Убить Приора

Когда все мои переменные станут постоянными Когда взгляну в последний раз на мир глазами стеклянными Когда потухнут зрачки, когда выпрямится и запищит кардиограмма Когда налипнут на небесный магнит мои 20 с чем-то граммов Оставив тело внизу, как обувь у храма — я буду тебя любить

(Без нас — Noize MC)

      Иво не пускают за Лу — ни с ней, ни к ней. Суды ночью не работают, выдёргивать кого-то из кровати можно лишь с целью убийства, а это неблагоприятно скажется на и так фатальном приговоре. Иво пустым взглядом смотрит в стену, пока мимо снуют хилеры и клининг — ему всё равно на них, что они делают и о чём говорят. Перенапряжение оказывается таким сильным, что ему требуется время, чтобы спрятаться в себя, услышать тишину и подумать. Ночь, следующая за воцарившимся в апартаментах одиночеством, оказывается самой долгой и нервной. Невыносимой. Иво знает, что Лу ещё хуже, и не позволяет жалеть себя. Ближе к пяти утра, когда все комнаты оказываются обхоженными едва не до следов на полу, чашки разбиты, а организм вымотан, Иво проваливается в неспокойный сон, урывками хватая отдых для воспалённого мозга.       Первым же делом утром идёт в суд. Его встречают сухими приветствиями, ничуть не удивлённые визитом — знали, что заявится, ждали.       — Месье Мартен, если я не ошибаюсь, Вы состоите в официальных отношениях с мадемуазель Рид, — констатирует судья, ставя печать на какой-то бумажке; Иво выразительно смотрит на эту бестактность, — заниматься сторонними делами, когда перед тобой Приор Инквизиции? — и судья откладывает всё лишнее в сторону. — Естественно, Вы хотите для неё помилования, но на её счету слишком много нарушений действующего законодательства.       Иво хочет прокричать ему в лицо, что Лу была не в себе, когда совершала все эти убийства, но не может, потому что тогда придётся объяснять, откуда он это знает — и почему теперь Лу очень даже в себе.       — Она действовала не одна, а все шишки только ей?       — Месье Мартен, одного покушения на Вашу жизнь достаточно, чтобы человек отправился на виселицу. Помните, какая участь постигла Фатиха Дешама? А Поля Жалю?       — Их действия повлекли за собой смерти людей.       — Верно, месье Мартен. То же самое произошло и с Лу Рид. — Судья вздыхает, снимая очки-полумесяцы, и протирает глаза, кивая. — На Вашем месте и я бы пытался спасти того, кто мне дорог. Но поверьте, месье Мартен, там нечего спасать. Не возьмусь судить характер взаимодействий между вами, но я бы не доверял «люблю» от такого человека.       Иво кривит губы. Не этому ублюдку заставлять его сомневаться в чувствах Лу — надо будет, и он натравит инквизиторских ищеек на Верховный суд, чтобы проверить, как много нарушений в судействе скрыл он и все ему подобные.       — Почему Вы так уверены, что Лу — информатор?       — Она не единожды передавала информацию о Вас сопротивлению, копалась в личном компьютере Марка Жоньсера, заранее знала, куда Вы отправитесь, в силу своей должности. Возможно, она даже имела доступ к Вашему компьютеру.       — А откуда у неё доступ к информации о церковниках и членах Совета?       Судья хмыкает, протирая линзы очков и надевая их обратно.       — Что ж, похоже, система безопасности в Церкви не так хороша, как о ней говорят? Впрочем, любопытный вопрос. Думаю, мадемуазель Рид ответит на него сама, когда инквизиторы допросят её. Я направлю запрос.       — Не вздумайте.       — Месье Мартен?       Иво сжимает губы в одну тонкую полоску, сверкая убийственным взглядом из-под чёрных ресниц. Знает, что если не будет злиться, то просто расплачется.       — Я сказал, что если попробуете обколоть Лу и допросить, я направлю ответный запрос, и Инквизиция поднимет все дела за последние десять лет, чтобы проверить, как много из них сфальсифицированы или несправедливы. Особенно те, что проходили под Вашим судейством.       Судья долго и молча смотрит на Иво прищурившись — наверняка оценивает риски и степень дерзости, с которой может ответить на угрозу. Иво хоть и отстранён от текущего дела, но объём власти, данный ему с должностью, не теряет и обязательно воспользуется им, если понадобится.       — Я понял Вас, месье Мартен. Я лично прослежу за тем, чтобы мадемуазель Лу Рид не трогали до казни.       Иво кивает — больше дежурно, чем благодарно — и уходит из богато отделанного кабинета так, будто тот горит: фурией вылетает из самого здания и садится в машину, выруливая к церкви. Кей, сидящий на пассажирском, молчит и не пытается что-то предложить — он уже звонил Ребекке Стоун, и та с сожалением ответила ему, что исполнительная власть даже со всеми её знакомствами не совсем то, в чём она может помочь, тем более, если речь о решении, которое поддержал сам Викарий. Иво ему за это благодарен, хотя вид у него такой испуганный и потерянный, будто казнить его собираются, а не Лу. Возможно, так и есть — Лу слишком глубоко засела, въелась в их кожу, вросла в их души и они оба не в курсе, как теперь её отпустить. По крайней мере, без боя.       Иво пропускает вежливые «здрасьте, месье» от всех, мимо кого проходит. Лифт везёт его в резиденцию Викария, откуда вновь слышны голоса детей. Иво не церемонится: распахивает двери и одним громким, грозным «пошли вон» отправляет их в соседние комнаты. Нянечки, услышав это, прибегают забрать хнычущих детей. Иво всё равно.       — Отмени казнь.       — И тебе здравствуй, Иво. На основании чего? Вскрылись какие-то новые детали?       Викарий безмятежно поднимается из кресла и подходит к Иво, держа приличную дистанцию. Он хмыкает.       — Она была не в себе, когда делала всё это. И ты знаешь, почему. Мы оба знаем.       — Неужели? И почему же?       — Не прикидывайся дураком!       Викарий качает головой и складывает руки в замок, недовольно поджимая губы.       — У нас, конечно, есть некоторые разногласия, Иво, но даже я не позволяю себе так непочтительно с тобой разговаривать. Если ты хочешь от меня чего-то, смени тон, будь добр.       Иво глубоко, медленно вздыхает. Быть вторым человеком в церковной иерархии — высокий уровень, но недостаточно, чтобы обойти того, кто стоит на первом месте. Особенно если этот кто-то — слетевший с катушек старик.       — Если ты сейчас же не отменишь казнь, я расскажу всем, для чего на самом деле функционирует та лаборатория в Центре. Расскажу о всех псиониках, которых ты загубил ради армии из их детей, о вранье Церкви насчёт фертильности и других стран, обо всём, что ты так тщательно скрываешь, слышишь? Ты потеряешь любой вес в обществе и тебя казнят следом за Лу.       Викарий смотрит на Иво, сканируя его на предмет блефа, а после вдруг смеётся. Громко, чётко, абсолютно точно насмехаясь над Иво. У него мурашки по затылку бегут от этого звука, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки.       — Вперёд, мой мальчик. Рассказывай! Только не забудь упомянуть, что ты знал об этом с самого начала и молчал. Разозлённая, испуганная толпа примет твоё молчание за согласие и содействие. А ещё не забудь в красках расписать, как ты «казнил» неугодных тебе людей без суда и следствия, просто выжигая им мозги. Про скрытую силу скажи, раз уж мы её затронули. Помнится мне, что по нынешним законам, которые ты, кстати, одобрил, сокрытие пси-способностей уголовно наказуемо и карается смертью. — Викарий ступает ближе к Иво, заглядывает ему в глаза и довольно ухмыляется; Иво хочется стереть эту эмоцию с его лица, но он знает, что у него связаны руки. Он сам их себе связал, согласившись на условия Викария когда-то давно. — Нас всех казнят, что кажется мне абсолютно бессмысленным. Таким людям, как мы, нельзя умирать. А вот твоя Лу должна ответить за всё, что сотворила. В каком бы состоянии ни была. Уверен, с мятежом она связалась, будучи в добром здравии и ясном уме.       Иво видит в глазах Викария — пустых маленьких точках — уверенность в своём решении и безразличие к судьбе того, кого он обрекает на смерть. Ликование от победы, довольство от того, что всё вновь складывается именно так, как и было запланировано. Иво не обладает такой привилегией — всё, о чём он мечтает и думает, о чём молится Богу по ночам, остаётся пустыми молитвами и мечтами, а реальная жизнь раз за разом идёт наперекосяк. Причина этому — перед Иво. Стоит, смотрит на него и вздёргивает бровь так небрежно, будто все новые вопросы не имеют ни веса, ни интереса. Иво поджимает губы, пытаясь справиться с рваным дыханием, впивается ногтями в мягкую изнанку ладоней и приказывает себе успокоиться. Не поддаваться эмоциям, даже если кажется, что всё его попытки заранее обречены на провал и он мог бы сейчас быть где-то, где находится его сердце. Рядом с Лу.       — Что я должен сделать, чтобы ты отменил казнь?       Викарий пожимает плечами.       — Ничего. Её не отменить. Люди не поймут, Иво. Они жаждут справедливости и спокойствия — эти несколько месяцев для Нью-Пари были сущим кошмаром. Даже если я отменю казнь, они ей прохода не дадут. Убьют где-нибудь во сне или на улице. — Викарий убирает руки за спину и вздыхает так, будто действительно может сожалеть, будто ему не всё равно; Иво уверен, что там, внутри, давно нет никакой души, ни капли сострадания. — Печально, конечно, но её судьба — последствия её выборов. И эту судьбу уже никак не изменить. Боюсь, даже Единый не способен простить столько грехов и даровать ей всепрощение.       Иво хочется закатить глаза и цокнуть. Хочется сказать этому старому ублюдку, что единственный, чьи грехи никогда не будут прощены, это он сам. Иво желает самолично засунуть его в Ад, даже если это будет значить, что тяжёлая, запятнанная душа утащит его следом. Но сейчас… Сейчас последнее, что он хочет наблюдать, это лицо Викария. Его голос, его речи и ухмылки выжигают в Иво дыры, обернувшись внутренней яростью. В миллионе просчитанных вариантов нет ни единого, где Иво может сделать хоть что-то, чтобы спасти единственного человека, которого хочет спасти больше всего. Он хочет к Лу. Ему нужно к Лу.       — Я хочу её увидеть.       — Исключено.       — Я вернусь сюда позже и дам тебе то, что ты просишь.       Викарий заинтересованно поднимает голову. Прищуривается, словно проверяет Иво на вшивость, и кивает.       — Что ж, в конце концов, я ведь не изверг, Иво. Пусть ваше небольшое свидание состоится. У тебя будет пятнадцать минут.       — Что?!       — Многовато? Без проблем, могу выделить меньше.       Иво стискивает зубы до желваков, ходуном ходящих под кожей щёк, моргает — кажется, только одним глазом — и думает, что если в мире есть хоть какой-то баланс, Викарию воздастся за всё, что он сотворил. Иво не знает, причастен ли он к покушениям на него и Лу с Кеем, работает ли этот телепат на него, каким образом Даниэль связана со всем происходящим в Нью-Пари, и сейчас нет времени выяснять — но он докопается позже. Обязательно. И когда все догадки подтвердятся, Иво вернётся сюда с чётким желанием — целью. Сожжёт всю Церковь дотла, даже если это будет значить и его сожжение.       Кей, ждущий у дверей, смотрит на Иво с тоскливой надеждой. Иво нечего ему сказать. Кей поджимает губы, чувствуя всё без слов. Смаргивает эмоции.       — Мы правда ничего не можем сделать?       Иво не отвечает. В чёрных глазах, холодных, полных отчаяния и убийственной боли, написан безутешный ответ.

***

      В маленькую камеру смертников почти не попадает свет. Лу ходит из угла в угол, гоняя мысли по башке, пока воспоминания не накатывают с новой силой — а следом за ними грызущая вина. Она помнит каждого убитого. Лица, искажённые мольбой и болью, страхом перед смертью, неизвестностью и жестокостью. Её жестокостью. Каждая пуля, пробившая висок, каждый нож, прорезавший плоть, на её совести. Она никогда в жизни от этого не отмоется. Почему, почему всё так? Почему ей никогда не везёт, почему кто-то получает то, что хочет, ценой её счастья, её жизни? Ей всего двадцать один, она жизнь толком не видела, а уже умирать? Лу знает, что убила бы себя за всё, что сотворила. Если бы могла, убила бы, только сначала надо прирезать всех, кто поспособствовал её нахождению здесь. Лу садится на стул — единственная мебель в камере, кроме толчка и раковины, — и берётся за голову. Мысленно прогоняет всё, что видела, что было сказано ей и рядом с ней. Даниэль, всё это время прикидывавшуюся примерной сотрудницей, Лу бы вырезала первой. Затем Викария. После — всех, кто работает на подпольную Церковь. Лу бы принесла их головы Иво, как верный пёс пойманную на улице добычу, положила бы ему в ноги и отрезала свою в дополнение, сувениром, честным финалом. Это было бы справедливо.       Ничто в этой жизни не справедливо для неё.       Лу вспоминает слезящиеся зелёные глаза. Обещание, данное в тишине от камер и наблюдающих учёных. Как всё может быть хорошо? Как Маттиас может говорить такое после того, как несколько месяцев постоянно залезал в её голову и вычищал всё, что мог? Как он… Что он задумал? Лу не знает, понятия не имеет, но если он попробует тронуть Иво, Лу вернётся с того света и прирежет его тоже. А пока — пока она выбирает хранить в сердце надежду и веру в того, кого бы убила, если б могла. Ничего другого не остаётся. Лу хочется жить — боже, ей так отчаянно хочется жить, быть на этом свете, в этом мире, рядом с людьми, которых она ценит как самое настоящее богатство. Если Маттиас спас из петли Улю, спасёт и её, верно? Верно же? Должен спасти.       Правда в том, что Лу не хочет быть спасённой. Она сворачивается на стуле, подгибая ноги, обнимая колени руками, и понимает, что тут нечего спасать. Она — убийца, безжалостная, унёсшая жизни нескольких десятков людей по указке Викария. Чуть не отнявшая жизнь Иво и Кею — двум людям, которых она любит больше всего на свете. Она — махровая предательница и лгунья. Герой, жертва, злодей — в ней борются все эти части, покрытые кровью и болью, пульсирующие отчаянием, разрывающие душу на куски. Та Лу, которой в своё время не дали ощутить себя в безопасности, хочет стенать и молить о прощении, но она знает, что не заслуживает его. И нет ничего, что она могла бы сделать, чтобы заслужить. Её ложь когда-нибудь должна была вскрыться — Лу лишь надеялась, что это произойдёт с куда меньшими потерями. Надеялась, что не зацепит Иво и Кея. Бессмысленно: она их и подставила. Выстрелила, едва не убив. Что может смыть с души этот грех, если её душа и есть грех? Лу вскакивает со стула, кричит в пустоту и бьёт кулаками по бетонным стенам, пока не становится слишком больно. Не разрешает себе впадать в жалость. Она её не заслужила. В конце концов, смертная казнь — лучшее решения для того отвратительного монстра с разодранной кожей и рычащим голосом, холодом в глазах и равнодушием в сердце, которым она стала. И всё же это обидно. Лу знает, что мир несправедлив, знает, что она должна быть взрослой и просчитывать последствия своих действий заранее, но маленькая кроха в ней, частичка, бьющаяся об окровавленные кости грудины, просто хочет быть любимой и защищённой. Хочет покоя.       Она увидит его в гробу. Хотя Лу бы себя кремировала.       Трясущиеся руки и стекающие по щекам слёзы — ничто в сравнении с тем, что пережили те люди, которым довелось умереть от её оружия. Существовать невыносимо. Лу не понимает, почему всё живое не отмерло у неё внутри. Почему она до сих пор может что-то чувствовать — что-то настолько сильное и всепоглощающее, что ей становится тяжело дышать. У её мечущейся души нет дома, нет тона — и вечером, когда над Нью-Пари догорит чёрная заря, её море не залечит пульсирующую рану. Никто не залечит. Её море превратилось в ночной кошмар.       Минуты складываются в часы, а те — в бесконечную тоску и страх от неизвестности. Лу слишком часто смотрит на угол коридора, видный из её камеры, но никто не появляется. И если бы Лу знала, какие запросы отправляет в космос, пока сопливит рукава кофты, молчала бы в тряпочку.       На пороге появляется Викарий. Лу к тому времени уже успела засунуть лицо под кран с холодной водой и отстирать рукава. Покрасневшие глаза захватывают лицо Викария в фокус. Она не выражает лишних эмоций, хотя сказать есть что. Не знает, чем это обернётся. Викарий знает.       — Иво скоро придёт к тебе, и я хочу, чтобы ты молчала обо всём, что знаешь.       Лу кривит губы, изгибая их в подобие ухмылки. Викарий раздражённо встряхивает головой и несильно ударяет по толстым прутьям решётки ладонью.       — В переговорной, куда тебя отведут, будут спрятаны автоматы. Скажешь хоть что-то лишнее — и голову Мартена мгновенно нашпигуют пулями. Ты не сможешь их остановить, помнишь? — Викарий ждёт, пока Лу передёрнет плечами и коснётся очередного следа от иглы блокатора — телекинез глух к её взываниям. — Поэтому советую думать прежде, чем открывать рот. Не как ты обычно это делаешь, а нормально думать.       Лу закатывает глаза, не стесняясь пристального взгляда Викария, подходит к решётке и с некоторым удовольствием замечает, как он тут же делает несколько шагов назад.       — Что с моими друзьями?       — Они в порядке. Их покрывает Маттиас. — Викарий заметно кривится в отвращении. — Никак не может успокоиться со своим хилером. Носится с ним как с писаной торбой. Но ничего, до первого посыла далеко и надолго.       Лу выдыхает — секундное облегчение, но ей всё равно спокойнее уходить из этого мира зная, что с ребятами всё в порядке. Она догадывается, что в клубе на минус втором этаже тоже были камеры. Согласившись на предложение Ули, Лу подставила всех, кто ей дорог. Возможно ли хоть в одном мире сыскать за такое прощение?       — Сегодня Нью-Пари избавится от отравляющей его инфекции, так что не переживай, твоя смерть не будет напрасна. — Викарий передёргивает плечами и собирается уже уходить, но вдруг замирает в конце коридора. — Хотя жаль, что ты не стала тем смертоносным оружием, которым могла бы стать. Такой потенциал оказался растрачен впустую.       Лу не знает, сколько времени проходит, прежде чем её вытаскивают из камеры и заковывают в наручники. Сердце в груди стучит так, будто её ведут на казнь — но свет в крохотном окошке говорит о том, что ещё не вечер. Её подталкивают к самоубийству души, потому что Лу знает, что если взглянет в чёрные глаза сейчас, увидит в них неизменное тепло и ласку, то умрёт — и смерть эта будет страшнее, чем от петли.       Стены в допросной такие же пустые и серые, как в камере. Лу приковывают к столу цепью. Боятся, что она причинит Иво боль? Лу бы тоже себя боялась. Она нервно стучит по столешнице пальцами, пытается мысленно отвлечься хоть на что-то, но в голове только одно — имя, сердце, существо — Иво. И когда дверь в допросную открывается, Лу умирает — потому что Иво смотрит на неё так, будто не было всех этих месяцев разлуки, будто она не убила две дюжины человек, будто не врала ему весь год, будто никогда не предавала. Иво ничего не говорит. Лу тоже не решается сказать хоть что-то. Смотрит на стул напротив, ожидая, что Иво сядет на него, но он берётся за спинку и переносит стул к Лу, садясь рядом. На одну с ней сторону. Лу прикусывает щёку изнутри, чтобы не разрыдаться перед ним. Ей стыдно и больно за всё, через что она заставила его пройти. Этот человек — эта светлая душа заслуживает того, чтобы быть любимой так, как подобает, как умеет самый способный любовник. Лу не из таких. Лу едва себя терпит.       — У нас есть всего пятнадцать минут.       Его голос тихий и какой-то блеклый. Лу выдыхает сквозь плотно сомкнутые зубы и передёргивает плечами, поворачиваясь к Иво. Смотрит на него — в его эти невозможно чёрные глаза с плещущейся на дне зрачков любовью. Какого это — любить монстра? Лу не знает. Её необъятное, всепоглощающее чувство подарено человеку, который одной улыбкой может осветить весь Нью-Пари.       — Иво. — Его имя даётся тяжело. Лу сглатывает, запрещая себе останавливаться. Она готовила эту речь с тех самых пор, как Викарий покинул коридор, оставив её в одиночестве. Сбиваться нельзя — ни на рваные вдохи, ни на слёзы. — Мне жаль. Мне очень жаль.       Он кривит губы — не от отвращения, а потому что иначе тоже расплачется. Лу это чувствует, она это знает наверняка, потому что ощущает то же самое.       — Почему ты не сказала обо всём сразу?       — Потому что ты бы простил меня. Ты невероятно добрый и мудрый человек, Иво. И ты бы продолжил прощать меня, но я не хочу этого. Я не дам этому случиться. Я была обязана защищать тебя, и я делала это всё время, но втягивать тебя в мятеж? Это мои ошибки. Моё наказание. — Лу качает головой и отводит взгляд, потому что это невыносимо: там у Иво столько боли и нежности, сколько она не заслужила даже за лучшие свои проявления. — Не смотри на меня так, я прошу тебя. Я недостойна хорошего отношения после всего, что…       — Ты достойна мира и едва ли меня. Достойна того, чтобы я молил Викария о встрече с тобой. Лу, — Иво подвигается ближе, кладёт ладонь ей на щёку, и Лу сглатывает ком в горле, встречаясь с ним взглядом, пытаясь выдержать неподъёмное. Его любовь сейчас кажется пощёчиной по изведшейся в груди совести. — Ты — единственное, за что я готов по-настоящему бороться.       Лу гремит цепями, касаясь запястий Иво. По пальцам в тело вливается мягкое, приятное тепло. Иво согревает её, обволакивает спокойствием — хотя бы на пятнадцать минут, оставшихся у них в этом проклятом мире, и Лу тянется к нему, как всё живое тянется к солнцу, потому что на самом деле она никогда не была солнцем, но он — он целое скопление солнц, взрыв сверхновых, такой яркий, что Лу слепнет, но продолжает двигаться ближе, пока её крылья не оплавятся, пока бренное тело не упадёт в море.       — Я хочу, чтобы ты знал: ты — особенный для меня, и всё, что было между нами — правда. Я не врала тебе в этом, я никогда не смогла бы соврать тебе в этом. — Лу обнимает его руки своими, гладит запястья, ухватывая секунды близости, консервируя их в памяти, потому что если это последнее, что она запомнит из этой жизни — что ж, она будет бесконечно счастлива. — Но теперь ты должен быть сильным, Иво. Ты должен помнить, ради чего все это началось. Моя жизнь не важна, я знала, что могу отдать её во имя свободы, но твоя — твоя очень важна. Ты должен идти дальше. Пообещай мне, что пойдёшь дальше, Иво.       — Как я могу…       — Пообещай мне.       Иво жмурится. Лу видит, как тяжело ему даётся каждое слово, чувствует, как дрожат его руки. Их колени соприкасаются, и Лу наслаждается той крохой тепла между соединёнными телами, даже через одежду, даже через миллион световых лет.       — Обещаю.       Лу кивает. Благодарно целует ему костяшки, и он проводит языком по зубам, пытаясь сдержать эмоции внутри. У Лу краснеют глаза.       — Ты так много раз врала мне, но теперь ты говоришь правду, и слышать её ужасно больно. Почему бы тебе просто не соврать мне ещё раз?       Лу льнёт к его ладони, будто это поможет искупить все грехи, будто поможет вымолить у Единого прощение. Искусанные губы трогает слабая улыбка. Лу больно, и страшно, и невыносимо, но если Иво станет от этого хоть на капельку легче, Лу будет улыбаться для него до последней минуты своей жизни.       — Иво, ты самый любящий и заботливый мужчина, которого я знаю. И я хочу, чтобы ты остался таким до конца своих дней. Я хочу, чтобы ты встретил этот конец с тем, кто сможет любить тебя так же сильно и безусловно, как умеешь любить ты.       — Почему это звучит как прощание?       — Потому что это оно и есть.       По щеке Иво катится одинокая слеза. Лу впервые за всё время их знакомства видит его плачущим. Ужасно болезненная картина. Она качает головой, дотягиваясь до его лица, чтобы смахнуть слезу пальцем и поцеловать туда, куда она не успела дотечь — в угол челюсти. Иво перехватывает её за подбородок и касается губ поцелуем — горчащим от привкуса последнего, от стойкого ощущения конца. Лу тянется к нему, как может, хотя знает, что не должна, что недостойна, что пачкает Иво своими грехами, но когда она касается его — он чист от всего, что грузом свалилось на плечи. Ей хочется сказать так много, извиниться бесчисленное количество раз, но она знает, что Иво давно простил её, а она себя не простит никогда. Вся эта жалость бессмысленна. Лу просто хочет остаться в этом моменте навсегда — с Иво, нежно гладящим её скулу и смотрящим с неисчерпаемой любовью, со спокойствием, поселившимся в сердце, стоило ему переступить порог допросной. Время не на их стороне, как и закон. Теперь — наконец-то — есть их сторона, и она всегда проигрышная. Иво нельзя здесь оставаться.       — Не плачь, пожалуйста, не плачь, Иво, — Лу смахивает скатывающиеся слёзы, не замечая, как такие же текут по её щекам, и улыбается Иво так тепло и искренне, как может, насколько способно её лицо, её сердце, сшитое из кусков, испещрённое шрамами и незатягивающимися ранами. — Меня больше не будет рядом, чтобы вытирать твои слёзы. Не плачь, дорогой. Ты должен быть сильным. Со мной или без меня.       Иво придвигается ещё ближе, скрипя стулом, и прижимает Лу к груди, забирая в объятия. И Лу спокойно — как давно не было. Тихо, тепло, легко и спокойно. Она бы сидела так вечность, цепляясь за его китель, уткнувшись носом в плечо, вдыхая давно знакомый, любимый, родной запах, жмурясь от обилия нежности в пальцах, перебирающих её волосы. Плечи Иво мелко вздрагивают, но Лу запрещает себе плакать — потому что если они вместе разрыдаются, то ничего хорошего из этого не будет. Она запрещает себе чувствовать, потому что если позволит — боль эта убьёт её раньше виселицы. Иво шепчет ей что-то успокаивающее, но Лу знает, что даже этот шёпот прослушивают, и не пытается сказать что-то лишнее. Слишком многое на кону. Иво сломлен, и Викарий может этим воспользоваться, а Лу не простит себе очередное предательство. Мысль плавно перетекает к Маттиасу, и Лу думает, что если он ей соврал, если его обещание было липовым, она его убьёт. Придушит собственными руками без какой-либо жалости. Ей всё равно на себя, но если что-то случится с Иво, если он будет страдать — она заебёт Единого, и он даст ей новое тело только для того, чтобы вырезать всех, кто посмел заглушить самое яркое в мире солнце.       — Месье Мартен, время вышло.       Лу слышит приговор и сглатывает подкативший к горлу страх. Колючий, тревожный, мешающий дышать. Иво отстраняется, чтобы взять её лицо в ладони и заглянуть в глаза. В его чёрной бездне, пульсирующей отчаянием, столько разбившихся надежд, столько любви, испещрённой болью, — Лу ненавидит себя за то, что соврала ему. Не сдержала обещание, поклявшись не забирать у Иво огромное чувство, которое он носит под сердцем. Не омрачать его горечью утраты.       — Месье Мартен…       — Я слышал с первого раза. Идите вон. Мне нужна ещё минута.       Инквизитор вздыхает и молча удаляется за дверь. Иво касается лаской скулы Лу, её носа и уголка губ. Смахивает слезу, скользнувшую по щеке, и выдыхает. Пытается успокоиться. Быть сильным, как и просила Лу. Она впитывает каждое прикосновение, наслаждается близостью, отключившись от всего прошлого — своего, чужого, настоящего и придуманного. Перед ней сидит Иво, проводя их последнюю минуту вместе, и нет ничего важнее, чем это короткое мгновение. Иво подаётся вперёд и прижимается губами к её лбу — как делал раньше, аккуратно и чувственно, как делает сейчас, с горечью и знанием, что больше не поцелует. Лу закрывает глаза и запоминает мягкость его губ, тепло касания, шероховатость рваного дыхания и текстуру кителя, за который держится, обнимая его запястья. Дверь вновь открывается — напоминанием, что в этом мире для них больше нет места.       — Иво, — Лу зовёт его, поднимающегося со стула, видит, как тяжело ему даётся уход, и хватает за руку, делая каждое движение ещё тяжелее. — Помни, что ты не один в этой борьбе.       Лицо Иво преображается сначала непониманием, а затем каким-то странным осознанием, но Лу считывает новый поток боли в морщинках из уголков глаз и напряжённых губ. Инквизитор приглашающе дёргает дверь, как бы напоминая о себе, и Иво кивает Лу, касаясь её ладони так нежно, так аккуратно и невесомо, будто гладит самое хрупкое и ценное, что есть на свете. Лу смотрит ему в спину, пока она не исчезает за дверью. И тогда наступает тишина — тотальная, пугающая, шепчущая из углов сотней разных голосов. И, конечно, принятие — потому что ничего другого Лу не могла ожидать. Судьба зла на неё, и она понимает, почему. За что. Искупление влетает в слишком большую копеечку, но Лу готова заплатить, если это будет значить, что никого больше не тронут. В конце концов, она наконец-то сможет увидеть маму и папу — она очень по ним скучает.       Время до казни тянется слишком медленно и в то же время быстро. Лу думает, как много всего не успела, как много не попробовала, сколько слов остались непроизнесёнными, сколько «я люблю тебя» застряло в глотке. Когда жизнь подходит к концу, все люди сожалеют о чём-то, что так и не сделали? Лу не знает — её жизнь заканчивается впервые, слишком рано, ужасно нелепо и несправедливо, но ничего другого ей не положено, и это обидно, это больно, это ранит так сильно, что Лу, вновь вытирая слёзы, тихо спрашивает себя, неужели не заслужила она хоть каплю тихого счастья? Есть ли вообще счастье в этом поганом мире или оно слишком эфемерно, чтобы люди могли его почувствовать? Лу ведь чувствовала — рядом с Иво, в его кровати, его руках; рядом с друзьями, наблюдая за их улыбками и слушая смех; рядом с родителями, когда их семья ещё была обычной, со своими тараканами и проблемами, но полноценной счастливой семьёй.       Лу не успевает даже подумать обо всём, что приходит в голову — её выволакивают из камеры, когда небо в крохотном оконце затягивается тёмно-синей пеленой, и надевают на голову мешок. Руки сковывают за спиной. Лу идёт на ощупь, вслушиваясь в шаги и голоса. В какой-то момент они все стихают, и она остаётся одна. Ненадолго. Что-то холодное и будто бы влажное касается шеи — Лу не препятствует, даже не двигается. Протирают для того, чтобы чистые не отвернулись в отвращении? Вряд ли это поможет. Впрочем, работа есть работа, и Лу не мешает чьим-то рукам её выполнять. В мешке трудновато дышать, но это ничто в сравнении с виселицей. Лу не знает, как быстро задохнётся — но уже очень скоро узнает. Тело бьёт тревогой и резким паническим страхом: она дёргается, и тёплая рука хватает её за запястье, возвращая на место. Мимолётно гладит изнанку кисти и исчезает, появляясь уже у лица. Проверяет мешок. Голоса возвращаются. Лу поднимают со стула и ведут дальше, пока холодный ветер не врезается в тело. Улица. Зима. Лу ненавидит зиму — всё самое красивое, яркое и тёплое умирает зимой. Умрёт и она.       Как иронично.       Толпа возбуждённо шепчется, увидев её. Кто-то выкрикивает нецензурную ругань, затихая на последнем слове — Лу искренне надеется, что ублюдку дали дубинкой по башке. На плечо с силой надавливают, и Лу нехотя опускается на колени — падает, ударяясь коленными чашечками, если быть точнее. Она не помнит, чтобы кого-то ещё из осуждённых ставили на колени. Не то чтобы она видела много казней, — неприятное это зрелище — но такой ритуал явно не норма. Значит, она особенная, раз удостоилась такой чести. Мешок сдёргивают. Свет фонарей на мгновение ослепляет. Лу трясёт головой, убирая волосы с лица, и смотрит на Викария, стоящего неподалёку и довольно ухмыляющегося. Лу колдует ему понос на всю оставшуюся жизнь и мысленно усмехается, представляя эту катастрофу — потому что если не шутить, можно сдохнуть от нервов. Странный у мозга способ разгрузки, но Лу не жалуется. Сердце в груди громко, ощутимо ухает о кости грудины. Толпа не ликует — а всё потому, что Иво, стоящий по левую руку, совсем не так спокоен и равнодушен, как обычно. Они все ожидали увидеть на его лице такое же довольство воцарившейся справедливостью, а в итоге наблюдают покрасневшие глаза и дрожащие руки — и не понимают, что им чувствовать. Лу всматривается в скучковавшихся людей, но лица смазаны, и у неё не получается найти друзей. Да и хорошо, если они не пришли — незачем им такое видеть.       Из-за плеча Иво показывается Кей, и Лу мгновенно отворачивается, смаргивая слёзы, потому что если Иво она уже видела, уже ощущала и знает, что его это огромное чувство ничем не проймёшь, то Кей — это другой уровень. Что-то молчаливо-отчаянное, мягкое и такое ужасно тоскливое блестит в его глазах, что Лу долго не может заставить себя посмотреть на него вновь. Они не могут друг друга коснуться, обнять на прощание, уткнуться друг в друга, как утыкались всегда, когда было слишком сложно, слишком запутанно и тяжело, но Лу и без физического контакта видит, как Кея сжирает вина. За что? Глупышка. Он ни в чём не виноват. Лу бы без него это всё не выдержала, не дошла бы даже до кабинета Иво, до окончания стажировки в Корпусе. Кей — одно сплошное светлое пятно, и Лу рада, что ей не удалось его запачкать. Лу бы себе это не простила. Он тоже отворачивается — всего на секунду, чтобы смахнуть слёзы с лица, и вновь смотрит на Лу так отчаянно-нежно, с такой чистой, искренней любовью, что она едва выдерживает этот напор, не переставая задаваться вопросом: чем она заслужила Кея? Убийствами, болью, которую причиняет, разрушениями, которые оставляет за собой? Викарий прав: избавившись от неё, мир избавится от угрозы, которой она стала, и если бы Лу умела, она бы стёрла Кею с Иво память, чтобы они не оплакивали её — только не её.       Викарий завывает стандартную тему про Единого, волков в овечьей шкуре, нарушителей покоя «их прекрасного Нью-Пари». Лу едва заметно усмехается тому, как быстро её выписали из полноправных жителей, не успев ещё даже придушить. Она смотрит в небо, задавая молчаливый вопрос маме: «Отчего так страшно?», но никто не отвечает. Лу знает, что там, после смерти, на самом деле нет ничего, кроме пустоты. Люди, переставая дышать, просто прекращают своё существование, и это нормально, цикл жизни и смерти известен с незапамятных времён, но Лу страшно, ей до ужаса страшно умирать. Та крошечная эгоистичная часть, пульсирующая в груди, хочет продолжать существовать — жить, но Лу знает, что это невозможно. Не потому, что даже Иво не удалось вытащить её из виселицы, нет — просто люди, так долго пиздевшие, так больно предавшие, так много убившие, хорошо не заканчивают. В фильмах добро всегда побеждает зло — и похоже, что Лу в этот раз прошла пробы не на ту роль.       Викарий начинает заговариваться, обвиняет Лу в мятеже, шпионаже, убийствах и далее по списку, лишь бы разогреть толпу и настроить на нужные эмоции. Манипуляция за манипуляцией, и все так умело выстроены, что Лу может только позавидовать. Или вклиниться. Ей терять нечего — её всё равно собираются казнить.       — И все грехи, унесённые этой пропащей, запятнанной душой, никогда не смогут снискать прощения — даже милость Единого нашего имеет лимит, так что…       — Да ты шутишь, что ли?       Викарий замолкает и оборачивается к Лу. Инквизитор, ответственный за казнь, дёргается, чтобы заткнуть Лу кляпом из какой-то тряпки, но Викарий поднимает ладонь, останавливая его. Лу усмехается.       — Не переигрывай, а то венки на лбу полопаются — в твоём-то возрасте. Чёртов волк в овечьей шкуре это явно не я. — Она передёргивает ноющими он заведённых за спину рук плечами и продолжает ещё громче, черпая смелость из страха, которым пропитана каждая клеточка её тела сейчас. — Ты всегда был просто огромным куском дерьма, и если бы я могла, я бы убила тебя! Никто ещё не говорил тебе этого? Хах, боятся. Тогда я скажу: гори в аду, лживый ублюдок!       Викарий спускается с кафедры, оставляя книгу с проповедями открытой, и подходит к Лу почти вплотную, грубо хватая её за челюсть. Верхняя губа Викария дрожит от отвращения. Лу ухмыляется шире — раз уж умирать, то хоть так, чтобы запомнили и ещё до-о-олго обсуждали.       — Нет, месье, а в чём здесь мораль? В чём вера? Как ты вообще можешь спать спокойно? Как можешь думать только о себе любимом? — Пальцы Викария сжимаются покрепче удавки, но Лу не замечает этого. Зато видит Иво, дёрнувшегося к ней — и Кея, останавливающего его ладонью на локте. — Помяни моё слово: однажды и ты заплатишь. Карма воздаст тебе по заслугам, и тогда мы посмотрим, как ты оправдаешься перед ней, старый уёбок.       В новостях её речь наверняка запикают, если вообще покажут. Какое унижение для человека, носящего сан викария, выслушивать такое в свой адрес на виду у многотысячной толпы. Лу надеется, что Викарий чувствует себя ужасно униженным и невероятно оскорблённым, потому что она только что исполнила своё последнее желание. Лу уверена, что никому раньше не давали право на такую долгую предсмертную речь.       Викарий поджимает губы, разглядывая её лицо. Глаза сушит после выплаканных слёз, но Лу не отводит взгляд, пряча за равнодушием ураган из боли и страха. Она хочет быть сильной хотя бы в последние минуты своей жизни, чтобы они не были бессмысленно проведены стоя на коленях и с постыдно опущенной головой. Лу не стыдно перед Викарием — она зла, просто в ярости, и готова вгрызться ему в глотку прямо сейчас. Он хмыкает, кивая чему-то у себя в голове, и так же резко отпускает Лу, отшвыривая голову как ненужную упаковку из-под купленного ланча.       — Казнить её.       И тогда страх возвращается, но Лу знала, что он вернётся, она была готова. Иво особенно глубоко, рвано вдыхает и поджимает губы. На его лице столько тревоги и боли, что Лу невыносимо на него смотреть, но она не может отвести взгляд. Он невероятно красивый — любой, с улыбкой на лице и слезами, с холодом в глазах и теплом в лучиках, разбегающихся от их уголков. Лу любуется Иво, пытаясь отпечатать его образ у себя в голове, сделать последним, что она увидит, чему сможет стать свидетелем. На шею накидывают тяжёлую петлю и вздёргивают с колен, ставя на ноги. Грубо, как мешок с картошкой. Лу не жалуется — она всё смотрит, смотрит, смотрит, не имея сил наглядеться. Как такая светлая душа, такой красивый человек смог полюбить её? Лу страшно признаваться в этом, но ещё страшнее опоздать, не успеть сказать то, что хотела, что должна была ещё давно.       — Иво!       Он подаётся к Лу, шагает ближе, до черты, переступать которую гражданским на эшафоте нельзя в целях безопасности. Лу сглатывает ком в горле и чувствует на языке солёный привкус от слезы, скатившейся на губы.       — Мы встретимся снова, в другом мире. Лучшем, чем этот.       — Обещаешь?       И Лу улыбается, — широко, ярко, открыто и абсолютно искренне — как улыбалась Иво всегда, когда ещё не знала его достаточно, когда он особенно сильно хмурился, когда ходил в плохом настроении или был заметно задумчив. Когда Лу хотела, чтобы Иво почувствовал себя лучше — когда она хотела отдать ему всё то лучшее, что есть в ней. Лу улыбается, и на одну бесконечную секунду мир перестаёт существовать, потому что есть только Иво и его уголок губ, дёрнувшийся в ответной улыбке.       — За ошибку готова принять презрение.       Лу никогда не обещала сохранность Иво Викарию — она клялась Иво и клянется вновь, зная, что нет ни одного реального способа сдержать это обещание. Надежда умирает последней, и Лу хочет верить, что она будет жить вместе с Иво после её смерти.       Палач берётся за рычаг. Лу смотрит себе под ноги, на люк, готовый распахнуться и заставить удавку затянуться на её шее под тяжестью собственного веса. Какой ужасно неподходящий момент.       — Иво, — Лу зовёт вновь, будто Иво и так не смотрит на неё каждую секунду, проведённую на эшафоте, будто он может отвести взгляд и посмотреть куда-то ещё, будто Лу — не самое важное, что есть в его жизни и чего его лишают прямо сейчас. — Я люблю тебя.       Голос дрожит от слёз, но Лу выговаривает каждую букву чётко и громко. Чтобы Иво никогда не вздумал сомневаться в том, что они разделили на двоих, пусть и ненадолго. По его щекам стекают прозрачные капли, тонкие, белые губы поджимаются — Иво качает головой, будто не верит, будто услышать это от Лу здесь и сейчас самое нужное и самое болезненное, что он вообще мог услышать. Лу хочет хотя бы немного притупить его боль, и если единственное, что она может, это отдать последний кусочек своей любви в словах, она с радостью сделает это столько раз, сколько позволит её проклятая судьба.       Только этот мир никогда не сыщет справедливости для Лу. Викарий даёт сигнал, и люк раскрывается, сбрасывая Лу с эшафота, затягивая петлю на шее. Чёрная заря догорает над Нью-Пари быстро, слишком быстро — лёгкие жжёт от недостатка кислорода, глаза подкатываются, и Лу чувствует, как удавка давит на шею, как хрустят шейные позвонки, отдаваясь острой болью в затылок. Она перестаёт дёргаться спустя несколько мгновений, и перед глазами возникает поле, усеянное цветущим льном, — посреди него стоит святой, ласково зовущий её в море цветов с чёрными бутонами. Ей не повезло, и её душе нет спасения, нет покоя, но боль проходит, принося с собой облегчение и долгожданное спокойствие. Безмятежность дует ей в лицо тёплым ветром, высушивая дорожки слёз, залечивая раны. Лу больше ни на что не надеется. Она идёт вслед за святым, слыша, как шуршит под ногами лён, и с каждым новым шагом перестаёт существовать.       А Иво остаётся в мире живых один. Отворачивается, когда люк под ногами Лу раскрывается, не зная, как вынести её страдания, как не залезть в соседнюю петлю, лишь бы не отпускать её руку, не позволять ей уйти. Иво уверен, что там, за гранью, — страшно, холодно и пусто. Он чувствует это — собственным сердцем, исчезающим вместе с Лу. Толпа не вскрикивает с привычным довольством, не возбуждается от тела, качающегося в петле — все внимательные, растерянные взгляды направлены на Иво, его слёзы и искажённое болью лицо. А Иво смотрит на Кея, молчаливо спрашивая, как такое возможно. Как они допустили это, как позволили такому случиться? Неужели всё взаправду, и боль, душащая Иво, раздирающая грудь изнутри, настоящая? Кей смотрит в ответ с отчаянием матери, пытающейся понять, как менее болезненно объяснить ребёнку, что огромная фура только что насмерть сбила его любимого котёнка и теперь несётся на их дом. Иво не видит в его тёплых глазах ни капли спокойствия, ни крохи надежды. Только пугающая опустошённость. Вина. Бесконечное сожаление, сотканное из миллиарда замолчанных истин. Иллюзорная надежда валяется кусками на дне чёрных зрачков. Кею нечем его поддержать, нечего сказать или пообещать — он подхватывает качнувшегося Иво под локоть и жмурится, когда искусственное тепло резко, почти болезненно прошибает тело. Быть эмпатиком в мире, полном жестокости и потерь, невероятно сложно. Иво не знает, как Кей выдерживает напор чужих эмоций, как не ломается под натиском его силы, распространяя глубокую тоску и скорбь среди всех, до кого дотягивается. С неба вместо снега падают первые капли ледяного дождя. Женщина, скривив губы, достаёт платок, чтобы промокнуть выступившие на глазах слёзы. Викарий поводит плечами, сбрасывая дискомфорт от противоречивых эмоций: своего довольства и боли, переданной Кеем. Иво не станет легче, даже если весь Нью-Пари будет скорбеть вместе с ним; ему просто нужна опора в момент, когда земля уходит из-под ног, а глухая обречённость застревает комом в горле, мешая нормально дышать. Кажется, что ему уже никогда не станет легче. Его ласковое, искрящееся на солнце море превратилось в ночной кошмар.       Тело снимают с верёвки, запаковывают в чёрный мешок и уносят с эшафота. Задние ряды толпы начинают расходиться. Викарий настойчиво ищет взгляд Иво и, когда находит, хмыкает себе под нос, едва заметно приподнимая брови. Намекает, что власть его безгранична, напоминает, что Иво рядом с ним — молчаливый солдат, винтик в системе, должный подчиняться и не сметь выкручиваться. Должный Викарию свою часть обещания. Иво смаргивает слёзы и воззревается на Викария без ожидаемой покорности. В чёрных глазах горит огонь мести, ненависти и пугающей жестокости. Викарий отнял у Иво единственное, что имело для него смысл, что давало стимул, и если он думал, что таким образом сможет окончательно сломать Иво, он крупно ошибся. Иво сломлен, но он расправится со всеми, кто виновен в его горе, прежде чем догорит в своей ярости.       Кей пропускает Иво за руль, не пытаясь выказать волнение касательно его состояния и несовместимости такого раздрая с вождением. Иво замирает на сидении, пусто смотрит в лобовое, в никуда за ним, и падает лбом на руль, глухо стукаясь, надеясь вытрясти всю боль ударом или размозжить себе голову. Кей складывает руку ему на плечо, ощутимо сжимает и гладит по спине, давая понять, что он рядом, что он не оставит его одного. Солёные капли, налившись ужасом и отчаянием, падают из глаз, стекая по рулю на колени. Плечи крупно потряхивает. Иво не помнит, когда в последний раз плакал — после смерти родителей, на их похоронах? Лу стала для него родной — душой, ощущающейся, как своя, телом, сильным и одновременно хрупким, продолжением его тела, человеком, чьё существование приобрело всемирную важность. И теперь, когда её больше нет, всё, что он может, это лить глупые слёзы и жалеть себя. Отвратительно.       В приёмной пусто. Иво смотрит на стол Даниэль, заваленный папками и отчётами, проводит пальцами по отпечатку от кружек с кофе, думая, как так вышло, что крыса всё это время сидела у него под носом. У Даниэль в открытом доступе была вся существующая в Инквизиции информация на Иво, а с её навыками взлома ей ничего не стоило залезть в базы данных Совета. И всё это ради чего — его смерти? Почему Даниэль заинтересована в этом, почему помогала мятежу? Иво смахивает ненужные папки со стола, практически не слыша грохот из-за вакуума в ушах, рыщет в компьютере, проверяя каждый массив данных, каждую закрытую недавно ссылку, перелистывает аккуратно уложенные на угол стола бумаги, пытаясь найти хоть что-то, что скомпрометирует Даниэль, но она чиста. У Иво есть только личные ощущения, не имеющие ничего общего с профессионализмом. Он не может вынести приговор, пока не найдёт, где Даниэль прокололась. Пока не подтвердит, что её довольство в момент поимки Лу было связано не с облегчением от того, что Иво оказался жив и почти не пострадал — а со скорой расправой. Как так вышло? Иво казалось, что они с Лу подружились. Впрочем, он также был уверен, что хороший начальник — на деле же предательство за предательством, вонзающееся в спину острыми ножами, говорит об обратном. И всё же… Всё же Иво достаточно одного лишь предрассудка и плохого настроения, чтобы отдалить Даниэль от себя, убрать куда подальше и отрезать от всей доступной ей информации.       — Ты уволена.       Даниэль, едва успевшая подойти к столу и запечатлеть разбросанные вещи, оборачивается на голос, находя Иво оперевшимся на дверной косяк. Она непонимающе хлопает глазами. Собирается строить из себя дуру? Какая бессмысленная растрата ценного времени.       — Месье Мартен, я не совсем понимаю…       — Тогда отрасти мозг. — Даниэль опешивает от несвойственной Иво грубости, отступая к столу. Иво не двигается, но одного его взгляда достаточно, чтобы внушить ужас. — Я знаю, что ты такое. Пока не могу доказать, на кого ты работаешь, но это временно.       — Что я такое? — Даниэль растерянно переспрашивает, смотря то на Иво, то на дверь в кабинет Гектора; тот закрылся у себя с момента казни и не выходит вот уже несколько часов. — Вы не в себе, месье Мартен. Я понятия не имею, о чём Вы…       — Тупость тебе не к лицу. Я найду доказательства, Даниэль. И тогда ты окажешься в той же самой петле без права на помилование.       Даниэль выдыхает — несколько рвано — и меняется в лице: растерянность улетучивается, мелкая дрожь в руках исчезает. Она расправляет плечи и дёргает уголком губ в подобии ухмылки.       — Громкое заявление, месье Мартен. Надеюсь, в этот раз Вашего объема власти хватит, чтобы претворить его в жизнь, иначе… — Она наигранно печально вздыхает, разводя руками. — Могу Вам только посочувствовать. Такое бессилие, должно быть, непросто вынести. Тем более с Вашей должностью и… пагубными пристрастиями.       Иво встряхивает кистями, сбрасывая часть забурлившей ярости, — если он убьёт её сейчас, потом сам отправится как минимум в тюрьму. Судя по горделивым интонациям и выборке слов, кто-то хорошо крышует её. Кто-то, кто способен на большее, чем сам Иво. Корень всех зол давно иссох — и его пора уже выкорчевать.       Копать под Викария открыто нельзя. Людей, которым Иво на сто процентов доверяет, раз-два и обчёлся. Он без понятия, как много сотрудников в Инквизиции могут оказаться крысами старого ублюдка, а если Викарий узнает, что почва под его ногами перестала быть твёрдой из-за прокопанных тоннелей, мгновенно поднимет вопрос о дальнейшем нахождении Иво на должности Приора Инквизиции. Люди наверняка будут против его увольнения, но где толпа, которую легко вразумить, а где Викарий, в чьих руках давно лежит рупор — глас Бога будет звучать громче, чем правда Иво. Он вызывает к себе Летицию с Марком, кивая подошедшему Кею, и коротко обрисовывает им ситуацию. Нет ни единого шанса, что они смогут незаметно найти доказательства причастности Викария к монстру, в которого превратили Лу, и не умереть при этом, но ничего другого не остаётся. Система ломает их, пережёвывает собственные винтики, локомотивом несясь вперёд — по направлению, указанному Викарием, и Иво мечется в темноте и неведении, пытаясь нашарить рычаг, чтобы изменить ход исторической махины.       Иво много думает — слишком много, лишь бы не подходить к осознанию и принятию — и в какой-то момент приходит к мысли, что, возможно, никакого мятежа и не было. Возможно, всё люди, так или иначе вовлеченные в сопротивление, никогда бы не дошли до активных действий, если бы их кто-то не подтолкнул. Иво складывает два пазла в одну картинку: человек, способный вербовать так, чтобы его не вспомнили, и мятеж, имеющий последовательные шаги и чёткие цели, не хаотичный, не пугающий Викария, не достигший существенных изменений за два года существования, а лишь укрепивший уверенность толпы в том, что власть Церкви важна и необходима. Телепат, отвечавший за вербовку, наверняка занимал там позицию лидера. Иво более чем уверен, что знаком с его фамилией через родственника — и что знакомство это он делит с Викарием. Осталось доказать это и каким-то образом перехватить у Викария все компрометирующие данные, чтобы не подставить себя, когда дуло общественного ружья нацелится на глас Единого. Иво без понятия, как это провернуть.       Работа отвлекает его от разверзшейся в груди пустоты, капающего кровавыми слезами горя, зловонной червоточины, занявшей всё его естество, но Иво не может сидеть в кабинете вечно — и апартаменты встречают его тоскливой тишиной. Самое страшное, что может произойти после события, ломающего тебя, — это продолжающаяся жизнь. Повседневность, выглядящая в свете случившегося как насмешка над скорбью Иво, его потерей, его острой болью. Он замирает в зале, выглядящим так, будто всего день назад Лу не разнесла тут половину — так, будто её здесь никогда и не было. Иво знает, что она была здесь, он помнит, он чувствует. Её фантомный запах всё ещё витает в воздухе, звонкий смех эхом звучит в тёмных углах, улыбка мелькает в просветах между висящими бокалами, стул проминается под весом тела, с волос капает вода, распахнутый шкаф раскрывает пропажу красной гавайской рубашки, глянцевые страницы альбома сохраняют отпечатки пальцев, а кровать — множество звуков, стонов, вскриков и прошёптанных на ухо слов, горячих признаний, жара и любви. Лу повсюду, куда бы Иво ни посмотрел, чего бы ни коснулся — она продолжает жить в вещах, которые трогала, в воздухе, в котором оставляла запах, в памяти Иво, картинках, всплывающих у него в голове, в нём самом: отпечатком поцелуя на губах, нежными прикосновениями к волосам, взглядом холодных сине-серых глаз, отпечатавшимся у Иво на сетчатке. Он крепко зажмуривается и позволяет себе представить, что Лу никуда не уходила, что не существовало никакой виселицы и она просто спит на втором этаже. Что он сейчас поднимется, увидит её, уютно свернувшуюся под одеялом, ляжет рядом и сможет обнять, поцеловать, прижать к себе и никогда больше не отпускать. Правда в том, что кровать пуста, и выглаженное, идеально натянутое на матрас покрывало не оставляет простора для воображения. Иво берёт в руки дельфина — где-то здесь ломается ровное дыхание, крошится на куски, застревающие в глотке, — и хочет выкинуть его к чёртовой матери. Вынести из дома всё, что напоминает ему о Лу. Вторая правда в том, что она — его дом. И нет ни единого способа забыть её, вытащить из себя, вытряхнуть из апартаментов, из памяти. Иво не хочет забывать — он хочет не помнить. Не знать. Не чувствовать всю ту боль, перемалывающую его сердце в мясорубке. Он садится на пол у изножья, прижимается к кровати спиной и понимает одну простую истину — он скучает. О Единый, он так сильно скучает по ней, по её душе, её телу, улыбке и смеху, её матам и бойкому характеру, по всему, что было в ней, потому что всё это в одночасье стало так важно и нужно, стало необходимо, а теперь оказалось потеряно, и Иво тянется, пытаясь достать до Лу, поймать её, вернуть к себе, вернуть домой, но Лу больше нет рядом.       Её больше нет.       Похороны назначают на конец недели. Обычно висельников не хоронят, их просто сбрасывают в утиль и сжигают, но это Лу и Лу особенная. Иво хочет предать её земле ради памяти, ради ощущения, что она всё ещё есть в этом мире — хоть где-то, пусть даже закопанная на несколько метров под ногами, запертая в гробу. Только даже этому — крохотному желанию Иво, не такой уж значительной детали при прочих вводных — не суждено сбыться. Через пару дней после казни Иво сообщают, что тело Лу было похищено. Украдено, утеряно. Иво смотрит записи с камер наблюдения, когда чувствует, что достаточно подготовлен, чтобы увидеть её мертвую и недвижимую на металлическом столе, но кроме мешка, вытянутого в форме человеческого тела, на видео ничего нет. Не находится и потом — молния на мешке разъезжается, и вместо Лу Иво видит тело совсем другой женщины. Марк говорит, что Лу абсолютно точно заносили в это помещение — ну, по крайней мере, мешок с ней: человек, убиравший тело с эшафота, подтвердил, что не оставлял его нигде, не отвлекался и нёс чётко от двери до двери. И всё же каким-то образом оно оказалось утеряно. Камеры не выглядят повреждёнными. Иво мечется из угла в угол, отправив Марка в Корпус организовывать поисковую группу и прочёсывать весь морг в очередной — четвёртый? — раз. Кей молчаливо наблюдает за хождениями Иво, не решаясь отвлекать его от мыслей, какими бы тяжёлыми они ни были.       Результата нет. Ни через день, ни через два и даже три. Лу снова потерялась, только на этот раз она не могла сбежать, не могла уйти сама — кто-то намеренно унёс её, и Иво не понимает, для чего кому-то может понадобиться мёртвое тело, но на секунду — на крохотный эгоистичный миг — он позволяет себе подумать, что, возможно, она не умерла. Возможно, петля и эшафот были прикрытием для чего-то большего, чего-то, что нельзя было достичь не умерев.       Одни говорят, что ждать кого-то — больно, другие утверждают, что больно забывать, но правда в том, что больнее всего не понимать, что делать: ждать или забывать. Но Иво знает, у кого спросить.       Он стоит перед неприметной дверью и давит в звонок. Слишком нервно и зло. Одёргивает себя, встряхивается, возвращая привычный собранный вид, но напускного спокойствия хватает ненадолго: Йонас Бэр — явно нехотя — распахивает дверь, и Иво влетает к нему в апартаменты фурией.       — Где она? — Он знает, он точно должен знать, кто если не он? Этот хилер в принципе знает Лу лучше, чем кто-либо другой, и Иво соврёт, если скажет, что его это не бесит. — Говори, где Лу! Сейчас же!       Бэр меланхолично склоняет голову набок, смотря в пустоту раскрытой двери, и пожимает плечами.       — По-моему, кто-то вошёл. — Он выглядывает на лестничную клетку. Иво хмурится, на мгновение теряя запал. — Хотя нет, если б кто-нибудь вошёл, то поздоровался бы.       Иво стискивает зубы — кулаки сжимаются, отзеркаливая лицевые мышцы.       — Ты думаешь, сейчас подходящее время для шуток?       — А ты думаешь, что можешь беспрепятственно вламываться ко мне в квартиру со всеми этими претензиями и криками?! — Бэр взрывается так резко и неожиданно, что Иво опешивает от напора и отступает на полшага. Бэр ядовито ухмыляется. Почти цедит. — Ты не единственный, кто скорбит. Не единственный, кто потерял дорогого человека.       — Её тело было утеряно. Я не думаю, что это случайность. Оно было украдено.       Бэр внимательно слушает его, но Иво сразу понимает, что это наигранно — они оба злые, огорчённые тоской, невыносимой болью и печалью, и теперь наконец-то нашли этим эмоциям живой выход.       — То есть я правильно понимаю: ты мало того, что не смог вытащить её из петли, которую сам же связал, так ещё и не удосужился проследить за тем, что от неё осталось? И теперь пришёл ко мне, думая, что я знаю. Или, может быть, подозревая меня? — Бэр цокает, не переставая прожигать в Иво дыру взглядом. — Хорошая работа, месье Мартен! Вы достойный Приор прогнившей Инквизиции и лживой Церкви.       Бэр медленно, с чётким ритмом хлопает Иво, и он невероятно сильно хочет выжечь ему мозги, но знает, что Лу бы не простила его за это.       — Так почему бы тебе не пойти и не спросить об этом у своего бога? Уверен, Единый ответит. — Бэр выдавливает ухмылку, больше похожую на оскал; если бы люди были ядовиты как змеи, Йонас Бэр стал бы самым смертоносным и опасным видом, убивающим мгновенно, стоит капле яда проникнуть под кожу и раствориться в крови. — Он ведь всегда отвечает.       В который раз Иво чувствует себя абсолютно бессильным, и, кажется, это становится нормой. Он ничего не может сделать против Бэра — казнить разве что, но это бессмысленно, потому что Иво понимает, откуда происходит его злость: из той же боли, плещущейся в Иво. Только при всех одинаковых константах они не смогут принести друг другу покой и разделить горе. Иво здесь — персона нон грата, но пока он жив, он не имеет права переставать бороться. Он пообещал Лу идти дальше.       — Но ты не ошибся: я и правда знаю, где она.       Иво поднимает на Бэра взгляд, чувствуя, буквально слыша, как сердце начинает биться быстрее. Бэр его взволнованности не разделяет. Он молча достаёт телефон, открывает фотографию и поворачивает экран к Иво.       — Её тело нашли тут, в Термитнике, без волос, зубов, пальцев и любых других признаков, по которым можно опознать человека, с тремя дюжинами ножевых ранений — посмертных. — Иво с ужасом, подступающим к горлу, рассматривает фотографию: изуродованное человеческое тело, не прикрытое ничем, посиневшее, кое-где окроплённое бордовой кровью, с лицом, превращённым в фарш. Его мутит. — Ты спросишь, как я узнал, что это она? Шрам на коленке. В форме гусеницы. Когда ей было пятнадцать, мы катались на великах, она отвлеклась и съехала в канаву, разбив подбородок и колено. Подбородок я вытянул, — Бэр приподнимает голову и демонстрирует старый шрам под челюстью, — а колено не смог. Так она и осталась с этим шрамом. Кто может достать тело человека из Центра, так надругаться над ним и скинуть в Термитник? Неужели это святые чистые…       Бэр прячет телефон, даже не пытаясь убрать из голоса яд. Иво молчит, не зная, как справиться с шоком, с охватившей сердце болью, и нет ничего, что могло бы ему помочь. Он лишь хотел покоя для Лу, — хотя бы после смерти — но даже этого не смог добиться. Возможно, в обидных словах Бэра есть правда. Иво теряет ориентиры, выстраиваемые годами, и это пугает его почти так же, как смерть Лу.       — Я не могу проследить за каждым жителем Нью-Пари, и морг — не компетенция Инквизиции.       Иво без понятия, что ещё он может сделать, и эти оправдания звучат жалко — Бэр того же мнения. Он сокрушённо качает головой, меланхоличный на большинство ярких эмоций, — правда такой или сдерживается, потому что не терпит показывать слабость перед посторонними? — но что-то ломается в нём так же, как сломалось в Иво, когда Лу умерла во второй раз. Когда умерла эта дурацкая, быстро промелькнувшая надежда увидеть её вновь.       — Лу верила в тебя. Доверяла тебе. Она отдала тебе свое сердце не просто так. Эта любовь — это… это всё, за что она боролась, это её наследие. Она отдала тебе всё, что у нее было, а ты бросил её там, будто её сердце ничего не значило. — Бэр подлетает так резко и быстро, словно хочет ударить, словно жаждет убить, но вместо этого останавливается в полуметре и шипит сквозь зубы. Его глаза блестят злостью и невыплаканными слезами. — Так что, возможно, она ошиблась на твой счёт. А если она ошиблась на твой счёт, значит, ошиблась и на мой!       Иво не хочет знать, что сделал недостаточно. По крайней мере, не от человека, чьи слова так больно впиваются в кожу, сверкая окровавленной правдой, слепя Иво. Он промаргивается, стискивая зубы, и думает, сколько ещё боли и отчаяния может вынести обычная человеческая психика? А сколько он, умеющий обновлять свой мозг, но не сумевший спасти человека, с чьим сердцем билось в унисон его собственное.       — Я был в суде, был у Викария: приговор нельзя было отменить. Её видели, её знают — слишком много жертв среди гражданских, высокопоставленные лица, широкая огласка. Я просил сменить казнь на тюрьму, но моё слово против слова Викария всегда проигрывает.       — Получается, ты просто позволил ей умереть?       — Я боролся за её жизнь.       Бэр хмыкает со злой иронией, отпечатавшейся морщинами на лице. Одинокая слеза скатывается по щеке, когда он моргает, не отводя от Иво цепкого взгляда.       — Ты должен был бороться лучше.       Иво отшатывается так, будто ему вмазали пощёчину, потому что фраза эта — этот тон — возвращает его в юность, к отцу, который никогда не был доволен им. Отца больше нет, но Иво вновь чувствует себя бессильным ребёнком, выкинутым на обочину жизни, где нет ни капли тепла, и что самое страшное — никто не придёт забрать его оттуда, потому что если бы он старался, если бы был лучше, то не оказался бы там. Иво сглатывает накатывающую панику, пытается держать в узде чувство, давно пройденное, не появлявшееся годами: яркую ненависть к себе самому, ощущение неполноценности, неидеальности, выраженное в такой огромной вине, что ему едва удаётся вдохнуть вновь. Аутоагрессия — пагубное чувство, Иво знает это, но слова Бэра звучат в голове таким оглушительным набатом, что здравый смысл затихает под этим натиском, оставляя место для вины и жалости, ненависти и сожаления. Иво думает, что если бы он действительно сделал всё, что мог, Лу была бы сейчас жива — даже ценой его репутации, должности и жизни. Всё это — ничто в сравнении с её ценностью.       — О, и кстати, — Бэр перемещается по квартире, застывая на кухне, и наливает себе стакан воды, — она всегда хотела быть кремированной.       Иво вылетает из его квартиры с той же скоростью, с которой появился на пороге, оставляя дверь открытой, и сбегает по ступенькам, думая, что, по сути, он и не знал настоящую Лу — так, как знает её Бэр.       А теперь никогда уже не узнает.       Тело забирают, отмывают, как могут, и готовят к похоронам. Иво распоряжается о кремации — раз Лу хотела быть сожжённой, Иво выполнит её желание. Он бы сделал всё, что она захочет, чего пожелает, но Лу больше не может желать. Иво наклоняется, чтобы рассмотреть шрам на коленке, невесомо проводит по нему пальцем и поджимает губы. Ледяные, мёртвые кости — вот что теперь его любовь.       Хруст позвонков мешает ему спать. Потрескивающий огонь, лижущий то, что осталось от Лу, от его маленького солнца, его моря, его души и религии, в какой-то момент становится фоновым звуком всех кошмаров. Горький пепел засыпается ему в горло, царапает глотку, и Иво задыхается, пытаясь откашляться, пока не просыпается, падая с насквозь мокрой кровати. Его преследует чувство, будто Лу в любой момент может выскочить из-за угла, взъерошенная и улыбающаяся, с неизменной игривой ухмылкой, значащей, что она перехитрила умнейшего человека на земле. Точнее, Иво очень хочет, чтобы оно его преследовало, потому что теперь — что ж, теперь он не чувствует Лу где-то рядом. Её кружка всё ещё стоит на кухне, её вещи всё ещё лежат в комнате, а на столе в апартаментах лежит оставленная когда-то электронная сигарета, но самой Лу нет. И будто бы никогда не существовало.       У Иво есть страх, текущий по венам, который он не решается облечь в слова. Страх, что он больше никогда не увидит Лу. Во всех тихих молитвах по вечерам Иво просит одного — чтобы Лу вернулась домой.       Но Единый глух к его мольбам.       С неба наконец-то падает снег. Иво переодевается в китель потеплее, внешне ничем не отличающийся от летней и осенней версии. Работа без Даниэль становится в разы тяжелее, но Кей и Летиция берут на себя большинство её обязанностей, разгружая Иво. Марк сообщает, что пока никаких продвижек нет: они нашли несколько зашифрованных файлов на серверах Церкви, но влезть в них незаметно не получится — система безопасности тут же сообщит о попытке дешифровки, и Викарий поймёт, что под него копают. Иво долго думает, как можно было бы обойти этот механизм, поднимает дела о покушениях на Кея и Лу, об убийстве её матери, чтобы ещё раз просмотреть все детали и понять, что они упустили, но всё построено так, что Викария даже с натяжкой не пришьёшь хоть к чему-то. Иво лезет ещё глубже: достаёт дело об убийстве своих родителей. Характер ран, по мнению криминалистов, кричал о том, что это было самоубийством, но не совсем. Иво помнит, как удивлялся поначалу: его родители, очевидно, зарезали себя, но, судя по неровному краю ран, либо очень дрожали, либо сделали это против воли. У них не было причин совершать самоубийство — Иво часто и близко общался с ними последние несколько лет перед смертью, и лишать себя жизни было не в характере кого-либо из них двоих. Теперь он знает, что их заставили. И человек, который сделал это, стоявший перед Иво на коленях и спокойно подставлявший голову под его ладонь, не выглядел так, будто хотел причинить зло. Александр раскаивался, смаргивал слёзы и улыбался — мягко, как-то по-родному. Иво помнит, как его это тогда смутило: он надеялся увидеть довольство, злость, насмешку — что угодно, с чем обычно предстают перед ним убийцы, но Александр не выглядел как убийца, хотя был им. Он выглядел несчастным и давно принявшим свою судьбу. Готовым уйти из этого мира, оставив всё, что тяготило его.       Иво смотрит новое выступление Викария в записи без звука — расшифровка его речи тянется в углу голограммы. Этот человек клянётся, что не имеет никакого отношения к ужасу, ставшему жизнью Иво в последние несколько лет, но он выглядит как убийца, хоть напрямую и не является им. Делать грязную работу чужими руками — характерная черта для него и телепата, вербовавшего людей в сопротивление. Похожий почерк. Иво думает, мог ли просмотреть наличие пси у Викария, и ужасается этой мысли. Этот старый хрыч чист, по крайней мере, касательно генома.       Поздно вечером, когда в кабинете остаётся включенной одна жёлтая лампа, а снегопад за окном усиливается, Иво получает письмо с несколькими вложениями. Одного взгляда на содержимое хватает, чтобы мгновенно выстроить дальнейший план действий.       Главная церковь Нью-Пари встречает Иво ослепительно белым светом и тишиной. Недолгой.       — Месье Мартен, прошу прощения, но Викарий сегодня не принимает.       Иво смотрит на миловидную девушку, замечая, как подрагивают её руки, когда она обращается к нему.       — Неужели? Даже меня?       — Он сказал никого не пускать. Без исключений. Скоро, как Вы знаете, состоится важная служба, и Викарий обычно долго молится перед ней в одиночестве.       Иво кивает. Знает он про все эти ритуалы. Только Викарию там молить нечего.       — Месье Мартен!       Эхо уверенных, тяжёлых шагов разносится по коридорам. Всё вокруг выглядит так пусто и стерильно, будто Иво пришёл в больницу, но он в курсе, что это лишь фасад: попробуй заглянуть в любую комнату, любую каморку, и оттуда высыпятся все грехи, хранимые годами. Иво не считает себя святым, но он чётко знает границу справедливости. Закон един для всех, а Иво — его олицетворение, и его глаза будут завязаны, когда на блюдце ляжет сердце Викария в противовес всем его зловонным грехам, испачканным в чужой крови.       — Месье Мартен.       Из-за угла стройным рядком выходят спецы, нанятые охранять Викария. Иво приподнимает бровь, останавливаясь. Они не решаются подходить близко или прикасаться, вслух повторяют всё то, что Иво уже слышал. Он отмахивается и шагает дальше. Спецы переглядываются — напасть на Иво Мартена равно подписать себе смертный приговор, но защита Викария стоит выше собственной жизни. Иво уворачивается от летящей в плечо дубинки, хватается за неё и выкручивает спецу руку, влепляя ему дубинкой по голове. Кости черепа противно хрустят. Остальные приходят в себя достаточно быстро, но Иво всё равно быстрее — у него в голове молниеносная машина для просчитывания миллиона различных вариантов этой драки. Люди на самом деле очень предсказуемые и похожие друг на друга, если ты достаточно наблюдателен и умён. Иво отпинывает очередного спеца в стену, выхватывает у другого пистолет и стреляет ему в ногу, отталкивая от себя. Шнурок на волосах ощутимо слабнет, разматываясь, и Иво поправляет его, когда заканчивает. Китель тоже одёргивает, возвращая себе идеальный внешний вид. Бессознательные тела небрежно перешагивает, продолжая путь к резиденции Викария. Спецы продолжают выбегать — Иво знает, что по углам церковных коридоров рассованы камеры, знает, что за ним наблюдают, его ждут, и он дойдёт, чего бы ему это ни стоило. Из слаженной системы выпадают винтики и слетают шестерёнки — Иво представляет, как быстро разойдётся опубликованная информация, но смотреть в телефон сейчас нет времени. Он обращает оружие спецов против них же, а когда его зажимают в угол, и не остаётся ничего, кроме как сдаться, Иво выхватывает тяжёлое, длинное копьё у статуи архангела Михаила, навскидку прикидывая, сколько в нём металла и позолота, и устилает себе путь новыми телами и кровью барахлящей системы — давно сгнившей и неработающей. Бэр был прав, хоть Иво и неприятно это признавать. Со стороны, должно быть, виднее.       — Иво. Здравствуй.       Викарий не поднимается со своего трона. Иво опирает копьё острием на плитку, и с него капает кровь. Рядом с Жаном-Франсуа, по правую руку, стоит мужчина. Моложе, чем Иво, с нечитаемым выражением лица и прямой спиной. Теперь Иво в курсе, что его имя — Маттиас.       — Разве Мадлен не сообщила тебе, что я сегодня никого не принимаю?       Иво дёргает уголком губ, сдерживая оскал отвращения.       — У мадемуазель неверный график. Сегодня по плану у тебя смерть.       Викарий удивлённо вытягивает лицо. Иво не может понять, насколько искренна эта эмоция.       — Неужели? Какое громкое заявление. От твоей руки, я так понимаю?       Иво не отвечает. Напряжение в его фигуре можно срезать ножом и мазать на хлеб — густое, ощутимое кожей, опасное. Викарий склоняет голову набок.       — А ведь могло было быть всё по-другому. Если бы ты не решил показать характер, если бы остался подле кормящей руки, Лу Рид была бы сейчас жива. — Иво стискивает зубы, чтобы не начать шипеть — Викарий не имеет права даже произносить её имя. — Я ведь не много просил, Иво, но ты отказал мне в малом и ожидал, что я продолжу покровительствовать тебе в великом. Весь в отца. Закончите с ним.       Иво обступает новая кучка спецов. Он поднимает копьё, перекидывая его в правую руку, и замахивается, рассекая спецу лицо. Кто-то толкает его в спину, пуля улетает под потолок, раздражая Викария, контуженное тело ничком падает на чистый белый пол, окропляя плитку бордовой кровью, а следом за ним сыпятся и остальные. Иво успевают разбить губу и ударить в плечо, порвав ткань кителя над значком Инквизиции. Он замечает, как внимательно следит за каждым спецом Маттиас: без лишних эмоций, но так, будто дёргает за ниточки, привязанные к их конечностям. Будто способен за них дёргать. Иво теперь в курсе обо всём, на что он способен как телепат.       Последний спец падает на пол. Иво вытаскивает у него из груди длинное острие копья и стряхивает с лезвия кровь, расправляя плечи. Смотрит на Викария. Впору бы ему подохнуть от одного такого взгляда, но у самой ядовитой змеи всегда самая толстая кожа.       — Какие олухи, — со вздохом комментирует Викарий и подпирает щёку ладонью, совсем не испуганный, почти незаинтересованный в присутствии Иво, его злости, его горе. — И кто их набирает в специальные подразделения? Расформируем. Маттиас, закончи уже с этим. Невероятно утомительно.       Иво переводит взгляд на Маттиаса, шагнувшего к нему. Он смотрит со злым прищуром — опасный отблеск мерцает в зелени глаз. Иво поднимает копьё, сжимая древко в окровавленной ладони. Маттиас останавливается в нескольких метрах и вдруг подмигивает. Иво неверяще поджимает губы.       — Почему я должен доверять тебе?       Маттиас дёргает уголком губ в какой-то печальной улыбке.       — Доверься моему гневу.       — О чём вы оба говорите? Прикончи его, Маттиас, у меня дел по горло!       Он не двигается. Иво тоже не спешит нападать, но древко копья в руке держит крепко, готовый к ножу в спину. Маттиас хмыкает себе под нос и обращается к Викарию, чуть повернув голову.       — Проблема в том, что всё это время ты был слеп к одной маленькой детали: я абсолютно бессилен перед этим… — беглый взгляд, кинутый на его фигуру, Иво пропускает мимо фокуса внимания, — красивым молодым человеком. Его мозг способен противостоять телепатии. Я не могу контролировать его сознание, так что после того, как он убьёт меня, не останется никого, кто защитит тебя, Викарий.       Маска спокойствия спадает с лица Викария, и Иво впервые за долгое время видит страх в его глазах. Значит, и правда не знал. Хотя откуда бы ему? Иво сам узнал случайно, благодаря Александру — и, судя по всему, Маттиас ослушался брата и наблюдал за «казнью».       — Но у меня есть идея получше. — Маттиас дружелюбно улыбается Иво и разворачивается на пятках, взмахивая ладонью. — Поднимайся.       — Что?!       — Поднимайся, я сказал!       Викарий безропотно следует приказу, подрываясь с трона, и ошарашенно пялится на Маттиаса, скрипя зубами так, что Иво может услышать этот мерзкий звук. Остальные приказы не озвучиваются, но Викарий выходит на середину зала и становится на колени. Маттиас следует за ним, прожигая немигающим взглядом.       — О, ты зол, а? В ярости. Что ж, присоединяйся к вечеринке, я здесь уже хренову тыщу лет! — Голос Маттиаса раскатистым рыком ударяется о стены, звучное эхо бежит мурашками по коже Иво. Он останавливается неподалёку, бегло оборачиваясь на случай, если за всем этим они не заметят новый отряд спецов. — Я сделал из себя оружие, чтобы защититься от тебя, Викарий! Человек, способный убивать одной силой мысли. Ты сказал, что я монстр, но не я злодей в этой главе нашей семейной истории. Ты называешь Авелин своей дочерью, хотя ты её практически не знал — для тебя она была живым инкубатором, инструментом для достижения великих целей, как и все псионики для чистых. И пока ты получал всё что хотел, мне досталась семья, которой было всё равно, жив я или нет!       — Ты сбежал от меня!       — Я сбежал от бесконечных пыток! Сбежал, когда ты позволил мне это сделать! Я был рядом всегда, я слушал тебя, я любил тебя и хотел любви в ответ. Я был ребёнком и всё, что тебе нужно было делать — это быть моим дедушкой. Но даже тогда ты видел во мне только бездушный инструмент, сосуд с силой, которую ты уже распланировал на двадцать лет вперёд, которую считал своей. Но она никогда не была твоей. Я принадлежу только себе.       — Посмотри на себя, — Викарий кивает на него с каким-то невероятно глубоким отвращением, — эта горделивая поза, громкие слова, даже мимика — ты такой же, как я. Ты и есть я, в новом поколении. Ты никогда не будешь принадлежать себе, ты просто не умеешь обращаться с собой как подобает.       Маттиас отстраняется так резко, будто его ударили. Иво хмурится, мгновенно сращивая недостающие кусочки картины: похожая тактика, одни и те же методы, движения, ухмылка. Иво не знал, что у Викария есть дети и внуки — его личная жизнь никем и никогда не обсуждалась ввиду её отсутствия. Ложного, как оказалось. Маттиас не подходит к Викарию близко и его поза не похожа на позу человека, уверившегося в своём превосходстве. Иво видит в нём обиженного, испуганного ребёнка, отчаянно пытавшегося выпросить ласку у человека, никогда его не любившего, и наконец понявшего, что все эти усилия были бессмысленными. Нельзя заставить людей чувствовать то, на что они не способны.       — За всю свою жизнь, наполненную болью и страхом благодаря тебе, я понял, что мы навсегда связаны с теми, в ком течёт та же кровь, что и в нас. И даже если семью мы не выбираем, эта связь может стать великой силой, — Маттиас пригибается, заглядывая Викарию в глаза, и понижает тон голоса до вкрадчивого, опасного шёпота, — или самым большим разочарованием. Ты никчёмный отец и такой же никчёмный дед. Все загубленные души — на твоей совести.       — Не делай вид, что ты святой, Маттиас!       Викарий плюётся слюной, пытаясь, кажется, откусить ему руку. Выглядит это всё жалко и неприятно. Иво шагает вперёд, когда Маттиас заходит Викарию за спину и хватает его за подбородок, задирая голову.       — Я не святой, но за свои грехи я отвечу сам. После тебя. — Он смотрит на Иво: в потеплевших глазах мечется задорный, предвкушающий огонёк. — И что, как мы его прикончим? Выжжем мозги?       — Или проткнём глотку.       — Иво, я столько сделал для тебя: достал из лаборатории, прикрывал всё это время, помог взлететь по карьерной лестнице, даровал практически неограниченную власть, а ты убьёшь меня из-за какой-то девчонки?!       Иво безразлично кивает.       — С превеликим удовольствием.       Он примеряется копьём в горлу Викария, не слушая бессмысленные вопли, но в какой-то момент они затихают, оставляя после себя лишь жалкое мычание. Маттиас пожимает плечами.       — Можно совместить.       — Хочешь, чтобы я отдал тебе копьё?       — Боишься, что проткну?       Иво прищуривается. Маттиас снисходительно качает головой.       — Я не могу убить тебя, Иво Мартен. Но ты меня можешь. Когда закончим с этим недоразумением.       Маттиас протягивает руку, и Иво, чуть подумав, вкладывает древко ему в ладонь. Лезвие блестит в свете люстр. Маттиас приставляет его к горлу Викария, заставляя его оставаться в одном положении и не опускать голову. Иво подтягивает рукав кителя к локтю и складывает ладонь Викарию на лоб. Он заметно трясётся, из маленьких глаз начинают течь скупые слёзы. Маттиаса это веселит.       — Интересно, каково это — иметь такую власть и всё равно оказаться перед чем-то бессильным?       — Больно, — шелестит Иво, вспоминая своё бессилие. Маттиас кивает, понимая, о чём он думает.       — Надеюсь, этот ублюдок будет страдать и после того, как сдохнет.       Маттиас даёт Иво сигнал — обжигающее тепло затекает в череп Викария одновременно с острием копья, протыкающим шею. Викарий захлёбывается кровью, не имея возможности дёрнуться. Глаза бегают по сторонам в попытках найти помощь и избавиться от боли. Это всё — ничто в сравнении с тем, как много горя он принёс людям вокруг себя, но ни Маттиас, ни Иво не собираются устраивать многолетние пытки ради того, чтобы отомстить. Зло, плещущееся в их глазах, — порождение добра, замученного до смерти. Вместе с кровью изо рта Викария вытекает пена. Глаза закатываются, пульсируя, а потом и вовсе лопаются. Иво привык к этой картинке — Маттиас же с интересом разглядывает то, как действует сила Иво, если направлена она на разрушение. Он прокручивает копьё в глотке Викария, и тот, наконец, замирает, переставая трястись, и падает на пол. Не двигается. Иво вопросительно смотрит на Маттиаса — он отрицательно мотает головой, не чувствуя в прожжённой черепушке сознания. Викарий мёртв. Иво не понимает, что чувствует по этому поводу, но ощущение завершённости приятно греет сердце.       Панорамное окно открывает прекрасный вид на просыпающийся город. Иво замирает напротив, слушая, как шуршит за спиной Маттиас: возвращает статуе Михаила копьё, пишет кому-то сообщение, успевая пролистать ленту, расталкивает тела спецов, проверяя наличие живого сознания. Когда он оказывается рядом, переставая суетиться, Иво смотрит на рушащуюся Стену — огромные куски разлетаются в разные стороны, поднимая в воздух плотную серую пыль.       — Ты видел, как я казнил твоего брата, верно?       Маттиас хмурится, не сразу, но кивая. Иво не собирается оставлять его без пояснений.       — Лу сказала мне, что я «не один в этой борьбе». То же самое сказал мне твой брат пять лет назад. Ты передал ей свои воспоминания? Ненамеренно?       — Скорее всего. Ты уже тогда догадался, что это я?       — После фразы Лу, да.       — М.       Маттиас замолкает. Шарится по карманам — Иво не отвлекается от созерцания города, обновляющегося ценой пролитой крови.       — Как давно ты планировал всё это?       — Слишком давно. Но жизнь изменчива, и многое приходилось переделывать на месте. Импровизировать.       — Лу — одна из таких импровизаций?       Маттиас шумно выдыхает, сглатывая. Долго думает перед тем, как ответить. Иво его не торопит.       — Викарий держал рядом с собой только тех, кто был ему полезен. Лу не просто оказалась бесполезна, она ещё и мешала.       — И он захотел её устранить. Опять твоими руками?       — Ты очень умный человек, Иво Мартен. — Маттиас по-доброму щурится, заглядывая Иво в глаза, словно пытаясь пробраться в мозг. — С какой скоростью ты можешь генерировать новые нейроны? И как много?       — Неограниченно. В силу природного лимита. — Иво передёргивает плечами. — Я так же восхищён твоими способностями. Ты не стирал ей память. Ты запрятал воспоминания глубоко в подсознание, не так ли?       — Я умею стирать только те воспоминания, которые сам создал и внедрил. Чужая память навсегда остаётся с владельцем, но человеческий мозг имеет свойство избавляться от ненужной информации, отправляя всё в подсознание, — я построил свои способности на этом паттерне. Но я знал, что она тебя вспомнит.       — Как?       Маттиас гордо улыбается.       — Я спрятал одну маленькую деталь на самом видном месте.       Он протягивает Иво небольшой помятый блокнот. На всех истраченных страницах написано только одно слово — имя — его собственное. К горлу подкатывает колючий ком, но Иво его сглатывает, рассматривая почерк Лу, прыгающие буквы и ласковые, мягкие завитки. Проводит подушечкой пальца по рельефу на бумаге, продавленному шариком ручки. Даже если иногда Иво кажется, что Лу никогда не было в этом мире, она продолжает существовать в памяти людей, с которыми была знакома, в мелочах, которых касалась, и теперь таких мелочей стало на одну больше. Иво бережно убирает блокнот во внутренний карман кителя. Маттиас прислоняется плечом к окну.       — Прими мои соболезнования.       Он непонимающе воззревается на Иво. Потом отводит взгляд. Вздыхает. Иво видит, что ему всё ещё больно.       — И ты мои.       Иво кивает. Смерть родителей оставила кровоточащую рану в сердце, но со временем он сумел прижечь её. Оно будет болеть всегда, разница лишь в том, насколько сильно сознание погрузится в эту боль — или вынырнет в реальность, хватаясь за всё хорошее, что найдёт, что поможет удержаться на плаву.       — Ты опубликовал всё?       — Только то, что касалось Викария.       — Почему?       Иво оставляет вопрос без ответа. Маттиас опять вздыхает. Подсобирается.       — Ты убьёшь меня?       — Да, — Иво наблюдает за куском Стены, свалившимся на дорогу: в ближайшее время могут возникнуть сильные пробки, — но сначала нанесём визит всем, кто причастен.       Маттиас заинтересованно подаётся вперёд, отлипая от стекла, и блестит кровожадным взглядом.       — Пройдёмся по списку?       — Нет, передам его Инквизиции. Ну, той части, что оказалась нескомпрометированной. Есть несколько персон, которыми я бы хотел заняться лично.       — Малышка Даниэль? Наверняка месье Гюлер. Или та горячая инквизиторша, как её…       — Жанна Бонье.       — Да-да, эта тварь.       Иво кивает, соглашаясь с названными фамилиями и автоматически сформированным списком. Маттиас коротко сообщает, что будет ждать его в машине, и уходит, оставляя Иво одного. Тишина больше не давит на уши, провоцируя мозг подкидывать Иво болезненные воспоминания. Он подходит ближе к окну и вздыхает. Знает, что соврал — что никогда не сможет убить такого же ребёнка, каким когда-то был, не сумевшего спастись, навсегда запертого в том кошмаре, из которого Иво вытащили, пытающегося теперь выяснить, как правильно жить эту жизнь, когда внутри всё безвозвратно сломано. Впрочем, необязательно и дальше влачить одинокое, обезображенное яростью существование. Иво ещё раз прогоняет в голове весь план, придуманный Маттиасом, искусно приведённый в действие, и думает, что ему мог бы понадобиться такой человек, такой хитрый ум где-то поблизости.       Стена продолжает рушиться, оставшаяся Шестёрка сдерживает натиск спецов, не позволяя им подойти к мятежникам, завладевшим спецтехникой. Повсюду снуют журналисты. Скоро все узнают, что произошло здесь, в резиденции Викария. Иво не хочет предугадывать, какой будет реакция толпы, поэтому он отключает голову и позволяет себе почувствовать покой.       — Мы сделали это, Лу. — Иво поднимает взгляд к небу, всматриваясь в безоблачную синеву, и улыбается. — Сделали. Вместе.       Он не надеется услышать ответ, но холодное зимнее солнце всё равно мелькает ласковыми лучами в отблесках стекла. Иво кивает сам себе, выдыхая всю ту боль, закупоренную в изношенное сердце, и уходит к лифтам. Предстоит много работы, объяснений и отчётов, но он не один в этой борьбе.       На шнурке, обмотанном вокруг копны чёрных волос, блестит дешёвое крохотное солнышко.

***

      Не знаю, с чего начать, но пусть будет здравствуй. Мы давно знакомы — косвенно, но скоро познакомимся лично. Я в предвкушении. Знаю, ты не любишь пустые разговоры, поэтому сразу сообщаю, что вместе с этим письмом во вложениях ты найдёшь списки всех коррумпированных церковников, инквизиторов и советников, выбравших сторону «Церкви», а также доказательства их причастности к моему громкому обвинению. Я собирал всё это на протяжении пяти лет, так что не потеряй ;)       В одном из файлов содержится полное досье на меня, да, не удивляйся. Можешь тоже опубликовать, если сочтёшь нужным. Я осознаю свою полную причастность, но всё же не могу позволить тебе идти в темноте. Она бы не разрешила мне.       Если ты всё ещё думаешь — сейчас самое время. Между сегодня и завтра всегда выбирай сегодня. Этот день, этот час, этот миг. Сделай это. У нас не должно быть милосердия к тем, кто уничтожил часть нашей души, нашего сердца. Она видела тебя сильным, смелым, безжалостным и беспощадным. Мудрым. Преврати свое горе в ярость. Ты — закон. Будь беспристрастным. Закрой глаза. Ударь, куда чувствуешь — и ты попадёшь. У нас больше нет времени думать, сомневаться. Действуй. Борись. Ты победишь. Ты — свет.       Я делаю это не для тебя, но я тебе не враг. И если я что-то и понял из всего, что произошло за этот год, так это то, что семья — не только кровь. Верность — самое ценное, что может быть у тебя от человека. Если тебе нужна моя верность — она твоя. Я всегда был предан своей семье, и если ты — часть её семьи, значит, и часть моей.       Приходи. Я буду ждать. Как закончим, я расскажу тебе что-нибудь интересное — или просто историю. О том, как она записывала твоё имя в блокнот, не помня тебя. Как долго и болезненно пришлось стирать ей память, потому что ты засел слишком глубоко. О слезах в её глазах, когда она вспомнила тебя — и когда ей пришлось снова забыть. Приходи. И не забудь свою ярость, потому что я не потерплю жалости. А пока сделай что должен. Ты не будешь один.