчитывает примерное время и силы, нужные, чтобы догнать стрелка, и понимает, что это бесполезно: фигура так быстро движется к ограждению и пустоте за ним, что Кей, даже если бы обладал сверхспособностью ускорять себя, не успел бы. Зато успеет пуля. Кей вскидывает руку с зажатым в ладони ультиматумом и, прицелившись, стреляет в спину, чуть пониже лопаток. Стрелок замирает, но не от ранения: пуля, дымясь и крутясь в воздухе, останавливается в нескольких сантиметрах от чужого тела. Кей поражённо выдыхает: ступень достаточная, чтобы пули на лету останавливать? Лу умела. Кей одёргивает себя — умеет. Значит, третья, не меньше.       Фигура у стрелка женская, вблизи Кей видит это точно. Впрочем, он всё ещё недостаточно близко, чтобы рассмотреть мертвенную тоску в глазах — чтобы рассмотреть их цвет. В эмоциональном плане всё глухо: Кей не чувствует ничего, кроме пустоты. Равнодушие, тотальное и беспробудное. Стрелок едва заметно склоняет голову набок, сощуриваясь. Лица не видно за маской, эмоции не различить. Кей опускает пистолет и просто смотрит — уставший, запыхавшийся, втайне ото всех потерявший надежду. Единый свидетель, он молчал слишком долго, думая, что Лу сможет справиться сама и обратится за помощью в случае необходимости. Теперь, когда жизнь заставляет его созерцать последствия излишнего доверия и молчания, Кей не может перестать винить себя за всё, что происходит. Знает, что Иво чувствует то же самое.       Стрелок отщёлкивает пулю обратно Кею. Он машинально уклоняется, но пуля отчего-то улетает вообще по иной траектории. Фигура отворачивается, являя Кею спину, увешанную оружием поверх бронежилета, и вдруг прыгает с террасы, перелезая через ограждение. Кей в ужасе распахивает глаза, кидаясь следом, и свешивается, смотря вниз: кроме вмятины в крыше машины на парковке под ним, ничего интересного. Очередной потерянный след. Какой человек сможет так искусно пропадать, буквально испаряться из воздуха? Кей понимает, что, возможно, он банально просмотрел, поддавшись захлестнувшим эмоциям.       Иво оперируют. Пробитое лёгкое, множественные колотые раны, сотрясение, перелом руки и вывих бедра — хилеры пытаются вытянуть всё, что могут, всё, что позволяет им их ступень, а к Приору и без того присылают лучших. Он приходит в себя спустя сутки, отходит от наркоза и уже через несколько дней пытается выписаться. Дважды. Лечащий врач просит его остаться в палате ещё хотя бы на неделю ради отслеживания динамики лечения, но Иво непреклонен. Дышит он свободно. В боку тоже ничего не мешается, перелом не беспокоит — но от хромоты хилеры не спасают, слишком высоко оказалось перенапряжение от всех вытянутых ран. Иво не жалуется: хромоту и лёгкую боль в бедре он как-нибудь переживёт. Викарий, всерьёз обеспокоенный случившимся, созывает заседание Совета и Инквизиции. Выглядит он так, будто собирается рвать и метать, но Иво не верит в его полную непричастность. Впрочем, доказательств обратному тоже нет — только бесконечные догадки и обиды.       — То есть Вы хотите сказать, что подставные полицейские, совершившие покушение на жизнь Приора, на самом деле не были подставными, как Вы сообщили об этом прессе?       Викарий недовольно поджимает губы, чуть склоняя голову. Щурится от возмущения, стуча сморщенными пальцами по столешнице. Глава Совета, месье Брам Духал, вскидывается.       — Не совсем так, Викарий. Я сказал, что эти люди уже много лет служат в полиции и всегда были достаточно лояльны к Церкви. Я не имею ни малейшего понятия, что заставило их вдруг сорваться с цепи и поменять взгляды.       — Вы с каждым лично знакомы, месье Духал? — Вклинивается Иво, стоящий чуть поодаль в тени.       — А Вы, месье Мартен, уже отыскали информатора? Тоже наверняка знакомы с ним и видели не раз. — Брам Духал вздыхает, устало растирая покрытое глубокими морщинами благородное лицо, и кивает на монитор, мерцающий голограммой. — Я к тому, что даже самые надёжные, казалось бы, люди могут предавать, что уж говорить о кучке полицейских.       — Такая расхлябанность недопустима, — вновь забирает у Иво роль переговорщика Викарий; Иво знает, чем весь этот диалог кончится — и его уверенность в причастности Викария к покушению только возрастает. — Если подведомственная Совету полиция не справляется с наведением порядка в Нью-Пари, этим займётся Инквизиция совместно с Корпусом Содействия.       Духал хмурится.       — Вы хотите взять контроль за преступностью в городе полностью на себя? Подчинить полицию Церкви?       — Верно.       — Но это урежет полномочия Совета.       Викарий разводит руками.       — Что ж, как по мне, вполне достойная плата за жизнь Приора Инквизиции, недосмотренность и ложь прессе. Как считаете, месье Духал? Или Вам нужен официальный конфликт между Советом и Церковью? Может, открытый референдум? — Иво украдкой закатывает глаза: слишком много власти оказывается в руках Викария. — Я почему-то уверен, что и советники, и инквизиторы, услышав данную подробность, единогласно проголосуют за усиление контроля со стороны Церкви.       — Я могу так же предположить, что информация о том, куда и когда поехал месье Мартен, возникла у полицейских не с потолка.       — Информатор наверняка работает со всеми, кто в обмен на сотрудничество готов выполнить грязную работу, — подтверждает Иво, — и рано или поздно он будет вычислен. Люди совершают ошибки.       — Верно, Иво, — поддакивает Викарий; Иво хочет поморщиться, но сдерживает себя, не меняя на лице равнодушного холода. — К тому же есть разница между одним человеком и целым отделом полицейских, как думаете, месье Духал?       Брам Духал заметно сникает. Викарий слишком уверен в своей победе, и если так пойдёт дальше, власть в агломерации полностью перейдёт в руки Церкви — а значит, и в руки самого Викария. Единственный человек, стоящий выше Иво, имеющий возможность и право сказать ему «нет», ослушаться которое он не посмеет. В теории.

***

      Маттиас сидит на лавке перед обрывом. Вокруг снуют люди: смеются, подпевают музыке, обсуждают еду, танцы, искусство, конкурсы и призы. Краем уха Маттиас подслушивает счастливую историю любви двух девчонок. Улыбается. Он любит этот фестиваль — любил и пять лет назад, когда в последний раз пришёл не один. Если Маттиас повернёт голову вбок, то вместо пустоты сможет увидеть призрак Александра, сидящего рядом. Сидевшего. Маттиас выдыхает собранный в лёгких воздух и давит на глаза, пытаясь справиться с горечью, всколыхнувшейся в душе. Она там теперь навсегда — как раньше была любовь Александра. Маттиас не поворачивает головы, но воспоминания всё равно рисуют образ брата: осязаемое тепло сквозь толщу отчаяния, мягкое касание ладони на плече, понимающий кивок. Александр рядом — и Маттиасу ничего больше не нужно. Был рядом.       — Пришёл поглумиться? Сказать «ну вот, я же тебе говорил»? Избавь меня от этого сразу.       Александр отрицательно качает головой и подходит ближе. Как-то грустно улыбается, садясь рядом. Маттиас смаргивает слёзы, блестящие в уголках глаз — смысл теперь плакать?       — Я намерен умереть рядом с тобой. — Александр улыбается шире, замечая непонимание, непринятие на лице Маттиаса, отражённое в искривившихся губах. — За тебя.       — Что? Нет. Ты этого не заслужил.       Александр кивает, опускает взгляд. Будто бы разговаривает сам с собой, соглашается с чем-то. Вздохнув, вновь смотрит на Маттиаса. Его тёмные глаза тоже поблёскивают невыплаканной болью. За брата, за себя.       — С каких пор мы получаем то, что заслуживаем?       — Алекс, нет! Даже не вздумай! Он поручил это мне, и я должен сам…       — Я обещал маме защищать тебя. — Александр протягивает руку к лицу Маттиаса, ласково гладя по щеке; жест материнский. Маттиас качает головой — осторожно, лишь бы не сбросить мягкую ладонь — и не может перестать кривить губы, сдерживая подкатывающий к горлу ком. — А я не могу подвести её. Только не её, Матт.       — Мы можем просто прирезать его!       — Не можем. — Александр отворачивается, откидываясь на спинку лавки. Смотрит вдаль, на зажигающийся огнями Нью-Пари в последний раз. — Не сейчас. Но ты должен дожить до момента, когда сможешь. А я сделаю то, что умею лучше всего.       Александр хлопает Маттиаса по колену, поднимаясь с лавки. Он вскакивает следом, хватает его за рукав, не давая уйти. Александр и не спешит. Покачивает головой в такт приглушённо звучащей музыке, вновь улыбается — искренне и весело, но Маттиас видит скопившуюся в уголках губ тоску. Слёзы обжигают щёки, новый выдох застревает в груди.       — Чудесное место. Лучшее из всех, что есть в этом проклятом городе. Купи мне билет, когда придёшь сюда в следующем году — хочу объесться местной шарлоткой.       — Алекс…       — Ну чего ты? — Александр тянет его к себе, и Маттиас падает в тёплые объятия, не зная, что будет делать без них, куда денет себя от тоски и горя. — Рыдаешь как мальчишка. А говорил, что уже взрослый.       — Я взрослый!       — Конечно, — Александр тихо смеётся, гладя Маттиаса по голове, — поэтому не вздумай являться на казнь. Мартен не должен узнать о твоём существовании.       — Алекс!       — Ты понял меня? — Александр отстраняет Маттиаса от себя, обнимает его лицо ладонями, чтобы заглянуть в покрасневшие от слёз глаза. — Маттиас?       — Понял.       — Хорошо. — Родные руки вновь гладят, ласково перебирая кучерявые пряди волос. Маттиас ставит Алексу подбородок на плечо и щурится от мигающих огней фестиваля, отражающихся в его слезах. — Ты всё, что у меня осталось, Матт. Я люблю тебя, помнишь?       Маттиас стискивает зубы, проглатывая новый колючий ком, застрявший в горле. Крепче сжимает в пальцах куртку Алекса, до побелевших костяшек. Его запах — знакомый с детства, всегда витающий рядом, — заползает в нос, напоминая обо всём, через что они прошли бок о бок. Вместе.       — Помню. Мы встретимся снова?       — Конечно, — Александр целует Маттиаса в висок, отстраняясь, но Маттиас не отпускает его, по-прежнему прижимаясь щекой к плечу. — В другом мире. Лучшем, чем этот.       — Обещаешь?       — Клянусь.       Маттиас смахивает одинокую слезу из уголка глаза, шмыгает носом и достаёт телефон. Вместе с ним из кармана выпадает скомканный билет на фестиваль. Четыре таких же лежат дома, в книжке, зачитанной до дыр. Маттиас долго смотрит на пёстрый листок, пока его не подхватывает ветер. Он вскакивает, пытаясь поймать край билета, но порыв уносит его вниз по крутому склону, на дно обрыва. Пришло время отпустить боль. Отпустить тоску по Александру и всему, чего Маттиас так и не заимел. Он кивает сам себе, находит в папке черновиков электронный почтовый адрес и записывает голосовое сообщение, блокируя получателя после отправки. Как же это невероятно эгоистично — не хотеть быть одному.

***

      Мир неуловимо, но ощутимо меняется. Новые убийства, исполняемые смертоносным некто, пугают всех до ужаса. Выборка случайна лишь на первый взгляд. Журналисты называют киллера «Чёрной смертью» — чумой, ловко и точно поражающей тех, кто мешается. Полиция оказывается подконтрольна Инквизиции — а, соответственно, и все дела, касающиеся преступности. Кто-то в Совете, узнав, что таинственным убийцей Иво Мартена был псионик-телекинетик, предлагает радикальную меру — вживить всем псионикам чипы, чтобы отслеживать их передвижения и знать, кто перед тобой. Церковь находит эту идею слишком радикальной, но совсем не отказывается — думает, как можно было бы смягчить внедрение в чужую личную жизнь так, чтобы не повлечь за этим новые бунты и демонстрации. Иво долго, муторно спорит с Викарием о том, что тотальная слежка за псиониками приведёт лишь к окончательному расколу в обществе, что им всем категорически не нужно: помимо классовых вопросов, у них имеются более базовые — буквальное выживание и рабочие кадры. Даже если псионики — спасибо Церкви — не могут иметь детей, они всё ещё могут приносить пользу обществу, и отказываться от них, отворачивая от себя столь преступными мерами, непозволительно в послештормовой ситуации. Викарий упирается до последнего — пока Иво на эмоциях случайно не ошпаривает его своей силой. Викарий удивлён и, кажется, даже доволен.       — Она вернулась?       Иво морщится: прекрасно понимает, что Викарий не может быть в курсе его приёма препарата, которого теперь нет, потому что Лу нет, но всё равно ощущает какую-то странную насмешку судьбы — и самого Жана-Франсуа.       — Да, на днях.       — Что поспособствовало?       — Потрахался. Желаешь подробностей?       Викарий отмахивается от него, как от недостойного ребёнка, впервые сказавшего матерное слово. Иво лишь выгибает бровь, складывая руки на груди: перчатки нужно сменить на более толстые и с теплопроводностью похуже.       — Прекрасная новость. В таком случае давай подумаем вместе.       Викарий протягивает Иво ладонь сердцевиной вверх. Он по-прежнему не двигается, смеряя ладонь равнодушным взглядом.       — Мы уже обсуждали это. Чрезмерное усиление работоспособности мозга приводит к его атрофированию. Я только наврежу тебе.       — Ох, не переживай, Иво, я смогу отследить, в какой момент начну сходить с ума.       Иво сдерживает смешок — что-что, а уж сумасшествие своё Жан-Франсуа давно пустил на самотёк. Впрочем, никаких внятных причин отказывать ему Иво не придумывает — и решает просто соврать вновь, сославшись на собственную неполноценность.       — Я пока что не обладаю достаточным запасом этой силы, чтобы выполнить твоё желание. Помимо тебя, я наврежу ещё и себе, а после очередного покушения это ведь последнее, чего ты для меня хочешь?       Викарий манипуляцию распознаёт сразу, недовольно искривляя уголок губ. Иво и не пытается её скрыть. Если Викарий решил играть по своим правилам и попытаться подмять Иво под себя — что ж, у него ничего не выйдет. Свой мозг Иво автоматически подпитывает каждую секунду земной жизни, и обойти любую преграду для него — проблема одного мгновения.       Церковь в итоге оповещает жителей Нью-Пари об обязательной регистрации всех псиоников — даже тех, кто имеет слабую пятую ступень — в специальном реестре Инквизиции. Дополнительно проверяют телекинетиков, с алиби на тот день и без, снимают отпечатки, заносят в базу, ставят на учёт. Телекинез становится опасным — чистые и так сторонятся всех, кроме хилеров и эмпатиков, а теперь и вовсе массово отказываются работать с телекинетиками, отправляя их обратно за Стену. Иво смотрит на неё из окна главной церкви — высокую, серую, бесконечным кольцом обвившую Центр, и думает, что когда-нибудь обязательно добьётся её сноса. Пусть он и не носит метку пси, пусть не считает себя полноценным псиоником, но к чистым он отношения имеет не больше. Ни рыба ни мясо — так однажды обозвал его Викарий.

***

      Оружие холодит кожу. Октябрьская сырость сменяется ноябрьской пустотой. Затишьем перед окончательной смертью всего живого. Сном длительностью в несколько месяцев, за которым обязательно последует полное обновление, очередное рождение и постепенный рост. Цикличность привносит в жизнь покой. Когда знаешь, что будет дальше, переживаешь меньше.       Она прячет сюрикены в специальные кармашки на поясе, прикрепляет дополнительный пистолет к спине, снабжая себя обоймами, рассовывает по ножнам наточенные ножи и садится ждать. В блокноте исписано три новых странички — все одним и тем же словом. Это не нервирует, не вызывает вообще никаких эмоций, кроме лёгкой заинтересованности — почти вежливой. Ей всё равно, если она никогда не узнает, кому принадлежит это имя, но если подвернётся случай — что ж, будет неплохо узнать. Особенно причину, по которой оно не идёт у неё из головы.       Маттиас показывает план здания, дважды объясняет последовательность действий их миссии. Идут трое: она, Первый и Четвёртая. Выборка неслучайна: если подожгут кого-то лишнего, нужно будет прибрать за собой и потушить. Четвёртая заметно трясётся после внезапного нападения на Маттиаса: он так долго и болезненно копался в её голове, что она, не выдержав боли, затолкала ему в глотку огромное количество воды и воткнула в ногу штырь, в аффекте пнув хирургический столик и стукнув Маттиаса лицом об металл. Он долго отхаркивался, едва не задохнувшись от воды и крови, а потом погнал её, испуганную и варёную после обнуления, по всему комплексу. Мог бы остановить одним словом, но, вероятно, хотел, чтобы она побегала ради примера всем остальным.       — Тебе не спрятаться от меня, Четвёртая! — Громкий, рычащий голос раскатом прогремел в коридорах. Затем вздох и приглушённое, усталое дополнение: — Сбежать тоже не выйдет.       Он приволок Четвёртую в зал для совещаний, собрал всех остальных, успев замотать кровоточащую ногу бинтом и сменить несколько тампонов в разбитом носу. Отчитывал недолго: Маттиасу не нужно много говорить, чтобы все поняли, что он имеет в виду.       — Ещё раз такое произойдёт, и я вас всех выслежу и прибью, ясно? — Пауза, чтобы увидеть короткие, покорные кивки даже от тех, кто не понял, что произошло. Никакого вмешательства в голову — одно лишь добровольное подчинение. — Я телепат! Меня нельзя убить!       Его голос, звенящий злостью на повышенных тонах, до сих пор звучит у неё в голове. Она не боится — принимает как данность его безграничную силу. Маттиас ни разу не вредил ей — если, конечно, не считать вредом копание в голове и стирание лишних воспоминаний. Она имеет чуть больше разрешений, чем остальные: может просить дополнительной еды, выходить самостоятельно на улицу, курить, отказываться от тренировок в угоду лишним часам сна, если плохо себя чувствует, а также имеет крохотное право голоса в обсуждении заданий — если Маттиас спрашивает её мнение. Это тоже идёт как данность, потому что причин она не знает, а всё, что существует в её жизни без причины, оказывается отнесённым к группе «просто есть, спрашивать бессмысленно».       Кучка спецов едет в неприметной машине. Следом за ней три мотоцикла на достаточной друг от друга дистанции — она катится первой, являясь главным звеном их сегодняшней миссии. Очередное празднование, вытекшее из рабочей встречи — сливки общества собрались в высотке с красивой террасой на крыше и видом на Сену. С приближением зимы световой день заканчивается раньше, и уже к середине вечера небо темнеет так, будто наступила глубокая ночь. Им это лишь на руку. Меньше заметности — лучше. Байки через Стену прогоняют другие люди, пока они трое идут по катакомбам секретного прохода. Кто его копал? Она без понятия. В Центре огни светят ярче, а воздух кажется чище. Только кажется — моральная составляющая здесь ничуть не лучше, чем в Термитнике, но чистые всё равно пытаются выставить себя лучше остальных. Сегодня они в очередной раз поймут, как уязвимы на самом деле.       Охраны больше, чем обычно — впрочем, ожидаемо, учитывая, что на мероприятии присутствует Приор Инквизиции. Камеры перехватываются сразу же. Бойцов у запасного выхода снимают без лишних усилий. Первый уходит в комнату охраны устранить человека, наблюдающего за мониторами, чтобы тот не поднял тревогу раньше времени. Они с Четвёртой поднимаются на лифте и рассредотачиваются по этажу, выхватывая оружие. На мероприятии присутствует несколько эмпатиков, и снять их нужно в первую очередь. Приглушённые расстоянием смешки и оживлённые голоса звучат громче по мере приближения. Первый в наушник сообщает ей местоположение ближайшего эмпатика — она выглядывает из-за шторы и заставляет бокал с шампанским опрокинуться на платье молодой девушки. Та беззвучно чертыхается и отставляет пустой бокал, направляясь в уборную. Она перехватывает её в пустом коридоре и ударяет по шее, отправляя в глубокий, долгий сон. Обмякшее тело затаскивает в свободную кабинку, выворачивая замок телекинезом так, чтобы открыть не вышло ни с какой стороны — только выламывать дверь. Второго эмпатика убирает Четвёртая. Остаётся последний, самый умный: ходит за целью хвостиком, периодически оглядываясь по сторонам. Если не предпринять что-то прямо сейчас, он заметит пропажу коллег и успеет увести Приора из помещения.       Она нейтрализует тех бойцов, до которых может дотянуться незаметно — тела так же оттаскивает в неприметные углы, некоторые слишком потяжелевшие после испущенного духа. Первый в наушник сообщает, что можно начинать. Четвёртая прячется на оговорённой позиции и по команде инициирует стрельбу. Испуганные чистые разбегаются кто куда: залезают под столы, бросаются к колоннам, ныряют за рекламные стенды. Бойцы тут же реагируют на нарушителя, целясь в ответ. Крупные пули вылетают из автоматов, но Четвёртой не касаются: останавливаются в десятке сантиметров от её тела и падают на пол с громким в повисшей тишине стуком, дымясь в процессе. Она показывается из-за угла — Седьмая, Чёрная смерть, та, которую боятся, та, из-за которой гражданских телекинетиков прижали ещё сильнее — и выстреливает двум бойцам в затылок. Огромные тела валятся на пол. Кто-то пронзительно визжит от страха. На богатых чистых ей всё равно, её цель — сидящий за опрокинутым столом Приор Инквизиции. Если эмпатик, спрятавший его туда, полезет обороняться — она убьёт и его. Полосы белого света, поднимающиеся из встроенных в пол лапочек, разбавляют красный, заливший лицо. Раздражает. Кто вообще придумал осветить этот зал таким резким цветом?       Оставшиеся бойцы стреляют непрекращающейся очередью — она легко уворачивается от пуль, уводя их с траектории своего тела, чувствует небольшое напряжение во лбу, но особо не усердствует: силы ещё могут понадобиться. Приор использует возникшую заминку, чтобы перебежать из одного укрытия в другое, поближе к выходу. Она не позволяет этому случиться: стреляет в него и эмпатика, бегущего впереди. Не попадает — пуля пролетает между ними, влетая в случайного человека, но зато пугает достаточно, чтобы они дали заднюю и вновь спрятались за стол. Четвёртая снимает двух стрелков с балкона, пока она выходит из-за колонны и решительно направляется к укрытию. Эмпатик предвидит её движения и стреляет на опережение — молниеносная реакция не даёт пуле влететь в живот, падая к ногам. Она вытаскивает его, испуганного и ошарашенного, из укрытия, и кидает на центр зала, заставляя проехаться спиной по скользкой плитке. Первый, вернувшийся из комнаты охраны, вместе с Четвёртой забирает бойцов на себя. Ей остаётся цель, упёртый эмпатик и горстка самоуверенных гостей, пытающихся кидаться всем, что попадёт под руку. Она берёт одного такого за шкирку и всаживает ему вилку в глаз, заставляя остальных в ужасе отшатнуться, позабыв про смелость и жизнь Приора Инквизиции. Эмпатик — единственный, кто не прекращает попытки защитить его. Из личной охраны, оно и понятно — если бы она была чьим-то телохранителем, тоже бы защищала нанимателя до последней капли крови. Кулак эмпатика врезается ей в плечо, пистолет — судя по внешнему виду и синей полосе, мигающей вокруг дула, ультиматум — вновь выпускает пулю. Одна улетает в потолок, вторая черкает по плечу, норовя разорвать толстый слой кожи спецформы. Она выбивает у эмпатика пистолет из рук, хватает за кисть и закручивает, прыжком взбираясь на его тело и перекидывая через себя. Следом хватает за волосы, не давая подняться, и ударяет затылком об пол. Эмпатик оказывается дезориентированным всего на несколько секунд: этого хватает, чтобы оторвать от стены крупный кусок каркаса и придавить им пытающееся подняться тело.       У Приора не оказывается пистолета, но зато он держит в руках нож, стащенный с уцелевших столов. Почему не ушёл, пока она дралась с эмпатиком, вот вопрос. Впрочем, не такой логичный, как могло бы показаться — все входы-выходы перекрыты группой спецов, координируемых Первым. Она сбрасывает волосы с лица кивком вбок и подходит ближе, обдумывая тактику боя. Приор выше неё — на голову выше — и наверняка сильнее, даже несмотря на, казалось бы, худощавую комплекцию. Значит, достаточно поворотливый, чтобы уворачиваться. Может быть ловким — и с пистолетом, припасенным где-нибудь за пазухой. Она нападает с фальшивым замахом, но в итоге ударяет в другой бок, сразу ныряя ему за спину. Приор успевает обернуться — и оттолкнуть её, не дав пнуть в поясницу. Нож мелькает где-то над лицом. Она ловко уворачивается, блокирует кулак, летящий в живот, достаёт из креплений похожий нож — правда, подлиннее и с более широким лезвием. На нём вскоре оказывается кровь — её собственная, окропившая бедро в месте пореза. Она отходит назад и вбок, заставляя Приора двигаться следом, наносит резкую, быструю серию ударов, не давая ему даже вдохнуть лишний раз, толкает в колено, бьёт по груди, с размаха пинает в предплечье, выбивая нож из крепко сцепленных на рукояти пальцев, и всё это похоже на танец — жестокий, злой, абсолютно смертоносный. Эмпатик, каким-то образом выбравшийся из-под куска стены, оттаскивает её от Приора и уводит запал гнева на себя. Она не хочет с ним возиться, считает это потерей драгоценного времени: чем дольше они тут дерутся, тем вероятнее прибытие подкрепления со стороны охраны Приора. Она выхватывает запасной пистолет из-за спины, взводит курок и стреляет эмпатику в живот, прижав дуло к его телу. Смотрит в глаза, наполняющиеся ужасом и болью, — в её серой пустоте отражаются лишь холод и равнодушие. Приор подскакивает к ней, хватая за руку, и грубо кидает в сторону. Она откатывается к колонне, стукнувшись боком об ножку стола, и поднимается, тяжело дыша. Эмпатик наоборот падает, и Приор пытается оказать ему первую помощь, прикладывая к животу давящую повязку, сделанную из собственного кителя. Она мешает этому — хватает за горло, крепко сжимая, тянет на себя и кидает на пол, целясь ножом в грудь. Он успевает перекатиться и вскочить. Опасный танец возобновляется, но теперь на ещё более близкой дистанции: Приор очевидно зол за подстреленного сотрудника и кулаками размахивает охотнее, не жалея сил. Какие-то удары она пропускает — особенно те, что поражают левый бок. Нож блестит в красном мареве, столбы белого света оттеняют Приору острые углы челюсти и разозлённые глаза. Чёрная бездна может засосать, проглотить не прожёвывая, если смотреть в неё слишком долго. Она не смотрит. Заносит один нож, добавляет к нему второй, в итоге роняя его на пол от сильного вертикального удара по предплечью, выхватывает пистолет, спрятанный за спину, и стреляет в потолок, вскрикнув от боли, когда её кисть оказывается вывернутой. Приор отбрасывает её в колонну. Она ударяется о мрамор лопатками и затылком, встряхивается, вправляя себе кисть, и несётся обратно, запрыгивая на него, пытаясь задушить растянутой под горлом леской. Он выставляет ладонь, не давая прижать леску к кадыку, и холодный металл от натяжения прорезает мягкую, нежную сердцевину до мяса. Приор мычит, ударяя локтем в бок, хватает её за лицо, скрытое маской, и сбрасывает со спины, заставляя перекатиться через себя по инерции. Маска падает — она слышит, как рвутся крепления, пока летит на пол. Ей всё равно, если её увидят. Кто она? Случайная жительница Термитника, неприметная псионичка, выведенная в лаборатории убийца. Эти люди в лицо её никогда в жизни не видели, но почему-то они все охают, когда она поднимается с лопнувшей плитки, обнажая свою личность. Шепчутся, отползая ещё дальше, наперебой повторяют одно и то же: «Лу Рид». Она оборачивается к Приору, задерживаясь взглядом на его преобразившемся лице: от прежней злости и холодного расчёта не остаётся ничего. В чёрных глазах скапливается какая-то эмоция, длинные ресницы дрожат, но она не распознаёт, что он вдруг чувствует. Ей всё равно. Он бросает нож в сторону, выпрямляется, оставаясь безоружным. Облизывает дрожащую губу.       — Лу?       И что-то вспыхивает в голове; какое-то неясное, смутное воспоминание, звучащее так же, как его голос, ощущающееся так же, как теплота в имени, произнесённом этими устами. Она хмурится, бегая глазами по окружению — почти растеряно, впервые так испугано. Что-то сбивает её с толку, но она не понимает, что именно. Вновь смотрит на Приора — по-другому, более осознанно, будто он знает то, чего не знает она. Бледный эмпатик, истекающий кровью, держится за руку подоспевшего хилера, пытающегося вытянуть его рану, и тоже немигающе смотрит на неё с таким ужасающе огромным сожалением и виной, что ей становится дурно.       — Какая ещё, нахрен, Лу?       Она подаётся вперёд, намереваясь продолжить драку, — закончить пулей в лоб Приору и скрыться как можно скорее — но плечо вдруг прожигает острой, резкой болью, отбрасывая её на шаг назад. Она больше не вскрикивает, даже не охает — молча претерпевает болезненную пульсацию под ключицей, пустым взглядом пялясь в никуда, медленно поворачивается, выпрямляясь, и какое-то время недвижимо стоит, слыша, как с пальцев на плитку капает текущая по руке кровь. Выдыхает.       Боль — это лишь тренажёр для силы. Всё, что нас не убивает, делает сильнее — и смертоноснее.       — Не стреляйте в неё! — Громко, раздражённо командует Приор. Почему нет? Будь она на его месте, давно бы себя пристрелила из валяющегося под ногами ствола.       Первый кидает ей обезбол. Она вытягивает руку, телекинезом подтаскивает шприц в ладонь, стягивает колпачок зубами, отплёвывая его в сторону, и всаживает себе иглу в плечо, едва заметно морщась. По телу проходит дрожь от адреналина, входящего в состав препарата. Она встряхивается, рывком отводит подстреленное плечо назад, будто вправляя его, и возвращает в пустые глаза такую же равнодушную злость — смотрит на стрелка, замершего на балконе, выворачивает ему дуло автомата к подбородку, связывая руки ремнём, болтающимся на полу, и резко дёргает вытянутой рукой, вышибая ему мозги. Кто-то вновь вскрикивает. Оставшиеся в живых бойцы Приора вновь нацеливаются на неё. Он спешно шагает к ней, расмахивая ладонями, и отрицательно качает головой. Не даёт выстрелить. Она хмурится. Сердобольность напрягает. Впрочем, не настолько, чтобы остановить миссию. Она выхватывает из ножен новое лезвие, опускает подбородок, смотря на Приора из-под сведённых на переносице бровей — и кидается вновь. Он больше не атакует, только обороняется, причём как-то неохотно. Не перестаёт смотреть с этой дебильной тоской в глазах. Она не сразу распознаёт ещё одно чувство в абсолютно чёрных глазах — нежность. Иррациональную, болезненную, всепоглощающую. Её затягивает в эту бездну, ласково зовущую, доверительно протягивающую ладонь. Она хватает Приора за руку, перекидывает через плечо, роняя спиной на стол и слыша неосторожный выдох в ответ. Он перекатывается, падая со столешницы на пол, скрывается за скатертью, и она вскакивает на стол, перебираясь к нему, намереваясь ударить кулаком по голове, лежащей на полу. Бьёт в плитку. Приор откатывается в сторону, сжимает пальцы на её запястье, и внезапное инородное тепло прошибает тело, принося с собой нечёткие картинки воспоминаний: это лицо с неширокой, мягкой улыбкой, эти губы, измазанные красной помадой, эти руки, прижимающиеся к её бокам — или чьим-то чужим. Её тело кажется оболочкой, ей не принадлежащей. Сознание отплывает куда-то за пределы тела, будто наблюдает со стороны, и кулак без её ведома, но определённо с её силой заносится над искажённым болью лицом, разбивая красивый нос с едва заметной горбинкой. Она поднимает с пола нож, удобнее перекладывая его в липкой от крови ладони, пинает Приора в живот, заставляя удариться об стену, и наставляет нож на лицо. Выпад блокируется руками, прижатыми к её кистям, — нож пролетает мимо лица и впечатывается в стену, скрежеща по осыпающейся краске кончиком лезвия, пока они движутся в сторону от настигающего щеку Приора оружия. Картинки чужих воспоминаний не прекращая вспыхивают в голове. Она злится, рыча ему на ухо, и отнимает нож от стены, чтобы резко, с размаха впечатать острое лезвие Приору в руку чуть пониже плеча — плоть разрывается, сочится кровью; тонкие губы искривляются от боли, сдерживая вскрик. Она надавливает на нож, и он мычит, чуть ли не скулит, но не пытается оттолкнуть. Смотрит ей в глаза — внимательно, проницательно, будто вглядывается. Будто знает, что может найти там что-то ценное.       По полу идёт ощутимая вибрация от взрыва неподалёку. Бетонные плиты не выдерживают, арматура проседает, в образовавшуюся дыру, растущую с каждой минутой, падают куски пола и крошево из плитки. Она отступает от Приора, оглядываясь: Первый кивает ей на дверь, давая понять, что нужно срочно уходить. Проваленная миссия — это серьёзно. Противник оказался слишком ловким — или она недостаточно сильной. Приор следует за ней. Она смотрит, — непонимающе, испугано, сбитая с толку, загнанная в угол — оглядывается на эмпатика, прижимающего руку к животу, спешно ковыляющего к ним, и пытается понять, что делать. Пол под ногами идёт трещиной. Пахнет чем-то палёным. Всеобщая паника отвлекает от них пристальное наблюдение. Она смотрит на эмпатика вновь — непозволительно долго в ситуации, где на раздумья остаётся всего несколько секунд — и хватает за руку, не обращая внимания на пронявшую вдруг сердце тоску, швыряя в ближайшее окно. Витраж на стекле разбивается от удара, он не успевает схватиться за что-либо и падает, исчезая из виду. Она оборачивается на Приора, в ужасе распахнувшего глаза. Дёргает подбородком, стискивая зубы, и срывается с места, врезаясь в его тело, протаскивая до разбитого окна. Он крепко вцепляется ей в руку, и они выпадают из окна вместе, рефлекторно прижимаясь друг к другу, пытаясь справиться с сердцем, уходящим в пятки от страха и смены давления. Есть в этом что-то романтичное: капли крови, летящие медленнее их тел, враг, так любовно льнущий к ней перед смертью, его глаза с невыносимой концентрацией нежности в чёрных зрачках.       Ледяные брызги обдают её последней. Эмпатик проваливается в реку, теряя сознание. Следующим погружается Приор, зажмуриваясь от холода и удара о более плотную поверхность. Она открывает глаза, замечая, что эмпатик не всплывает. Чёрные длинные волосы выпадают из хвоста, расплываясь по воде, медленно вибрируя вместе с волнами, создаваемыми взмахами рук. Она выныривает на поверхность почти одновременно с Приором, хватая ртом воздух, и погружается вновь, болтая ногами, оседая всё ниже, пока продрогшие пальцы, вымытые от крови, не хватают эмпатика за шкирку, рывком подтягивая к себе. Приор ныряет следом, помогая ей вытащить тяжёлое тело на поверхность, опирает на себя, и они вдвоём тащат отключившегося эмпатика на берег. Он потерял слишком много крови — это очевидно по синим губам и побледневшей коже, покрытой каплями воды вперемешку с испариной. Не сказать, что они двое кровью не истекают. Приор нож не вытаскивает, чтобы не сдохнуть — умно. Она сваливает эмпатика на холодный бетон, которым обделан берег, и наблюдает за Приором, садящимся рядом, тяжело дыша. Изо рта эмпатика толчками выливается вода — Приор давит ему на грудь, помогая лишней воде выплеснуться из лёгких, и поворачивает набок, чтобы он не задохнулся языком, рвотой, кровью или водой. Она касается его запястья, проверяя пульс, и отстраняется, не понимая, что стало причиной такому порыву. В серых глазах, обычно равнодушных, отражается удивление и непонимание. Какая-то странная боль, возникающая в груди — будто она что-то потеряла и, найдя, только что чуть не загубила это собственными руками. Их лица кажутся смутно знакомыми. Глаза Приора, возведённые к ней, цепляющиеся нежностью и немой мольбой, кажутся едва не родными.       — Не уходи, Лу.       Он взмаливается — это слышно по тону в голосе. Отчаянно, почти потеряв надежду. На что? Она без понятия. Почему именно это имя? Оно принадлежит ей? Но Маттиас сказал, что у неё нет имени — никогда не было. Её всегда называли Седьмой.       Что-то подсказывает, что до «никогда» была целая иная жизнь, наполненная чем-то, что теперь для неё чуждо.       — Не уходи, я прошу тебя. — Он искривляет губы, приподнимается, протягивая к ней руку, и ей почему-то кажется, что «Иво», которым она исписала кучу страниц в блокноте, принадлежит ему. — Только не исчезай вновь. Останься со мной. Пожалуйста, Лу.       Она смотрит на протянутую ладонь и ей вдруг хочется остаться. Желание это поднимается откуда-то из глубины души, куда она никогда раньше не заглядывала — такое сильное, что сопротивляться ему всё равно что резать себя на живую. Она промаргивается. Дёргает рукой, сжимая пальцы в кулак, ощущая, как на коже скапливается новая кровь, стекая по фалангам на набережную. Рваный выдох встряхивает грудь. Отзеркаленный жест почти находит точку соединения в прикосновении двух рук, когда вдалеке слышатся голоса. Она чётко распознаёт сказанное.       — Мартен должен быть где-то здесь. Они оба ранены, ищите скорее! Не найдёте мне его живым — три шкуры спущу и на виселицу отправлю!       И отскакивает как ошпаренная. В глазах растекается привычная пустота. Плечи каменеют, странные воспоминания, занявшие мозг неясными картинками, перестают волновать. Она больше не смотрит на Приора, — Иво — встающего с земли, чтобы дотянуться до неё. Разворачивается, подгибая подстреленную руку к груди, и уходит — едва ли не убегает, вспоминая все разветвления дорожек на этой улице, чтобы как можно быстрее добраться до брошенного в кустах байка. Не зная, что оставляет позади сердце, любящее её, истекающее кровью от невыносимой боли.