Убить Приора

      Забери эту боль, уничтожь,

испещрив моё тело в своих касаниях.

Раз мой вид у других вызывает дрожь,

быть убийцей — моё призвание?

(unknown)

      Кей довольно быстро поправляется благодаря хилерам, но Иво всё равно позволяет ему взять выходные, закрываясь в кабинете. Читать новости нет сил — он знает, что увидит там. С каждым днём чувство вины только крепнет: у него под боком прорастало что-то опасное и неизвестное, а он за полгода не сумел распознать это в полюбившихся глазах. Некоторые моменты не стыкуются: зачем Лу всё это время его спасала, если её целью было противоположное? У Иво нет прямых доказательств её причастности ко всем покушениям, организованным на него мятежниками, но теперь становятся понятны реакции и слова, раньше казавшиеся странными, нелогичными.       — Она была жива всё это время, — говорит Кей, сидя на диване и как-то безжизненно смотря в стену, — и ей стёрли память. Один из тех телепатов?       — Больше некому.       — Сколько их?       Иво пожимает плечами, вставая из-за стола. Почти не хромает, подходя к Кею и садясь неподалёку.       — Как минимум один. Об их существовании не сохранилось никаких записей, кроме того видео.       Кей кивает, звучно вздыхая. Сгорбливается, обнимая колени, и Иво почти останавливает себя от следующей реплики, не желая портить отношения с человеком, которому доверяет гораздо больше остальных. Почти.       — Интересно, почему она сразу после того разговора поехала куда-то, а не осталась, как я ей предлагал. — Иво не задаёт вопрос, интонация ровная, утвердительная, но Кей всё равно подтверждает наличие интереса кивком; впрочем, чувствует напряжение Иво и единожды неуютно дёргает плечами. — Уверен, ты знаешь.       — Я?       — Не ври мне, Кей.       Он не выглядит оскорблённым — как и удивлённым. Замирает, отвечая Иво на внимательный взгляд, и в карих глазах плещется константная вина. Такая огромная, пожирающая его изнутри, что Иво кажется, будто его эмоции в сравнении с терзаниями Кея — ничто. Эмпатик. Чувствует всё глубже, принимает близко к сердцу, тем более если это касается близких людей.       — Ты прав. Я знаю. Знал с самого начала. Не всё, только то, что смог прочитать с неё. Она ни разу ничего не рассказывала мне сама. — Кей выпрямляется, поворачиваясь к Иво, принимая его гнев на себя; Иво не злится — ему горько и больно, но смысла злиться он не видит. — Когда она первый раз вошла сюда, у неё было одно очень яркое желание: убить тебя. Она пошла для этого в Корпус. Впрочем, работала так, будто и правда была заинтересована в расследовании. Те приметные пистолеты вряд ли были выбраны зря — скорее всего, мятежники сделали ей громкое дело, чтобы как можно быстрее продвинуть по службе. Чем ближе к верхушке, тем лучше. Но в какой-то момент — я не знаю, что произошло — желание сменилось на обязанность. Иными словами, она должна была убить тебя, но не хотела этого. Думая об этом сейчас и вспоминая все её эмоции и реакции, я уверен, что она никогда не хотела убивать кого-то. Это просто было частью ответственности, возложенной на неё.       Иво не удивлён такому ответу, но одним крохотным кусочком души он надеялся, что Кей опровергнет все его подозрения и скажет, что Лу случайно загребли туда, где ей быть не положено. Уголок губ вздрагивает, искривляется, поднимает складку бледной кожи — не в улыбке, а в мимическом жесте какого-то отчаяния, спрятанной в ото всех боли. Иво купился на ложь — Лу никогда не была на его стороне.       — Почему тогда не убила сразу?       — Её бы казнили за то, что не сберегла.       — Тебя же не казнили.       — Ситуации разные. — Кей греет ладони об кружку с горячим чаем, не смотря Иво в глаза. Стыдно? Или по-прежнему чувствует себя виноватым, но теперь ещё и перед Иво? — Я ведь не имел намерения убить тебя. Да и ты просто уехал один, а не подорвался на машине, в которую я бомбу засунул.       Иво кивает — что ж, звучит справедливо. Это не значит, что он не сглатывает ком в горле, незаметно сжимая ладони в кулаки до побелевших костяшек, но Кей своей рассудительностью держит Иво где-то на поверхности ледяного бушующего океана, в котором он захлёбывается.       — Иво.       — М?       — Она всегда спасала тебя. Спасает. Даже с промытыми мозгами, блин, спасает. Я бы не сомневался в её реальных мотивах и желаниях.       — Она примкнула к мятежникам. Наверняка заранее знала обо всех покушениях.       Кей молчаливо кивает.       — С её обострённым чувством справедливости было бы удивительно, если б не примкнула.       — Почему ты не сказал сразу? Это ведь входит в понятие моей защиты.       Донце поднятой чашки стукается о кофейный столик. Кей вздыхает. Зажмуривается, растирая лицо руками, промаргивается и поворачивается к Иво, с ощутимым сожалением склоняя голову набок.       — Входит. Но я хотел защитить и её.       — От кого?       — От тебя. Ты ни за что не убьёшь её теперь, я знаю это, я чувствовал твои эмоции, когда ты думал о ней, но тогда, в начале? Когда ты не доверял никому и подобрал случайную девчонку из Термитника, приблизив к себе в качестве охраны? Если бы я сказал, что она, возможно, из сопротивления, ты бы повесил её. — Кей разводит руками, ожидая немого согласия Иво, и он его даёт: повесил бы, не посмотрев ни на едва возникшую симпатию, ни на молодой возраст, ни на хорошую работу в Корпусе, перед этим успев выпытать всё, что она знала о мятежниках. — К тому же я знал слишком мало. У неё есть удивительная способность отключать эмоции.       — В смысле?       — В прямом. Не как пси, нет, это что-то психологическое. Когда я трогал её, она резко переставала думать о чём-то, что касалось её настоящей цели и мотивации, соответственно пропадали и эмоции. Мало кто из людей так может управлять ими.       — Она выглядит довольно взрывной.       — Это образ. Умеет быть тихой и сдерживаться лучше, чем ты можешь себе представить.       Иво кивает, замолкая. Тот факт, что Лу на самом деле не хотела пустить ему пулю в висок, радует не так сильно, как хотелось бы, потому что она всё ещё планировала. Всё это время. И мысль об этом больно бьёт по всему, что Иво чувствует — по его сердцу, и без того стенающему от безысходности. Власть, оказавшаяся бессмысленной и бесполезной, только грузит. Иво хочет обладать способностью к телепатии, чтобы залезть в мозги Викария и выведать всё, что он знает. Покопаться у Кея, чтобы наверняка узнать, врёт он или говорит правду. Проверить Даниэль с Гектором — просто ради собственного спокойствия. Иво понимает, что становится параноиком, но ничего не может с собой поделать — его предал человек, которому он отдал своё сердце, которого считал родным, самым близким из всех ныне живущих. Предавал всё это время, с самого начала знакомства — оно буквально состоялось только из-за наличия факта предательства. Самым болезненным остаётся то, что как бы Иво ни отстранял себя от Лу, как бы ни думал о ней плохо, огромное, постепенно взращенное и давно хранимое чувство никуда не исчезает. Иво и не хочет, чтобы оно исчезло. Ему больно сейчас, но когда он вновь увидит Лу, единственное, что будет гореть в его глазах — бесконечная нежность к ней. Желание прижать к себе и укрыть от внешнего мира. Иво не потребует от неё извинений и объяснений — он простил её ещё до того, как Кей дал ответ на вопрос, и простит вновь, что бы она ни сделала. Лишь бы вернулась, живая и здоровая, а с её памятью и тёмным прошлым, наполненным кучей ошибок, они как-нибудь разберутся. Вместе. Иво и сам не отличается особой моралью, чтобы судить Лу.       Он хочет заботиться о Лу — не из-за его невежества в отношении того, что она могла или не могла сделать, а несмотря на знание об этом. Но теперь Лу нет рядом, и Иво кажется, будто ничто во всём проклятом мире не сможет заполнить эту одинокую дыру в его сердце — будто он будет блуждать во тьме вечность, продолжая звать Лу, затерявшуюся в такой же абсолютно тёмной пустоте.       Тоска, в которой утонуло сердце, горе, о котором Иво никому не рассказывает, потому что не привык делиться, твердят одно и то же: не так всё должно было произойти. Совсем не так. И тогда мир громко смеётся ему в лицо — крепко держит затухающую надежду за горло и говорит: но всё произошло именно так. Иво не перестаёт обдумывать миллион разных вариаций того, как всё могло бы выйти, потому что находит отдушину в счастливых вариантах. Счастливые — все те, где Лу остаётся рядом и больше не врёт. Он может никогда в жизни больше не коснуться её вновь, но если она будет где-то в этом мире, живая и живущая, плата окажется достойной. Иво будет достаточно и этого. Последние месяцы он существует в двух местах: здесь и там, где находится она.       Когда он успел настолько сильно полюбить эту женщину?       — Что будем делать?       Иво хочет, чтобы Лу вернулась домой и накричала на него. Вернулась и подралась с ним до крови, разлитой по всему полу. Переломала кости. Воткнула ножи в плоть. Разбила сердце, если должна. Иво хочет, чтобы Лу просто вернулась домой.       — Не знаю. Оружие не отследить, где они её держат тоже. Она стала призраком. — Иво закидывает ногу на ногу, чтобы хоть как-то сбросить напряжение, сковавшее тело. — Инквизиция умеет ловить и судить преступников, но не призраков.       Кей согласно кивает. Смотрит на Иво, и он знает, что тот произнесёт в следующую секунду.       — Значит, остаётся ждать, когда она сама придёт.       — Если, — мрачно поправляет Иво. Кей щурится, не успевая сомкнуть губы, и упёрто выгибает бровь.       — Когда она придёт. Этому телепату всё равно, что её будут искать, что она на виду. Думаешь, ему не будет похрену на то, что теперь все знают, кто скрывается за маской? — Кей иронично усмехается. — Будто они ожидали от Лу другого.       — Какая невероятно безграничная надежда.       Кей улыбается, и в этой улыбке Иво не замечает веселья, как и искренности. Он отворачивается, утыкаясь носом в кружку, отхлёбывает глоток, делая вид, что у него не дрожат руки. Кей знает, что кто-то из них должен надеяться — и это явно не он, давно утопивший себя в чувстве вины и сожалении. Но он может поддержать надежду Иво, чтобы разделить его чувство на них двоих. Ожидания — не то, что Кей любит строить себе в уме. Ничто никогда не заканчивается поэтически. Оно просто заканчивается, и люди, чья боль столь велика, что требует выхода, превращают случившееся в поэзию. Вся эта кровь на их руках никогда не была красивой. Она просто красная — и воняет металлом. Вся вина в их сердцах — последствие неверных выборов, замалчиваний и дурацкой политики невмешательства.

***

      Картинки воспоминаний мелькают в голове — разрозненные, смазанные, со звуком голосов, кажущихся знакомыми, с лицами, кажущимися родными. Парень с синей прядью среди белых волос вручает ей букет, юная мадемуазель плачет, сидя на пороге квартиры, рыба в руках у высокого, плечистого… кого? Длинный стол, удар, цветные волосы и Маттиас. Его лицо самое чёткое из всех. Чёрные волосы, лежащие в ладони, тёплые объятия и такой же тёплый взгляд карих глаз, полумесяц, свисающий с изящной кисти, журчащая водой плотина, дырка от пули на чёрном кителе, ласковое «мадемуазель», прошепченное на ухо миллион раз. Кто все эти люди? Почему ощущаются такими знакомыми?       Кто она?       Испуганные глаза бегают по помещению, дыхание учащается, и в следующую секунду кулак летит в грудь хилеру, вытягивающему рану на плече. Пуля выглядывает из плоти наполовину, застревая, и нервные окончания болезненно пульсируют. Хилер падает на пол, ударяясь спиной о стену. На неё тут же наставляют оружие. Кресло скрипит. Маттиас приходит спустя какое-то время. Не один — с Викарием. Она не смотрит на них, не может перестать упиваться картинками, всплывающими в памяти.       — Отчёт по миссии.       Голос Викария гремит близко и одновременно слишком далеко. Она не реагирует. Смотрит куда-то сквозь него пустым взглядом, не двигаясь, почти не дыша — в голове мелькает улыбчивый изгиб тонких, бледных губ.       — Полный отчёт, сейчас же!       Маттиас останавливается неподалёку, молча наблюдая. Викарий ждёт ещё пару секунд и, замахнувшись, влепляет ей резкую, болезненную пощёчину. Голова отлетает, качнувшись на шее, волосы лезут в лицо, прилипают к крови, выступившей на разбитой губе. Она медленно выпрямляется, смаргивая почти несущественную боль, не чувствуя ничего, кроме непонимания и растерянности. Хмурится.       — Человек на приёме, — память мгновенно подкидывает картинку глубоких чёрных глаз, смотрящих с нежностью, тёплых рук, ласково приобнимающих за локоть, лица, искривлённого гримасой боли и вернувшейся надеждой, — кто он?       Викарий недобро склоняет голову набок.       — Ты с ним уже виделась месяц назад на другом задании.       Тёплый выдох скатывается по искусанным губам. Она моргает.       — Я с ним знакома.       Викарий подкатывает стул, на котором обычно сидит Маттиас у неё за спиной, заглядывает в глаза, опасно и в то же время доверительно сощуриваясь. Ей отчего-то становится обидно.       — Твоя работа — это дар всей планете. Ты изменила Нью-Пари, и я хочу, чтобы ты сделала это ещё раз. Цивилизация встала у пропасти, имя которой хаос и вымирание. Если мы не будем действовать прямо сейчас, всё рухнет — Единый свидетель, как тяжело достался этот мир людям, оставшимся в живых после шторма. Мы должны его оберегать. Но если ты не сыграешь свою роль, я не смогу сыграть свою, и Церковь уже не сможет подарить миру спасение.       Она кивает, поджимая губы. Проглатывает рваный вздох. Это не только обидно, но и несправедливо. Нечестно. Она такого не заслужила.       Кто она?       — Но я знала его.       Викарий зеркалит её мимический жест — тоже поджимает губы, кивая сам себе, и поднимается, небрежно указывая на неё хилеру и двум учёным, замершим поблизости в ощутимом напряжении.       — Работайте. Маттиас, на разговор.       Крепления прижимают конечности к креслу, в шею входит игла блокатора, и она жмурится, зная, как дерьмово будет чувствовать себя спустя сутки. Маттиас уходит вслед за Викарием, и она не может услышать их диалог. Да и не хочет. Воспоминания, осевшие в смятой памяти, интересуют её куда больше. Греют.       — Ты заверил меня, что она ничего не вспомнит.       — Откуда мне было знать, как сработает её мозг при встрече с ним? Я не предсказываю будущее.       Викарий искривляет рот в усмешке.       — Не нужно предсказывать будущее, чтобы работать качественно, а не тяп-ляп.       — Да господи, опять ты за своё. — Маттиас закатывает глаза так сильно, что, кажется, может увидеть свой мозг. — Как же меня заебали эти нотации.       — Не вздумай так выражаться при мне, наглец!       — Да мне плевать, как выражаться! Я каждый день въёбываю, лишь бы ты был доволен, память им всем стираю, работу этого ебучего комплекса контролирую, покушения планирую, учёных вербую, а ты всё равно находишь, к чему придраться. Я не заслужил этого, ясно? Никто из нас, блядь, не заслужил того, что ты с нами сделал!       Викарий отстраняется, когда Маттиас начинает кричать, и качает головой, неискренне смеясь. Маттиасу звук его смеха, эта ядовитая ирония и превосходство, вычерченное морщинами на старом лице, кровь в жилах подогревают так, что он едва ли не кипит.       — С каких пор люди получают то, что заслуживают?       — А чем тогда ты отличаешься от остальных?       — Всё, что ты имеешь сейчас, неблагодарный щенок, дал тебе я.       Маттиас вскидывается, не удивлённо, но ошарашенно, будто услышал самую нелепую чушь в своей жизни. Его светлые глаза темнеют злостью, и Викарий делает ещё один шаг назад.       — А что я имею сейчас? Скажи мне, что я имею?! Чёртову жизнь? Ты отнял у меня родителей и всех родных, посчитав их «отходами производства», взвалил на Александра непосильную ношу, потому что после смерти родителей он должен был стать мне не только братом, но и отцом, и матерью, и другом. Он был для меня всем, а ты отнял и его! Это нечестно, несправедливо, он не заслужил такой участи, но ты убил его, убил их всех, убил собственную д…       — Закрой рот!       — Нет! — Маттиас подскакивает к Жану-Франсуа, хватает его за воротник белых одежд и рывком притягивает к себе, заглядывая в глаза; там, внутри, давно всё мертво, Маттиасу не достучаться до пустоты. — Ты — тот, кто захлопнул за мной дверь, не я. Ты был взбешён, просто в ярости, но ты больше не можешь меня контролировать! Я уже не испуганный ребёнок, который может купиться на твои лживые речи. Я больше не боюсь тебя!       Зелёные глаза слезятся, несмотря на крепость хватки. Викарий замечает это и цокает, качая головой. Довольство с его лица не пропадает — только закрепляется в своей уверенности.       — Я казню всех, кто тебе дорог, если ты не перестанешь устраивать мне эти сцены. Я казню эту девку — давно пора было, я зря тебя послушал, потому что, как видишь, от неё никакой пользы даже с промытыми мозгами. Я казню того хилера из Термитника, слышишь, невоспитанная дрянь? Я казню всех, кто у тебя ещё есть, и тогда ты узнаешь, что на самом деле значит остаться одному. А пока, — Викарий отталкивает замершего от ужаса Маттиаса, поправляет белый китель и отряхивает руки, — работай, чтобы я был доволен. Чтобы Рид больше никогда в жизни себя не вспомнила. И прекрати уже ныть. Ты жалок. Лучше бы она тебя не рожала.       Викарий уходит из пустого кабинета, хлопая дверью, и Маттиас прижимается к стене, стукаясь затылком. Громко, глубоко дышит. Вдох-выдох, вдох-выдох. Помнить о несправедливости, гореть местью. Помнить о несправедливости, гореть…       Ноги несут его обратно в процедурную.       — Пошли все вон.       Учёные и хилеры мгновенно отрываются от своих занятий и стройным рядом исчезают в коридоре, зная, как страшен Маттиас в гневе. Только он не злится — он в отчаянии, и эта эмоция куда более разрушающая, чем злость. Маттиас подходит к Лу, прикованной к креслу, видит, как она наблюдает за ним: непонимающе, с опаской и надеждой, нахмурившись и поджав губы. Он отключает камеры, введя семизначный пароль, и садится перед ней на пол, прижимаясь лбом к острым коленкам. Крепко зажмуривается. Пытаться затолкать застрявший в горле ком обратно в глотку бессмысленно.       — Я скучаю по тебе, Лу. — Тихий, надтреснутый голос заполняет тишину; Маттиас обнимает её колени ладонями, едва ощутимо поглаживая большими пальцами. — Так сильно скучаю.       — Меня зовут Лу?       — Да, — Маттиас поднимает голову и улыбается. Прозрачная солёная капля скатывается по щеке к углу челюсти и падает на штанину. — Красивое имя. Означает «воина». Ты — воин, Лу. Самый смелый и сильный из всех, кого я когда-либо встречал.       Лу моргает. Хмурится. Дёргает кистями, качая головой — наверняка пытаясь уложить новую информацию, хлынувшую потоком в покорёженный мозг. Маттиас подаётся вперёд, заглядывая ей в глаза и молчаливо улыбается: несколько потеряно, но всё равно искренне. Тепло и ласково. Лу прикусывает дрожащую губу.       — Я правда знала его?       — Иво? Знала. Знаешь.       — Его зовут Иво.       — Как в твоём блокноте, да.       — Ты в курсе?       Маттиас усмехается.       — Всего, что есть у тебя в голове.       — Но тогда почему…       — Лу, послушай. Я знаю, что тебе страшно, но всё будет хорошо. Я обещаю, всё будет хорошо. Ты веришь мне?       Она кривится от отчаяния и боли, горького непонимания, несвойственной растерянности, и Маттиасу невыносимо видеть её такой, но ничего другого он придумать не может. Она должна быть там, где находится сейчас. В себе. Запрятанной глубоко в подсознание, чтобы никто не смог достать её оттуда. Никто, кроме…       — Его «тепло» помогло тебе вспомнить? Когда он касался тебя, так?       Лу долго думает. Молчит, смотря в пол. Затем неуверенно кивает. Маттиас тоже кивает новой мысли, мелькнувшей в голове. Поднимается с пола, подкатывает стул к Лу, привычно возникая у неё за спиной, и берёт голову в ладони, заглядывая в испуганные глаза.       — Будет больно, помнишь?       — Маттиас, я не хочу забывать…       Он кивает, прерывая её взмахом руки. Испещрённые трещинами губы смыкаются на резиновой капе вслед за зубами.       — Прости, Лу. Это единственный вариант.       Маттиас включает камеры обратно. Она пытается дёрнуться, но разрушительная сила втекает в мозг быстрее желаний, обволакивая, проникая в каждый уголок памяти и растворяя его, как кислота растворяет металл. Лу мычит, загнанно, часто дыша, вены вспухают на виске и шее, но Маттиас не останавливается. Он больше не будет стоять в стороне, позволяя жизни забрать у него всех, кто ему дорог.       Ветер с каждым днём становится всё холоднее. Маттиас ждёт, когда дождь окончательно превратится в снег — хотя бы тонкий слой, который не растает на следующий день, чтобы можно было покидаться снежками. Эти улицы ему знакомы, как и многие в Термитнике — он прожил здесь большую часть своей жизни, пока не переехал в Центр. Одна высотка сменяет другую, вонь вокруг поуменьшается: в Термитнике тоже есть богатые и бедные районы. В подворотне, к которой Маттиас сворачивает, слышна возня и чей-то злой голос. Он подоспевает, когда кулак Йонаса врезается какому-то мужику в нос с мокрым, хрустящим звуком, за что его тут же пинают под колени и валят на пол.       — Отошли от него, живо!       Трое бандитов, подняв пустые бошки и продемонстрировав Маттиасу неказистые лица, механически выпрямляются, оставляя Йонаса в покое, и уходят не оборачиваясь. Йонас сплёвывает кровь на асфальт. Маттиас помогает ему подняться и замечает, как он отшатывается, стоит их рукам разъединиться.       — Ты ещё кто такой?       — Маттиас. Ты звонил мне.       — Ага, но ты так и не сказал, кто такой. А потом заблокировал меня.       — Да, прости, — Маттиас улыбается, прищуриваясь; никто, кроме Йонаса, не видит, как загораются его глаза, когда он смотрит на это недовольное, уставшее лицо медика. Никто не знает, как он хочет его коснуться. — Так было нужно.       — Чё пришёл тогда?       — Узнал, что ты опять попал в жопу.       — Следишь за мной?       — Немного. Это карается законом?       — Вообще да.       — М.       Йонас оглядывается по сторонам — не находит ни одной живой души вокруг, но исчезать не спешит. Маттиас чувствует жжение на кончиках пальцев: дурацкое желание, почти нужда, отчаянная необходимость. Любить — это хотеть касаться. Маттиас вздыхает.       — Я обещал себе больше никогда с тобой не видеться, но это выше моих сил.       Йонас неверяще кривит губы.       — Я тебя даже не знаю, — он нервным, дёрганным движением прячет волосы, выпавшие на лицо, под шапку, и опускает руки по швам. Не складывает в карманы, — но…       — Чувствуешь, будто мы знакомы?       — Да. Это странно.       Маттиас соглашается молчаливым кивком. На пробу подходит на шаг ближе и аккуратно подхватывает ладонь Йонаса в свою, обнимая замёрзшие пальцы, просачиваясь касаниями между фаланг. Йонас смотрит на их сцепленные руки нахмурившись. Молчит. Спустя несколько отвратительно долгих мгновений сжимает ладонь и гладит большим пальцем кожу в месте сгиба указательного. Маттиас замирает, впитывая эту крохотную ласку.       — Ты знаешь Лу Рид? Про неё сейчас все журналюги пишут. — Маттиас передёргивает уголком рта, не спеша отвечать, и Йонас продолжает, чувствуя себя отчего-то свободно и спокойно. — Она моя подруга. Очень близкая. Пропала несколько месяцев назад, а теперь…       — Нет, — он качает головой, поднимая их руки к лицу и согревая пальцы Йонаса горячим дыханием, — не знаю.       Подворотня погружается в тишину. Йонас смотрит на Маттиаса с опаской, и это нормально: если бы он не помнил человека, вдруг решившего ночью потрогать его за руки, тоже не понял бы. Да что там, ударил бы промеж глаз и нахуй послал. Йонас не посылает, хотя Маттиас был готов к любому исходу их встречи. Они почти одного роста, и Маттиас спокойно заглядывает в глаза Йонасу, не отрывающему от него внимательного взора. Словно проверяет. Тестирует. Маттиас провалил бы все тесты, кроме одного — трепещущее сердце не даёт соврать самому себе. Как и остаться.       Он отстраняется, теряя тепло от прикосновения. Йонас всё-таки прячет руки в карманы, передёргивая плечами. У него мало времени — почувствовать чужое сознание рядом не составит труда, а вот воткнуть куда-то высокое и разодетое в разноцветную одежду тело, когда на фоне одни серые стены и блевотина на полу, уже труднее. Маттиасу нельзя показываться там, где он быть не должен.       — Если ты хочешь помочь ей, — Маттиас хватает Йонаса за локоть и подтягивает к себе, мельком вдыхая запах его волос и кожи у шеи, — спасти, то вот. Советую поторопиться.       В карман к Йонасу что-то ложится. Бумажка. Он не достаёт, зная правила таких сделок, но Маттиас всё равно вжикает молнией для большей надёжности и отстраняется, мазнув губами по мочке уха, торчащей из-под заношенной шапки.       — Что это?       — Посмотришь дома.       Маттиас не удерживается — протягивает руку и осторожно касается скулы Йонаса, проглаживая острую скуловую кость до виска. Йонас дёргается, — больше от неожиданности, чем от неприязни — но не отстраняется. Внимательный взгляд становится цепким. Маттиас его выдерживает, и выдержит ещё миллион таких же, даже если они будут сопровождаться обидными словами. Только Йонас молчит. Долго, невыносимо долго. А после качает головой вбок и прижимается к гладящей ладони, на мгновение зажмуриваясь. Маттиас сбивается с ровного дыхания. Захлёстывающее отчаяние приходится притупить болью от прокушенной щеки, но нежность никуда не деть. Маттиас хочет отдать её всю Йонасу, но сейчас единственное, что он может и должен сделать — уйти.       — Прости, любовь. И прощай.       — Чего? Эй, подожди!       Йонас непонимающе хмурится и делает несколько шагов вперёд, когда Маттиас отходит. Он грустно улыбается и разворачивается на пятках, исчезая в темноте Термитника, незамеченный, чувствующий пульсацию этого места, этого города, способный ею управлять.       А дома его ждёт пустота. Привычная, давно влезшая под кожу, обосновавшаяся в сердце. И теперь, когда появилась наконец-то надежда перестать маяться в одиночестве, идти по жизни одному — он снова её теряет. Пытается вырвать из кулака, в котором она зажата, но ничего не выходит. Может, он и не достоин избавления от одиночества. Может, не достоин даже надежды на это. Маттиас знает все свои грехи — и те, что давно принял, и те, которые только предстоит осознать и принять. Он никогда не считал себя хорошим человеком или положительным героем, но ребёнок в нём — тот, у которого отняли детство, отняли родителей и базовое чувство безопасности, научив бояться, прятаться, кричать и слёзно умолять остановиться — тайно надеется на то, что когда-нибудь у него появится за спиной плащ, а газеты напишут о таинственном герое, спасающим жизни и следящим за порядком в Нью-Пари. Возможно, Маттиас перечитал комиксов, но если не будет в жизни надежды, зачем двигаться дальше? Откуда черпать силы и вдохновение на то, чтобы вставать по утрам с кровати и жить? Маттиас лелеет надежду глубоко в сердце, примеряя на себя разные образы — ни один из них не сидит на нём так комфортно и хорошо, как просто Маттиас Вуд, тот, настоящий, изначальный. Маттиасу хочется когда-нибудь вернуться к своим истокам, сбросить маски и открыться кому-нибудь, позволить залезть в душу и разбить сердце, позволить показать, что такое любовь и доверие.       Он не включает свет. Идёт по коридору в полутьме, разбавленной светом луны и оставленным гореть торшером. Залезает в холодильник, доставая бутылку молока, и глотает прямо так, из горла. Едва не давится, заметив боковым зрением тень за столом. Лу сидит молча, недвижимая, невидимая, полная противоположность тому, кем была раньше. Вновь сброшенная до заводских настроек, не помнящая ничего, кроме подменной жизни и крови на руках. Своей и чужой.       — Седьмая?       Пустой взгляд фокусируется, голова резковато дёргается, и Лу смотрит на него, по-прежнему молча и равнодушно. Маттиас закручивает бутылку с молоком, отправляя его портиться обратно в холодильник, и хмурится, подходя ближе.       — Что ты здесь делаешь? Не помню, чтобы давал тебе ключи.       Глаза Лу приходят в движение, чёрные зрачки бегают по фигуре Маттиаса и в итоге фиксируются на точке, проходящей сквозь него.       — Мне не нужны ключи.       — Я вижу. Зачем пришла?       Лу долго молчит. Открывает и закрывает рот, размыкает губы — и тут же смыкает обратно, проглатывая возникшие на языке слова. Маттиас терпеливо ждёт, опираясь на спинку стула.       — Я… хочу сладкого.       Он удивлённо поднимает брови.       — Сладкого?       — Да.       — Что-то конкретное?       Лу растерянно опускает взгляд и хмурится. Слишком сложный вопрос для человека, который не привык что-то выбирать и решать в своей жизни. Подставной жизни.       — Не знаю.       — Ладно, тогда на мой вкус. — Маттиас открывает навесные шкафы, доставая все имеющиеся у него запасы сладкого: сам он не особо едок, но на чёрный день шоколадка быть должна. Видимо, сегодня один из таких дней. — А с чего ты вообще… Оу.       Маттиас смотрит на голограмму календаря, висящую на стене: двадцать первое ноября подсвечено жёлтым. Он улыбается.       — Так вот в чём дело. У тебя сегодня день рождения, Лу! На, держи. Ещё вафли есть, арахис в шоколаде и кислый мармелад. Чайник поставить?       — Что ты сказал?       Маттиас оборачивается, держа ручку чайника в ладони, показывает его и пожимает плечами.       — Говорю, чайник поставить?       — До этого.       Он задумывается, прогоняя в памяти всё то, что произнёс за последнюю минуту. Ошибку распознаёт не сразу — смотрит на Лу, выглядящую чуть более заинтересованно, чем обычно, смотрящую чуть внимательнее, чем обычно — и одёргивает себя. Перед ним не Лу, нет, за столом сидит выдрессированный киллер, не знающий милосердия и пощады, прекрасно исполняющий приказы. Настоящий воин. Боец. Массовый убийца.       — Я сказал, что у тебя сегодня день рождения, Седьмая, — с нажимом и ощутимым раздражением повторяет Маттиас, искусственно вкрапляя злость в низкий тон голоса, — но если ты услышала что-то иное, я помогу тебе это забыть. Хочешь?       Лу напрягается, помня, как долго кричала и дёргалась в кресле в последний такой раз. Её эмоции и ощущения Маттиас специально не убирает, чтобы иметь рычаг давления извне, не прибегая к стандартному управлению сознанием. Лу отшатывается и отрицательно кивает головой. Вновь замирает, отключаясь от реальности, прячась глубоко в себя — Маттиас видит это по опустевшему взгляду и ничего не выражающему лицу. И всё же он ставит чайник, разбавляет кипяток прохладной водой и позволяет Лу съесть всё, что она хочет. В серых глазах, мерцающих равнодушием, на секунду проскальзывает что-то неуловимо тёплое, и это греет Маттиасу сердце.       — Месье Молинни, я убрала оба этажа, но никак не могу найти свой… телефон.       На пороге кухни замирает домработница. Видит Лу — наверняка узнаёт, судя по ужасу, отразившемуся на лице; о ней сейчас говорят во всех новостях, судачат по всем углам — и замирает, не решаясь ни сбежать, ни двинуться к Маттиасу навстречу. Он вздыхает.       — Ангела, ты ужасно не вовремя.       Лу выхватывает пистолет и наставляет на домработницу, но Маттиас останавливает её от очередного убийства взмахом руки и поднимается из-за стола, подходя к пятящейся Ангеле.       — Что Вы?..       — Заткнись.       Маттиас кладёт ладонь ей на лоб и лезет в память, стирая весь последний эпизод. Заодно смотрит, где эта растяпа бросила телефон. Ангела дрожит в его руках, болезненно мычит, но воздействие недолгое, едва ощутимое, ей неприятно чисто с непривычки. Маттиас разворачивает её спиной к кухне и выводит на первый план воспоминание о телефоне, приказывая сразу после его нахождения скрыться домой. Ангела уходит. Лу прячет пистолет, который держала всё это время, и вновь погружается в анабиоз. Знает, что вскоре ей нужно будет выйти на новое задание, но у Маттиаса на неё другие планы, не совсем совпадающие с Викарием.

***

      Ноябрь сменяется декабрём, первые снежинки падают с неба, разбиваясь о стекло, но ничего не меняется. Нью-Пари утопает в крови, убийства продолжают происходить преимущественно по ночам, словно по списку, Инквизиция максимально усиливает патрули на улицах города, о Лу и всех, кто похож на неё и, вероятно, состоит в той же группировке, пишут чуть ли не каждый день, но ничего не меняется. Иво чувствует тоску, боль и сожаление, отчаянное отвращение к самому себе и абсолютное бессилие — и это не меняется. Жизнь застывает в одной фазе, будто находясь в одной минуте — той, где Лу исчезает и больше не появляется. Иво смотрит на дверь чаще, чем раньше. В надежде, что она вернётся. Он знает, что она придёт за ним — по его душу. Она будет пахнуть кровью и смертью, носить этот запах как духи, и в её ледяных глазах будет гореть тотальное равнодушие и громкая, оглушающе громкая пустота без тени узнавания, но Иво всё равно будет смотреть на неё с нежностью, с любовью, закупоренной в тысячи баночек, рассованных по всему телу, словно подушка безопасности. Словно если Иво упадёт, если в его сердце окажется пуля, подписанная её именем, это огромное чувство спасёт его от смерти. Правда в том, что если Иво обречён на смерть, то, по крайней мере, он будет убит её рукой — и это стоит того, чтобы ждать её. Она — звезда, горящая светом тысячи солнц, затерявшаяся в бесконечности галактик, но Иво знает, что она найдёт путь к нему. Найдёт путь домой. Они связаны, и связь эту больше ничем не разрушить. И, возможно, вся его проблема в том, что он с ней слишком мягок. Она могла бы постучаться в его дверь спустя несколько лет, и он открыл бы ей, развёл руки для объятий и пустил бы её внутрь, к себе, в себя — в тело, в душу, под кожу и в ДНК, он пустил бы её куда угодно, куда бы она ни захотела, и сказал бы, что она задержалась, слишком задержалась, потому что его сильное, смелое и мудрое сердце начало крошиться на мелкие кусочки при одном звуке её голоса. Иво пустил бы Лу — чтобы почувствовать себя как дома вновь, и если ей нужно быть злой, беспощадной и смертоносной, чтобы вернуться, если ей нужно принести всю эту кровь в своих ладонях к нему, если ей нужно сломать ещё больше костей, лишить жизни ещё больше людей и потерять ещё больше воспоминаний, Иво примет это. Она может опереться на его руку, когда будет разбивать ему сердце — и этого будет достаточно, чтобы расплатиться за возвращение.       Иво знает, что Лу придёт по его душу в обличии монстра, которого из неё сделали, холодного оружия, заточенного ножа, об который Иво будет рад порезаться, демона, соблазняющего пасть, греха, который Иво примет на себя. Когда Лу появляется на камерах, оставляя за собой гору трупов, Иво знает, какой будет его реакция. Любить кого-то так сильно — дар и проклятье одновременно, но Иво не против. Он никогда раньше не чувствовал себя более живым, чем рядом с ней.       Тревожная, болезненная мелодия, наполненная горечью и неутихающей надеждой, льётся из-под пальцев, бегающих по клавишам рояля. Иво не пытается спрятаться — он едва отмёл отвратительно глупую мысль выйти навстречу. Искусственный интеллект приветствует вошедшую, произносит её имя — настоящее, данное с рождения, и Лу хмурится. Иво видит, как она теряется, не понимая, почему её отпечаток сработал, почему программа называет её чьим-то именем. Иво надеется, что оно звучит для неё знакомо. Он не перестаёт играть, ясно давая понять, где находится, и Лу идёт на звук, замирая на пороге — холодная, пустая, равнодушная, без названия, без истории, стёртая из Нью-Пари, словно ненужная строчка кода из программы. Иво вернёт её в программу. Лу и есть программа — сама операционная система, задающая тон, решающая, где и что будет работать. Главная часть. Самая важная, для него — незаменимая.       Лу без маски, зато с полным комплектом оружия, которым увешано тело. Есть что-то невероятно красивое в смелости хрупкого воина, в крови на её руках, в холоде её серых глаз, в том равнодушии, с которым она смотрит на него, в смертоносности, с которой лишает людей жизни. Иво прекращает играть и поднимается из-за рояля, подходя ближе, шаг за шагом. Останавливается, когда Лу достаёт нож, сводя брови к переносице и опасно сощуриваясь. Её красота кажется Иво вспышкой тысячи звёзд, взрывом сверхновой, последними секундами перед разверзшейся чёрной дырой. Иво протягивает руку к этой пустоте, желая оказаться внутри, зная, что сможет осветить темноту, в которой Лу блуждает.       — Как ты попала сюда? Программа ведь назвала твоё имя, Лу. Отпечаток подошёл, потому что я внёс его в базу. Ты была здесь раньше.       Вместо ответа она заносит нож, — лезвие блестит в свете жёлтых напольных ламп — и Иво думает, что нет ничего красивее того, как она двигается, пытаясь убить его. Крови, стекающей с ножа от пореза на его скуле, тихого рыка, когда он ловит её за руку и прижимает к себе — всего на секунду, слишком короткую, чтобы суметь наполнить её теплом, но достаточную, чтобы вдохнуть запах её волос, позабывшийся за все эти месяцы. Удары сыпятся благословением свыше, и Иво принимает их, как принял всё, что она ему дала. С благодарностью и жаждой большего. С нежностью, плещущейся в сердце и на дне чёрных глаз. С желанием сблизиться, коснуться вновь, потрогать, почувствовать. Боль прошибает бок — лезвие мажет по коже, прорезая рубашку. Иво выбивает нож из её рук, не успевая заметить, как она достаёт новый. Сколько их там — сколько стёртой, запрятанной в подсознание любви? Иво ни разу не поворачивается спиной, раскрывая грудь, позволяя взглянуть на своё сердце — и раскрошить его, если нужно. Если это необходимо, чтобы вернуться домой. Лу — его дом. Что может быть проще? Судьба всегда всё усложняет, но простые истины лежат выше, на самой поверхности. Иво хватает её за руку, крепко сцепляя пальцы на запястье, и проникает в мозг теплом, задействуя импульсы, создавая новые функциональные связи между нейронами, стимулируя синапсы собрать из нервных клеток сети, залезая в отдалённые уголки памяти, в тёмное, смазанное и гудящее подсознание, затапливая его огнём. Лу морщится и отпинывает его, ударив ботинком в живот. Иво отлетает на пол, ударяясь головой о ножку стола, и жмурится — всего на секунду, потому что не хочет пропустить ни единой секунды наедине с Лу.       — Ты знаешь меня.       — Нет, не знаю!       Жалящие удары сыпятся вновь. Они похожи на поцелуи, которыми Лу осыпала его лицо, когда они просыпались в одной кровати по утрам. Иво хочет вернуться в этот момент, поймать ускользающее спокойствие за хвост и не дать протечь сквозь расставленные пальцы. Кровь течёт. Иво откашливается, сглатывая слюну, отдающую металлическим привкусом, и перекидывает Лу через себя, следя за тем, чтобы не сделать ей больно. Он до сих пор корит себя за то, что дрался с ней тогда, на приёме, что позволил себе ударить эту женщину, что позволил себе не узнать её сразу. Иво видел множество похожих женщин: красивых, интересных, хорошо воспитанных, даже с отличным чувством юмора, но ни у одной не было этого холода в глазах. Ни у одной — таких нежных рук. Лезвие ножа входит под кожу, разрывая плоть. Иво болезненно мычит, пытаясь дотянуться до Лу, но она ударяет его кулаком в лицо, разбивая нос. Там, в перчатках на уровне костяшек, наверняка металлические вставки — иначе не было бы так больно, иначе кровь не хлынула бы в рот с такой скоростью. Лу опрокидывает его, ударяя затылком о ступеньку перед роялем, и сжимает руки на шее, сдавливая трахею. Она невероятно красива, когда сидит сверху — нависает, клацая зубами, смотрит так опасно, зло и беспощадно. В её жестокости, натренированной жажде убивать Иво находит красоту, мерцающую брызгами воды из моря, освещённого солнцем. В её губительности, катастрофичности, разрушительной силе Иво чувствует тепло. Свет, под который подставляет разбитое, окровавленное лицо — с надеждой на финальный поцелуй.       — Тебя зовут Лу Рид, ты моя телохранительница. Вся та жизнь, которая есть у тебя в голове, — ложь. Ты никогда не была убийцей, Лу.       — Заткнись!       Иво сбрасывает Лу с себя, когда дышать становится невозможно, хрипло откашливается и едва успевает перекатиться, не попав под летящий нож. Лу поднимается, замирает в изначальной стойке — готовая кинуться в любую секунду. Иво двигается по залу, словно приглашая Лу на танец, ещё один, наполненный прикосновениями, горячим дыханием на ухо, близостью, в которой он нуждается. Так отчаянно, без сил сопротивляться. В плечо влетает сюрикен. Иво охает, отшатываясь, смотрит на разорванную плоть, истекающую кровью, и зубчатый металл, скрывшийся в ней на добрую половину. Чувствует, как пальцы Лу, раскрывая грудную клетку, разводя окровавленные рёбра в стороны, касаются его сердца, оставляют несмываемые отпечатки, след — внутри и снаружи. Иво собирается хранить его до конца жизни, не имея ни малейшего понятия, когда его финал настанет: сейчас или через бесконечность, проведённую с Лу.       — Я не собираюсь с тобой драться. Ты женщина, которую я люблю. Просто позволь мне…       Иво не успевает договорить, озвучить просьбу, почти мольбу — Лу несётся к нему, сбивает с ног, хватая за волосы, и протаскивает по столу лицом, вдавливая в стеклянную поверхность, заставляя собрать разбитым носом и зажмуренными глазами всё, что стоит на нём, а после оттягивает чёрные пряди — боль почти приятная — и ударяет виском о закруглённый угол, рассыпая стол на крупные, острые куски. Иво мягко, почти бережно отталкивает её, когда она пытается насадить его на один из таких стеклянных кусков щекой, перекатывается подальше от разбитого стола и оседает на полу, обессиленно выдыхая. Лу пинает его ботинком в грудь, опрокидывая на спину, придавливает весом своего тела и заносит кулак над лицом.       — Ты моё задание, — она рычит, разметавшиеся по лицу волосы свисают на щёки, прилипают к мокрым от испарины вискам, и Иво находит её красивой, всю её, даже ярость в холодных глазах, напряжённые мышцы, мысли об убийстве, мелькающие росчерками на сосредоточенном лице. — Ты. Моё. Задание!       Иво чувствует, как кожа рядом с уголком губ рвётся, как синяк превращается в припухлость, которая позже станет гематомой от всех ударов, сыплющихся в одно и то же место. Глаз плывёт. Иво рвано выдыхает, прижимая ладони к бокам Лу, и позволяет теплу беспрепятственно стекать с кончиков пальцев, растворяясь в её теле. Ярость сменяется растерянностью, потом вновь приобретает оттенки убийственности, сникает до отчаяния, и Лу смотрит более осознанно, радужка серых глаз блестит привычным теплом — привычным для Иво, но не для Лу и человека, которым она стала, каким её сделали.       — Так выполни его, — Иво улыбается, как может — разбитое лицо пульсирует болью, порванная щека саднит, впиваясь иголочками в кожу поблизости, и у него слезятся глаза, — потому что я с тобой до конца, Лу. Я буду рядом.       Лу промаргивается — и впервые пугается. Широко открытые глаза блестят слезами, долгожданным узнаванием, сомнениями, бесконечной болью, ужасом и отчаянием. Шоком. Лу опускает кулак, разжимает руку, шлёпая окровавленную ладонь на пол, и пялится куда-то сквозь Иво, в пустоту, в место, куда её отправили, закрыв на вечность, где приказали ютиться, когда отняли контроль над телом и собой. Иво приподнимается с пола, подползая к Лу, берёт её лицо в ладони и заглядывает в глаза с такой нежностью, с такой любовью и принятием, с надеждой, на которые, как он думал, никогда не был способен. В Лу всё ещё слишком много чужого, кого-то другого, кем она стала, и Иво придвигается ближе, неровно выдыхая.       — Позволь мне помочь тебе вспомнить. Будет больно, но…       Лу отбрасывает его руки, пятится к разбитому столу, перебирая ладонями и ногами по полу, испуганно качая головой. Иво видит, как её накрывает паника, как тревога, сжирая изнутри, вызывает абсолютное онемение эмоций и реакций. Иво ловит её за руку, не давая напороться на стекло, вновь касается лица и головы, вжимая пальцы в виски, смотрит как на икону, прекраснейшую из картин, воплощение собственной религии.       — Ты должна вспомнить, Лу. — Её губы дрожат от подступающей истерики; Иво не представляет, как много эмоций, заткнутых в самый дальний угол подсознания, сейчас выплывают наружу с абсолютной готовностью взорваться, хлынуть разрушительной силой, но он будет рядом, чтобы запечатлеть это. Будет рядом, чтобы впитать её боль, забрать себе, согреть объятиями, позволяя почувствовать себя дома. Ощутить спокойствие и безопасность. — Пожалуйста.       На этот раз Лу не отшатывается. Её тело напряжено и готово к броску, но сознание в полнейшем раздрае. Иво может только предположить, какие последствия у этого будут. Если она останется в здравом уме и памяти, это уже окажется победой. Иво заглядывает ей в глаза, вновь улыбаясь — зубы, испачканные в крови, не внушают спокойствия, но это единственное, что он может предположить. Всего себя — ей. Пусть выбирает любую часть, которая по душе, Иво отдаст ей всё, что у него есть. Обжигающее тепло втекает в мозг, заставляет его работать быстрее, чётче, достаёт из подсознания спрятанные воспоминания — целую жизнь, умело скрытую от наблюдения. В отрыве от всей ненависти, которую Иво испытывает к человеку, сотворившему с Лу это, он восхищён такими способностями — аккуратностью, точностью, с которыми воспоминания были убраны туда, откуда ничто, однажды запомненное, не возвращается. Они не стёрты подчистую, но повреждены — некоторые, большинство из которых связаны с Иво. Он не может видеть воспоминания Лу, но может слышать её крик, наблюдать слёзы, текущие по лицу, рот, искривлённый в гримасе страданий. Иво ненавидит себя за то, что причиняет Лу эту боль, но дорога в Ад устлана благими намерениями, и он мостит свою прямо сейчас, смея лишь надеяться, что когда придёт время, Лу покажется на перепутье.       Иво не знает, сколько проходит времени. У него гудит голова и сухо во рту от потери крови и большого количества сил, но это мелочи в сравнении с тем, что испытывает Лу. Она падает на пол, когда Иво убирает руки от её головы, на мгновение теряя сознание, ползёт до мусорного ведра и откашливается — её рвёт, вероятно, от сильного головокружения и кипящих мозгов. Иво подползает к ней, помогая убрать волосы с лица, а после аккуратно поднимается и приносит салфетки со стаканом воды. По руке течёт кровь от сюрикена, воткнутого в плечо. Иво не обращает на него внимание — его единственный фокус зафиксирован на Лу, её пустом лице, вдруг омрачающимся горечью и безысходностью.       — Что я наделала?       — Ничего, — Иво оседает рядом с ней, прижимает к груди, опуская ладонь на затылок, и успокаивающе поглаживает; он так скучал по этому, скучал по ней, замирающей в его руках, согревающейся, льнущей ближе. — Ничего.       — Что я натворила, Иво?!       — У тебя не было выбора.       Она поднимает голову, заглядывая ему в глаза с болезненной иронией, вызовом, кинутым к здравому смыслу, который Иво променял на близость, но он качает головой. Его кровоточащее сердце с распахнутыми рёбрами уже полно её отпечатков, и его руки, держащие её, нанёсшие множество ударов и глубоких, смертельных ран, тоже нечисты от крови. Он не может её судить.       — Это была не ты. Ты не…       — Все эти люди, все они мертвы из-за меня. Я обещала защищать тебя, обещала, что убью любого, кто коснётся тебя, и чуть не убила сама — этими руками.       Лу вытягивает окровавленные ладони, смотря на них так, будто в бордовых разводах может найти истину. Иво забирает её руки в свои, подносит к губам и аккуратно целует — каждую фалангу, каждую разбитую костяшку. Она пытается вырваться, кривит губы в отвращении — к себе самой, наверняка уверенная в том, что теперь уж точно не заслуживает ни нежности, ни мягкости. Иво никогда не будет согласен с этим. Он поддевает её подбородок, сам подаётся ближе и целует Лу — так, как давно хотел, как думал одинокими бессонными ночами. Привкус крови на языке почти не ощущается. Иво погряз в грехах, лжи и боли, но когда касается Лу, когда целует её — он снова чист от всех тягот, тянущих душу на дно.       Иво прижимается спиной к стене, устало выдыхая, и обнимает Лу, гладит по плечам, снимая оружие, вытаскивая из креплений ножи и сюрикены — избавляя её от следов тени, залёгшей в сознании. Лу жмётся к нему, ощутимо дрожит, шмыгая носом, и Иво греет её, шепчет на ухо что-то дурацкое и успокаивающее, рассказывает, как скучал, как места себе не находил, когда она пропала, как винил себя во всем, когда впервые увидел её лицо без маски, как ненавидит всех, кто посмел забрать её у него. Человек становится невероятно уязвимым, когда у него есть что терять и это что-то приобретает значимость мировых масштабов. Иво целует Лу в висок и зажмуривается, позволяя себе наконец-то выдохнуть. Его борьба закончена — с Лу, лежащей у него в руках, ему больше ничего не нужно.       В коридоре гремит топот десятка ног. Иво напрягается, приподнимаясь, замечая непонимание на полусонном лице Лу, но ответить ей ничего не может. Впрочем, до камер добраться он не успевает — в апартаменты вваливаются спецы с взведёнными автоматами и наставляют дула на них. На Лу. Иво закрывает её собой, но Лу выдёргивают у него из-за спины, ставят на колени и заводят руки за спину. Иво кидается к ней, но двухметровый шкаф с автоматом наперевес преграждает ему дорогу.       — Какого чёрта происходит?       — Извините, месье Мартен, у нас приказ задержать её.       — Чей?!       — Верховного суда Инквизиции Церкви Единства.       — Отставить!       — Вы не можете отменить решение суда, месье Мартен, — спец отходит в сторону, когда запястья Лу оказываются скованными наручниками, а в шею входит игла блокатора; она морщится и поворачивается к Иво, испуганно распахивая глаза, в молчаливой мольбе прося быть рядом. — Вы отстранены от дела ввиду своей пристрастности к подсудимой.       Спец протягивает Иво напечатанную бумажку. Смысла вчитываться в обвинение нет — он опускает глаза вниз и замечает несколько подписей с печатями: инквизиторы, расследовавшие убийства, судья, прокурор и сам Викарий. Старый ублюдок. Иво зло сощуривается, комкая бумажку.       — Кто сообщил?       — О чём Вы? Камеры…       — Кто сообщил, я спрашиваю?!       — Я.       Из-за спин бойцов, окруживших Лу, появляется фигура — невысокая, стройная, изящная, уверенно шагающая вперёд. Каблуки дорогих туфель стучат по полу. Иво видел эти туфли, эти ноги, всю фигуру и добродушное лицо много раз. Слишком много, чтобы просто разозлиться, поэтому на одну долгую секунду он позволяет себе удивиться. Поднять брови, искривить губы, покачать головой в немом вопросе: как ты посмела? Как посмела предать? Как посмела строить козни у меня за спиной?       — Преступники должны быть наказаны, — рассудительно произносит Даниэль и отступает, когда Лу, собрав во рту кровавую слюну, плюётся ей на туфли. — Особенно убийцы и предатели, посягающие на генетическую безопасность всего Нью-Пари.       Иво взрыкивает, подрываясь с пола, но его шатает, голова идёт кругом, и он едва успевает ухватиться за руку спеца, любезно подставленную, отвергнутую как только мир перед глазами перестаёт плыть.       — Ты…       — Воздержимся от грубых комментариев в адрес друг друга. — Даниэль склоняет голову набок, заглядывая Лу в глаза, и на миг — на один бесконечный иллюзорный миг — Иво кажется, будто в её собственных мелькает сожаление. — Лу Рид, за прямое участие в незаконном мятеже и покушениях на жизнь Приора Инквизиции, шпионаж, передачу секретной информации третьим лицам и двадцать два убийства гражданских и официальных лиц Верховный суд Инквизиции Церкви Единства приговаривает тебя к смертной казни. Она состоится завтра вечером. Можешь позвать всех своих друзей.       Даниэль приподнимает уголок губ в ухмылке и вызывает в наушник медиков для Иво, кивая спецам. Они поднимают Лу с пола, крепко держа за плечи, но она не вырывается — вообще никак не откликается на внешний мир, глотая слёзы, текущие из пустых глаз. Иво не может понять, что происходит: окружение становится похоже на сюрреалистичные декорации, не имеющие ничего общего с реальностью, но стоит ему толкнуть стул, пнуть в ножку, и он трещит, отлетая к дивану. Всё по-настоящему. Неважно, что он делает, как старается — всё равно проигрывает. Раз за разом. И похоже, что это и правда конец.