Убить Приора

Любить значит довериться, не ожидая гарантий, отдаться полностью в надежде, что твоя любовь пробудит любовь в любимом человеке. Любовь это акт веры, и у кого мало веры, у того мало любви.

(Эрих Фромм. «Искусство любить»)

      За смертью приходит новая жизнь. Наступает Иво на пятки, душит, прижимает к стенке и заставляет принять себя. Он не готов распрощаться со старой, но судьба не оставляет ему выбора. Январь пролетает так быстро, будто его и не было. Иво слишком много работает, плохо спит, часто просыпаясь от кошмаров, в которых видит одно и то же: удавку виселицы, сомкнувшуюся на шее, которую он когда-то целовал, холодные глаза, ставшие стеклянными, и безвольно повисшее на верёвке тело. Маттиас, периодически маячащий рядом, появляющийся в приёмной без приглашения и предупреждения, звонко смеющийся и горящий праведной яростью, успокаивает. Иво возвращается в реальность, напоминая себе, что он не один — никогда не был и не будет, даже если Лу больше нет рядом. Месяц за месяцем, и эта мысль постепенно перестаёт колоть израненное, полумёртвое сердце, оставаясь тупой болью в душе, под лёгкими, в заломах локтей и сгибах коленей. Иво учится с ней жить. Маттиас помогает, иногда спонтанно хватая Иво за руку — любого другого за подобную дерзость он бы убил — и вкладывая ему в сознание яркий образ. Смеющаяся Лу, расстроенная, уверенная, нетерпеливая, чем-то занятая, учащаяся стрелять, драться, таскать телекинезом деньги из кармана какого-то грузного мужика — Маттиас показывает Иво всё, что у него есть, всё, чем он может залатать эту пульсирующую дыру в сердце. Иво благодарен и малому. Кей часто сидит рядом, выражая молчаливую поддержку, даже когда сам выглядит так, будто полночи рыдал. И в какой-то момент боль притупляется. Не исчезает, — потому что Иво знает, что она с ним навсегда — но становится не такой отчаянно-острой. Иво снова может дышать, пусть и лёгкие его проткнуты ножом бесчисленных предательств и лжи. Он словно заново учится дышать, понимать этот мир, осиротевший после ухода Лу, но наполняющийся новыми красками.       Иногда по особо тёмным и тяжёлым вечерам Иво предаётся воспоминаниям: пересматривает немногочисленные фото и видео, слушает голос Лу в записи, касается принадлежавших ей вещей. Напоминает себе, что она существовала, она была и она любила его, правда любила — как могла. Любила, насколько способно было её непривыкшее к таким чувствам сердце. Защищала, даже когда не помнила. Иво нередко заглядывает в блокнот, рассматривая своё имя, выведенное на бумаге. Лу его помнила, как могла — даже когда не имела права. Иво знает, что по всем законам, по всем социальным правилам, отягощающимся его должностью, он обязан действовать во благо общего, а не частного, но сколько бы зла Лу ни сделала, он не может перестать её любить.       Потому что она не переставала, когда увидела его зло собственными глазами.       Только в конце концов всё, что может призрак, даже будучи полным любви, это преследовать. Иво преследует невысказанное, то, что он не успел почувствовать, чего не успел коснуться. Её образ, отголоски смеха и силуэт улыбки преследуют его, являются в кошмарах, показываются на обратной стороне век, стоит зажмурить глаза, но Иво всё равно ложится спать каждую ночь, лишь бы Лу жила хотя бы там, в его кошмарах, в его остаточной боли. И всё-таки её нужно отпустить — так говорит Маттиас, так говорит Кей. Как бы больно и тяжело ни было, Лу пора уйти и наблюдать со стороны. Пора позволить Иво начать новую жизнь, без неё — но в память о ней.       Мир так стремительно меняется, что Иво едва успевает за всем, что происходит вокруг. Маттиас обнародует все данные касательно Викария и лабораторий для детей псиоников, которые тот курировал. Люди приходят в шок от новости, что псионики всё-таки могут иметь детей, а те, в свою очередь, выходят на демонстрации, заканчивающиеся довольно быстро, потому что и Церковь, и Совет идут навстречу, пересматривая предыдущие законы, внося правки и дополнительные пункты. Опасность, исходящая от чрезмерно сильных детей псиоников, остаётся проблемой, волнующей многих. К однозначному мнению удаётся прийти не сразу, споры порождают новые напряжения в обществе, но в итоге полная блокация фертильности упраздняется, оставаясь частичной и добровольной. Тем, чьё право на рождение ребёнка было безвозвратно отнято, устанавливаются щедрые социальные льготы. Разрушенная между Термитником и Центром Стена позволяет людям вдохнуть по-новому. Нью-Пари налаживает связь с Турцией и близлежащей Германией. Ресурсов всё ещё слишком мало, чтобы организовать регулярные поставки, но самого факта существования рядом с кем-то таким же живым и растерянным достаточно, чтобы успокоить народ. На место Жана-Франсуа приходит новый Викарий. Иво отказывается от переназначения в Церковь, оставаясь на посту Приора Инквизиции. Обнародует себя как нейрокинетика — ребёнка таких же двух псиоников, убитых Жаном-Франсуа за неповиновение системе. Люди по-разному реагируют на факт казней без суда, совершаемых Иво с момента вступления в должность Приора, но он считает честным рассказать о себе миру так же, как рассказал о Викарии. Организованная проверка опровергает кровавые слухи о том, что Иво убивал себе в удовольствие: все проведённые казни так или иначе имеют под собой чёткие основания и соответствуют действовавшему тогда законодательству. Некоторые смягчающие обстоятельства, имевшиеся у десятка казнённых, остаются на совести Иво, и он несёт наказание за их игнорирование: огромные штрафы в счёт государственной казны и работы на благо общества, имея целью показать, что ничем не отличается от тех, кто мнит себя «отбросами и грязью». Его нейрокинез очень пригождается в больницах Центра и Термитника, а временное отстранение от должности позволяет не метаться между отработками и обязанностями Приора. Детей псиоников перестают прятать, пытать и мучить опытами. Маттиас указывает на вторую лабораторию, находящуюся глубоко под землёй, за Периметром, где держали Лу и остальных людей, которым не посчастливилось попасть в программу Викария «сдохни или умри». Полная зачистка занимает много времени. Церковь хоть и терпит понижение доверия со стороны людей, но всё равно остаётся одним из главных органов власти, а видимый раскол хорошо разделяет людей, служивших настоящей Церкви и подпольной. Большинство из них идут под суд сразу по нескольким статьям: и покушения на жизнь, и массовые убийства, и пытки несовершеннолетних, а также похищения, измена родине, террор и многое другое. Маттиаса, впервые вышедшего в свет и причастного ко многим произошедшим преступлениям, пытаются протащить по тем же статьям, и он не возражает — но возражает Иво. Долгие судебные заседания по итогу оборачиваются для него клеймом на запястье и внесением в реестр вместе с теми же общественными работами. С пси Маттиаса сложно придумать что-то полезное и безвредное для людей, поэтому Инквизиция забирает его к себе в штат, используя в качестве живого детектора лжи. Дознаватели зашиваются с количеством подсудимых, нуждающихся в полноценном допросе, и Маттиас приходится очень кстати, молча принимая свою судьбу и не отказываясь работать бесплатно. Иво, спустя месяц вернувшись к должности, неофициально устанавливает ему зарплату. Долго смотрит на появившееся на запястье клеймо. Количество бумажной волокиты и изменившиеся взгляды сбивают с толку. Теперь Иво в полной мере осознаёт, что чувствовала Лу, что ощущает Кей каждый день — все, кто носит такую же татуировку. Впрочем, люди на удивление быстро свыкаются с мыслью, что псиоников среди чистых куда больше, чем они думали, а один из них на посту Приора Инквизиции, заработавший репутацию строгого, серьёзного и справедливого начальника, беспристрастного властителя и усердного работника, внушает доверие. К Иво относятся с большей опаской — это читает Маттиас в мыслях окружающих, нередко сопровождая его вместе с Кеем. Когда рядом с Иво находится Маттиас, люди предпочитают отходить. Сторонятся, боятся. Маттиас, привыкший к такой реакции на свои пси, лишь усмехается.       — Ты всё про себя знаешь, — утвердительно бросает Иво, когда они останавливаются у перил на крыше. Маттиас кивает, всё равно отвечая.       — Злодей.       — Я вижу это по-другому.       С зажжённой сигареты падает пепел. Маттиас затягивается, выдыхая дым в холодный зимний воздух, облокачивается на перила и грустно, саркастично улыбается.       — Мы обнародовали все записи пыток и экспериментов, которые Жан-Франсуа проводил над людьми. Убийство родителей, братьев с сёстрами, Александра, тройной шпионаж, собранные списки, сохранённые жизни — это всё не так важно для них. Важнее то, сколько людей я замучил в ходе опытов, скольких убил чужими руками, а скольких своими, скольких прочёл и заставил, из скольких сотворил оружие, даже если оно в итоге предназначалось для праведных целей. Важнее то, что я его внук, и люди всегда будут видеть его во мне. Всегда будут бояться. Считать, что я должен гнить в тюрьме или болтаться на виселице. — Маттиас докуривает сигарету и отщёлкивает бычок в урну поблизости. — И они правы.       Иво прислоняется бедром к перилам. Представляет Маттиаса с петлёй на шее, морщится. Чтобы дойти до той холодности, с которой он подписывает приговоры, нужно было много, слишком много раз сломаться, заплакать, посочувствовать. Засомневаться. Как Приор Инквизиции Иво понимает людей и согласен с ними. Как человек, ребёнок, переживший малую долю того же ужаса в серых застенках, Иво отрицает возможность смертного наказания.       — Тогда я должен быть в соседней виселице.       Маттиас хмыкает.       — И почему мы стоим здесь?       — Потому что сделали правильный выбор. Потому что не потеряли то светлое, что есть в нас, идя через бесконечную тьму.       — Поэтично, месье Мартен.       Небо над их головами мерцает осколками звёзд. Иво перекатывает буквы на языке, пытаясь подобрать правильные слова. Что бы он сказал себе со стороны наблюдателя? Оправдания осточертели. Жить с извечной виной и ненавистью к себе невыносимо.       — Маттиас.       Он перестаёт стучать по перилам, откликается на зов с внимательным, цепким взглядом.       — Ты можешь быть кем угодно, кем захочешь. Даже хорошим человеком. — От Иво не укрывается печальный блеск в зелёных глазах, кажущихся почти чёрными, и хмурость между бровей, но он всё равно продолжает, потому что чувствует, что должен сказать это — ему и себе. — На случай, если кто-то когда-либо утверждал обратное. Ошибки прошлого не будут определять нас вечно. Чужая злоба рано или поздно обернётся в пепел. Нет ничего ужасного в том, чтобы относиться к себе с добротой даже после всего зла, которое ты сотворил. Твоя жизнь никогда не должна была стать наказанием.       С неба падают крохотные снежинки. Маттиас отворачивается. Стирает со щеки покатившуюся слезу углом плеча, смотрит под ноги, на никогда не засыпающий, неоновый Нью-Пари. Дом для всех, кто приткнётся в тёмные вонючие углы, кто согласится быть непохожим и одинаковым, чистым и псиоником, святым и грешником. Высота достаточная, чтобы искупить все грехи, исправить все ошибки.       — Я понимаю, почему она тебя полюбила, — небрежно бросает Маттиас, делая вид, что не признаёт таким образом свою симпатию. — В старом мире Иисуса Христа распяли за подобное всепрощение.       Иво неуловимо улыбается. Цепляет снежинку пальцами в чёрных перчатках. Узор тает спустя пару мгновений.       — Когда ты рождаешься в горящем доме, то думаешь, что горит весь мир. Но потом ты выходишь за дверь и… понимаешь, что не повезло только тебе. А уйти трудно — столько лет, проведённых за мытьём полов в этом доме, невзирая на ожоги. Бежишь, переезжаешь в новый дом, и он кажется пустым. Слишком тихим. Скучным, пресным. Потому что привык, что всё вокруг должно гореть. Когда привыкаешь к постоянному стрессу, тишина и спокойствие становятся пугающими, неправильными. — Иво сжимает руку в кулак, слыша шорох кожаной перчатки. — Но правда в том, что возможность перестроиться всегда есть. Излечиться. Мы сами выбираем быть добрыми или злыми. Зачастую самые ласковые и самоотверженные люди — самые травмированные. Они знают, как болезненно зло, и сознательно выбирают добро.       Маттиас нервно дёргает головой, выдыхая пар. Нью-Пари всё ещё пугает измазанными пеплом стенами, но Иво прав — обожжённые двери открыты.       — У тебя есть выбор, Маттиас. И всегда будет.       — Лучше бы ты убил меня.       — Ты заслуживаешь жизни.       Маттиас саркастично ухмыляется.       — Что это: благо или наказание?       — И то, и другое. Выбор за тобой.       Самое сложное во всепрощении — обратить его на себя. Иво постоянно чувствует вину за то, что не сумел спасти Лу, не сумел предусмотреть, понять раньше, вычислить, остановить, но всё это не имеет смысла. Только терзает. Конец февраля приносит с собой холодный ветер и такое же холодное солнце, но Иво знает, что скоро будет теплее. Пора выжечь омерзительный мороз, иначе места для тепла не будет. И он выжигает из себя вину. Выжигает боль.       Прощает себя, как простил Лу, как простил Маттиаса.       Впрочем, в отсутствие раскаяния прощение невозможно. Маттиас заваливается в апартаменты к Даниэль так, будто они принадлежат ему. Иво строг и холоден. Исказившееся гримасой страха лицо бывшей секретарши его не трогает. Маттиас приказывает ей не дёргаться, заходит за спину и складывает руки на шею и затылок. Собирается впервые приблизиться к смерти настолько? Иво не возражает, но наблюдать не перестаёт. Даниэль говорит, что Иво ушёл от истинной веры, сбился с пути. Утверждает, что всё это время защищала его от угрозы — Лу Рид и всех, кто собрался вокруг неё, горя мятежными идеями. Иво замечает, что она права: он и правда ушёл от изначальной веры, нашёл бога в смертном человеке, создал себе идола, склонив перед ним голову без лишних мыслей. Но он не жалеет о своём выборе — в конце концов вера не должна становиться фанатичностью. Инквизиция служит Церкви, а та обязана служить людям, а не богу. Общественное благо всегда стояло превыше частного — так учил Единый. Иво следует его постулатам, не пытаясь исказить их в угоду собственной выгоде. Маттиас стряхивает слёзы Даниэль с ладони и раскидывает руки — хруст шеи заставляет Иво стиснуть зубы. Безвольное тело падает на пол с глухим стуком. Они ждут ещё некоторое время, прежде чем Маттиас отрицательно качает головой: следов сознания не обнаружено. Иво достаёт бумаги с направлением на ликвидацию Даниэль Вейсс, отпечатывается в углу и заклеивает уникальный рисунок пальца квадратом скотча. Приговор приведён в исполнение. Маттиас заглядывает в документы, наблюдая ещё несколько неотмеченных. Перешагивает через Даниэль и направляется к выходу, ожидая Иво на лестничной клетке. У них осталась ещё пара незавершённых казней, прежде чем такой вид наказания станет официально упразднённым.       Февраль сменяется мартом, а тот апрелем. Иво открывает шторы в апартаментах, позволяя солнцу коснуться тёплыми лучами его кожи, оставить нежный поцелуй. Если закрыть глаза, можно представить, что это Лу целует его в скулу, щёку и нос. Иво сегодня тридцать четыре, и Лу нет рядом, чтобы уговорить его на вечеринку, ненавязчиво поздравить и подарить что-то такое же простое и невероятно значимое, как браслет, до сих пор звенящий у Иво на запястье, но он всё равно устраивает приём, общается с гостями, игнорирует журналистов, столпившихся у входа, и качает головой под вальсовую музыку. Год назад под неё же Иво кружил в танце Лу. Он уже не помнит её запах, не помнит, какая её кожа на ощупь и по текстуре, он едва успел узнать, как ощущаются её настоящие волосы, пропущенные между пальцев, — и теперь это ощущение тоже кануло в Лету. Иво забывает Лу, и ему страшно. Страшно забывать что-то настолько фундаментальное и необходимое, но даже новые нейроны, генерируемые в мозге, не позволяют продлить момент единения с ней. Человеческая память устроена так, что для работы ей необходимо регулярное самоочищение. Иво продолжает напоминать себе о существовании Лу всеми возможными способами, но видео в какой-то момент становятся засмотренными до дыр, фотографии — узнаваемыми даже с закрытыми глазами, а вещи в её комнате больше не пахнут ею. И Иво потихоньку смиряется с мыслью, что когда-то — вероятно, в ближайшем будущем — от Лу останутся только смутные образы, вырванные из контекста фразы и выцветшие вещи. Это нормально, жизнь продолжает нестись вперёд, каждый день видоизменяясь, но в этот раз Иво слишком тяжело даётся одиночество. Сегодня ему тридцать четыре, а Лу по-прежнему двадцать один — и никогда не станет двадцать два.       Маттиас периодически долго смотрит в телефон, но ничего с ним не делает. Иво как-то спрашивает, в чём причина, но он не отвечает. Иво достаточно наблюдателен, чтобы заметить в глазах Маттиаса печаль, и достаточно тактичен, чтобы больше не спрашивать. Кей выглядит лучше, чем несколько месяцев назад: судя по отсутствующим синякам под глазами и улучшившейся концентрации, спать он стал лучше. Иво рад. Маттиас говорит, что присматривает за друзьями Лу — самая юная, Тина, хуже всех переживает потерю, но в остальном всё более-менее спокойно. Иво как-то раз приходит на могилу к матери Лу, очищает надгробие и с тяжёлым вздохом садится на бетонный блок-ограждение. Тихо, почти неслышно просит прощения: за то, что недосмотрел, не сберёг. Была бы она жива, простила бы? Иво не знает. Не уверен.       Летом делегация Приора вновь посещает Турцию, на этот раз открыто и с новым Викарием. Али Кайя организовывает им тёплый приём. Иво старается не смотреть по сторонам, чтобы не было так больно, но воспоминания, кажущиеся ужасно далёкими, без предупреждения вспыхивают в памяти, стоит ему взглянуть на что-то знакомое, связанное с Лу. Маттиас складывает руку ему на локоть и молча просит поделиться образами — Иво преступно часто забывает, что он тоже потерял часть семьи. Его жест на секунду кажется Иво похожим на жест Жана-Франсуа, и он поджимает губы, но руки не отнимает. Маттиас считывает и эту ассоциацию, тяжело вздыхая. Иво редко позволяет ему проникнуть в своё сознание, мысли и образы. Кей как-то вечером, застыв на балконе, рассказывает об их с Лу прогулке по турецким улочкам, и Иво слушает, пытаясь представить смех Лу, вспоминая её лучезарную улыбку. Всё, что ему осталось — вспоминать и пытаться выстроить новый дом, в котором не будет призрака Лу, но останутся светлые образы давно ушедших дней.       Лето сменяется осенью, и Иво прячется под зонт. Насыщенная работой жизнь вновь превращается в рутину, но Иво чувствует себя комфортно, выполняя одни и те же действия. Тем более теперь, когда ему больше не нужно подтверждать казни и расстрелы. Иво был бы счастлив, если бы удалось отменить смертные приговоры ещё год назад, полтора, два, десять. Лу попала бы в тюрьму или на общественные работы, но осталась бы жива. Иво больше не совершит такой ошибки.       Новые законы не всегда срабатывают хорошо, а Совет периодически продолжает выкобениваться, перетягивая одеяло власти на себя. Маттиас предлагает залезть к ним в головы и спутать мысли, «наставить на путь истинный» и подтолкнуть к выгодному для Церкви выбору. Иво отказывается от этой идеи, за что получает звание «самого скучного начальника». Он не брал Маттиаса под своё личное руководство, но ему неожиданно легко и приятно передать контроль и побыть исполнителем, а не лидером.       — Тогда просто пошлём их в жопу!       Маттиас явно раздражён получасовым разрушением его умного мозга нудными прочтениями законов, но Иво вновь мотает головой. Оба знают, что этот вариант точно не прокатит. Впрочем, давно вынашиваемую шутку Иво не чурается произнести вслух, лишь бы разрядить негодование в густом кабинетном воздухе.       — Полагаю, что ты более компетентен в вопросе «жоп», так что пожалуйста, прошу. Действуй. Естественно, так, чтобы все остались живы.       Маттиас вскидывает брови, растягивая губы в привычной саркастичной ухмылке. Иво в мгновение кажется, что его обыграли — частое ощущение рядом с Маттиасом.       — Неужели?       Зелёные глаза гипнотизируют. Иво хмурится, не сразу понимая, что он имеет в виду, но когда осознаёт, когда представляет, что именно видел Маттиас, удаляя из головы Лу все воспоминания, связанные с ним, приходит его черёд раздражаться и тушеваться. Маттиас не перестаёт давить довольную реакцией Иво лыбу. Кей прокашливается, сообщая, что отойдёт налить себе кофе. Иногда Иво действительно жалеет, что не убил Маттиаса.       Сырость и слякоть сменяются белым пухом из снежинок, падающих с неба. Иво смотрит на календарь, понимая, что с момента казни прошёл уже год. Целый год с момента, как он в последний раз видел Лу в этой жизни. Он знает, что встретится с ней в следующей, отыщет в любой вселенной, как бы далеко она ни была, но жизнь, оставшуюся ему в этом промежутке времени, придётся провести без неё. Иво не признаётся себе в этом, но иногда он видит её в чужих лицах, слышит в чужих словах и смехе. Солнце продолжает светить её теплом. Иво знает, что когда-нибудь у него получится окончательно отпустить её, полюбить кого-то нового, другого, не менее замечательного. Лу станет ласковым, нежным воспоминанием, которое Иво будет хранить глубоко в сердце, но не позволять ему перечёркивать будущее. А пока он отправляет Кея на выходной и идёт на выставку творчества Ван Гога — обычную, не иммерсивную, как в прошлый раз, но всё равно захватывающую дух своей красотой. Иво всегда восхищался людьми, способными создавать что-то настолько прекрасное — настоящее искусство. Он просит сопровождающих спецов остаться у дверей и садится на мягкую лавку напротив «Звёздной ночи». Вокруг снуют немногочисленные посетители, но Иво их не замечает — его сознание заполняют картинки из прошлого: «Звёздная ночь» на ладонях Лу, её грусть при взгляде на одинокую «Спальню в Арле» и сравнение звёзд с ромашками на любимой «Ночной террасе кафе» Иво. Он хотел лишь узнать, понравится ли Лу то, что небезразлично ему — а, оказалось, что она была частью этого «небезразличного», и теперь у Иво остались только воспоминания и фантомный поцелуй среди тысячи живых подсолнухов.       На лавку кто-то садится — Иво чувствует это по лёгкой дрожи каркаса, но не поворачивается. Он здесь не один, это естественно, но тот, кто нарушил его уединение, должно быть, имеет недюжий запас наглости и бесстрашия, потому что на протяжении всего часа, проведённого на выставке, это первый раз, когда кто-то подошёл к Иво ближе, чем на несколько метров.       — Невероятно красивая картина, — говорит голос. Хрипящий, тихий, какой-то болезненно надломленный. Иво не может распознать принадлежность к полу, но в этом нет нужды — ему импонирует одинокое созерцание прекрасного и собеседников он не ищет. Впрочем, голос не затыкается; наглости там, похоже, и правда хоть отбавляй. — У Вас в глазах грусть, когда Вы смотрите на неё, и, неудивительно, но все вокруг знают, почему Вы печальны.       — Думаете, страдания человека могут длиться настолько долго? Прошёл год. Несколько эгоистично полагать, что Вы знаете, о чём размышляет другой человек.       — Если Вы называете любовь страданиями, — хрипит в ответ голос. Иво не нравится этот звук.       — Вы лезете не в своё дело.       — Конечно. Простите. — Голос на время затихает, но лавка не дрожит — человек продолжает сидеть у Иво за спиной и раздражать своим присутствием. Попытка окунуться в воспоминания обернулась неприятным провалом, и теперь Иво не может не замечать слишком громкое дыхание своего молчаливого собеседника, совершенно отвлекаясь от картины. — И всё же, если позволите, зачастую страдания только ухудшают жизнь. Тем более столь длительные.       — Я не нуждаюсь в советах, — прерывает Иво, зная, что ему сейчас скажут: отпустить и забыть. Ещё бы это было так легко.       — Даже самым сильным людям в тяжёлое время может понадобиться совет.       Иво медленно пропускает через ноздри воздух, успокаивая натянутые нервы. Последний месяц выдался тяжёлым, пришедшая зима давит болезненными воспоминаниями, а единственный свободный вечер за две рабочие недели заполняется назойливостью незнакомца. Иво сжимает кулаки, царапая колени, зажмуривается и выдыхает всё раздражение, оставляя в голосе ровную вежливость.       — Считаете себя хорошим советчиком?       Голос отвечает не сразу. Лавка под ними чуть вздрагивает. У Иво слишком явно напряжена спина?       — Считаю себя способной научиться давать их.       Что-то вспыхивает у Иво в сознании, что-то смутно знакомое, но образ не оформляется в воспоминание, и он качает головой, едва заметно встряхивая плечами. Расслабляя. Тот месяц временного отстранения от должности был очень кстати. Иво думает, что с таким лёгким спуском эмоций ему нужен новый отпуск.       — Всегда придерживался мнения, что советы нужны тогда, когда о них спрашивают.       — Вы правы. — Голос похож на скрип старого кресла. Будто что-то попало в горло человеку, и он пытается одновременно сказать слово и глотнуть воздуха. Иво не уверен, что хочет знать, что стряслось с этой дамой. — Мне просто очень жаль видеть Вас печальным, особенно спустя год. Моё общество вызывает у Вас негативные эмоции, верно? В таком случае не стану Вам больше надоедать, но, прежде чем уйти, всё же позволю себе ещё один нескромный вопрос: с чего Вы, храни Вас и все ножницы мира Единый, решили, будто можете безнаказанно отрезать свои волосы? Вам что, пятнадцать?       Иво вскидывается от такого тона. Картины вокруг перестают существовать, как и люди, за исключением одной-единственной дамы с отвратительно хрипящим голосом, лезущей ему под кожу, в самую душу, будто она всё знает, будто может себе позволить говорить так с Приором Инквизиции. Он отрезал волосы ещё полгода назад после сонного паралича, в котором искажённая ужасом Лу лежала рядом, уродливо улыбаясь, и трогала чёрные пряди так мягко и опасно-ласково, как делала это наяву. Иво не потерпит столь бесстыдного вторжения в его личную жизнь.       — Да что Вы себе позволя…       Иво резко оборачивается, надеясь, что спецы заметят его негодование и вернут ему одинокий покой, убрав из зала эту даму, но на полуслове осекается, вперившись взглядом в до боли знакомый профиль. Дыхание перехватывает, новый вдох застревает где-то в горле. Иво боится моргать. Боится, что если закроет глаза хоть на секунду, то прекрасная иллюзия перед ним рассыпется пеплом и исчезнет. Потому что это не может быть правдой.       — Я сплю?       Уголок розовых губ поднимается в игривой улыбке. Хрипящий голос приобретает черты лица, которые Иво больше не надеялся увидеть в живую. Ледяные серые глаза подсвечиваются тёплым голубым, отблеском «Звёздной ночи», когда Лу поворачивает к Иво голову, встречаясь взглядом.       — Ты настолько высокого мнения о своём воображении? — Она не перестаёт улыбаться. Чёрные ровные пряди качаются под острыми углами челюсти. Иво замечает, как взволнованно пробегаются её пальцы по коленям, и находит в себе внезапное, резкое желание накрыть их ладонью и успокоить. Сиплый звук голоса и болезненные хрипы, перемежающиеся со словами, больше не кажутся неприятными — Иво смотрит на высокий ворот водолазки, закрывающий, предположительно, шрам, и Лу, заметив, куда направлен его взгляд, уныло качает головой, прижимаясь подбородком к груди. — Слишком хорошо для сна, верно?       Она смотрит на картину, болтая ногой. Потом возвращается вниманием к Иво, по-прежнему недвижимо застывшему на месте. Весело хмыкает, глядя на его оцепенение. Иво дёргается, выходя из анабиоза, доканчивает поворот и не может перестать смотреть на Лу, будто от времени, проведённого за её созерцанием, зависит его жизнь.       — Я наблюдал твою смерть. Прошёл год. Как это возможно?       — Долгая история, — Лу виновато поджимает губы. — Не здесь.       Иво думает, что она неправа: сегодня, здесь и сейчас. Прошло слишком много времени, чтобы Иво мог отложить что-то настолько ценное и важное. Он страдал слишком много, ждал слишком долго — он, чёрт возьми, ждал любой встречи, хоть посмертной, хоть в кошмарах, хоть в наркотическом трипе на закате своей жизни, и отстрочить столь желанное сейчас кажется кощунством, но Иво замечает, как Лу неуютно пожимает плечами, когда озирается по сторонам, и решает, что давить и требовать было бы неправильно, как бы ни хотелось узнать всё здесь и сейчас. А ему хочется. Особенно после скользнувшей в голове мысли, что тело Лу тогда, после казни, всё-таки было украдено и язвительный хилер знал об этом, а, значит, знал и Маттиас. Он убьёт их обоих. Голыми руками придушит, как уродившихся в селе котят, после того, как скажет спасибо за женщину, сидящую перед ним. Живую и почти здоровую.       — Лу.       Она слегка склоняет голову, опираясь ладонью на бархат лавки, и вопросительно приподнимает бровь. Иво подсаживается ближе, не замечая никого вокруг, берёт её лицо в ладони, ощущая, как кончики пальцев прошибает током, и сталкивается носами, теряясь в обилии эмоций. Неверие смешивается с шоком и облегчением. От Лу пахнет так же, как и год назад. Родной запах, пробуждающий утерянные воспоминания.       — Иво.       Последний слог на придыхании теряется в соединении губ. Лу обхватывает запястье Иво, боязно вздрагивает, но он не отстраняется. Ему плевать на людей, снующих поблизости, на весь Нью-Пари: если только кто-то посмеет вновь отнять Лу у Иво, он порвёт за неё глотки. Залезет в петлю сам, отпашет все часы общественных работ, лишь бы она была рядом, лишь бы осталась, лишь бы вернулась домой. Её язык ласково лижет губы Иво, и он размыкает челюсти, впуская её глубже, возвращая себе позабытые ощущения, чувство невероятного тепла и спокойствия. Лу приносит его душе радость. Любить её — больно, настоящее испытание, но Иво готов проходить их ежедневно, если наградой послужит её поцелуй, её руки на его теле, она вся — душой вплотную к его душе.       — Это правда ты?       У Иво дрожат ладони. Он замечает это, только когда Лу сжимает их в своих и крепко стискивает, расцеловывая костяшки.       — Правда я.       По её щеке скатывается одинокая слеза — Иво смахивает её, целуя мокрую дорожку на скуле. Лу смущённо отворачивается. Сжимается, горбится, приваливаясь к груди Иво, и он обнимает её, укрывая от любопытных взоров, коротко кивая спецам, чтобы приготовили машину. Иво не знает, как суд отнесётся к выжившей смертнице, но он уверен, что выкопает достаточно смягчающих обстоятельств, чтобы не позволить приговору уйти на повторное рассмотрение. В машине Иво держит Лу за руку так крепко, будто она может сбежать, испариться в любую секунду. Только сейчас он понимает, как сильно боится потерять её — вновь. Лу успокаивающе гладит его по запястью, с некоторым удивлением рассматривая татуировку «пси», но ничего не спрашивая. Мир слишком сильно изменился за время её отсутствия, и Иво кажется, будто Лу — призрак из прошлого, слишком реалистичный, возникший от чрезмерной усталости и мучающего горя. Но Лу правда рядом — тёплая, живая, ласково-осторожная и улыбающаяся почти постоянно. Иво проводит её в апартаменты, отключая все камеры, и Лу, сжав пальцы на кружке с чаем и откинувшись затылком ему на грудь, рассказывает, что произошло на самом деле.

***

      Всё пошло не по плану. Маттиас нервно заламывает пальцы, ещё помня фантомное прикосновение к Лу. Запечатлев её страх, ужас спутанных в её голове мыслей. Оно жжётся на кончиках пальцев, которыми он схватил её за руку, а теперь Маттиас наблюдает за тем, как Лу качается в петле, задыхаясь, и не понимает, как до этого дошло. Чувствует вину и ужасную боль. Часть Маттиаса умирает вместе с Лу. Он знает, что это на его шее должна была затянуться удавка. Если бы это было возможно, он бы не думая забрал её приговор себе — но Викарий не оставляет выбора. Никогда не оставлял. Решение, принятое единолично, поддержанное купленным большинством. Маттиас резко разгибает руку и ударяет ребром кулака по дверному косяку. Йонас, молчаливо стоящий рядом, вздрагивает и шикает на него. Чуть подумав, берёт за руку, сплетая пальцы, ласково поглаживая фаланги. Маттиас на пару мгновений успокаивается, переставая зыркать на эшафот и шептать «ну же, пошли вон».       — Давай, сейчас!       Маттиас толкает Йонаса, надевающего маску палача, в коридор, а сам перебегает к другой двери и вырубает настоящего падальщика, затаскивая его в закуток.       — Ты меня не вспомнишь, когда очнёшься. — Маттиас сверкает злыми глазами, смотря в лицо промаргивающемуся мужику, и касается его лба, довольно хмыкая. — Спи.       Чем больше он нервничает, тем больше злится. Йонас на удивление держится холодно и собрано, судя по его движениям. Бережно вынимает Лу из петли и уносит вперёд по коридору, мимо помещения, где тела держат до крематория. Там уже лежит подменное тело, обернутое в чёрный мешок. Маттиас открывает ноут, подсоединяясь к камерам и записанным архивам, заменяет последние несколько минут на кадры, склеенные заранее из кусков, найденных за десятилетия работы этого эшафота. Техники Мартена не смогут отличить подделку от настоящих записей — потому что половина из них скомпрометирована и находится под контролем Викария, а, значит, и Маттиаса. За последние несколько лет он изучил все приёмы, использующиеся Инквизицией. Лу необходимо сохранить в секрете. Если она, конечно, останется жива.       Маттиас ведёт небольшой медицинский автобус, пока Йонас за его спиной пытается откачать Лу. Ладони потеют. Красные огни светофоров кажутся насмешкой судьбы. Маттиасу очень хочется залезть Йонасу в голову и наблюдать за ходом спасательной операции, но он знает, что это будет неправильно. Нечестно.       Вывеска больницы выглядит как оазис посреди пустыни. Маттиас помогает Йонасу завезти каталку с телом Лу в лифт и замирает посреди операционной, не зная куда себя деть. Чёткие, плавные движения Йонаса завораживают. Маттиас мало что сечёт в медицине, и самое большое его изобретение — чёртов полимерный воротник, кажется, сработавший не так, как предполагалось. Они должны были снять Лу с верёвки на несколько минут раньше, — в деле удушения и гипоксии мозга счёт порой идёт на секунды — но Викарий всё не давал сигнала и падальщик, которого заменил Йонас, не появлялся в коридоре. Старый ублюдок. Если дальше всё сработает так, как задумывалось, уже скоро он будет мёртв, и Маттиас надеется, что будет смотреть Мартену в глаза, когда пустит деду кровь.       — Почему она холодная? Она умерла?       Йонас кривит губы, грубым шлепком отбивая руку Маттиаса от Лу.       — Нет, я ввёл её в состояние гипотермии, чтобы мозг умирал медленнее. Подай маску.       Маттиас оглядывается по сторонам, пытаясь понять, что за маску Йонас просит и как она выглядит. Он, не дождавшись мгновенной помощи, чертыхается и находит её сам. Лу выглядит мертвенно-бледной. Маттиас крутится рядом с операционным столом, мешаясь Йонасу, мельтешащему по помещению в каком-то особом, только ему известном порядке. Вопросы под руку его раздражают, а Маттиас, кажется, сейчас сгрызёт себе губы, если не получит заверений, что всё в порядке.       — Ладно, давай так: я проникну в твоё сознание и буду видеть образы всей той херни, которую ты требуешь? Йонас?       — Шустрее.       Сознание Йонаса легко впускает его: миллионы крупиц новой информации бьют по мозгу, но Маттиас сосредотачивается на нужном и перестаёт разговаривать с Йонасом. Они двигаются синхронно, понимают друг друга без слов. Из пальцев уходит крупная дрожь. Ровно до момента, пока Лу не перестаёт дышать. Писк прибора раздражает слух. Йонас складывает руки Лу на грудь и ритмично надавливает. Маттиас читает в его мыслях, что это вторая клиническая смерть — первая произошла в машине скорой помощи, но Йонасу удалось вернуть Лу дыхание. Мозг слишком повреждён: лишние минуты в виселице, даже с полимерным воротником, не дававшим удавке полностью сомкнуться на шее, вылились в сильную гипоксию. Маттиас складывает ладонь Лу на лоб, считывая сознание, и резко, испуганно отшатывается, когда не чувствует его. Йонас продолжает делать непрямой массаж сердца, пока его руки не сводит сильной судорогой. На красивом лице столько боли, что Маттиас захлёбывается в ней вместе с Йонасом.       — Она… умерла? — Йонас опирается спиной о стену, невидяще смотря куда-то сквозь операционный стол, и молчит, но Маттиасу не нужен ответ вслух. В его голове — водоворот виноватых, злых и отчаянных мыслей. — Йонас?       — Время смерти?       Матт поджимает губы и смотрит на часы.       — Девять сорок семь.       — Пиздец.       Йонаса ломает — Маттиас видит это, знает наверняка. Недвижимое тело Лу с посиневшими губами и кровавым следом от виселицы на шее — их личный приговор. Он качается обратно к операционному столу, берёт холодную ладонь Лу в свою, и Маттиас копирует его движения, становясь рядом. Не верит в судьбу, Единого и предначертанное. Лу не заслужила всей этой боли, не заслужила смерти. Полимеры должны были сработать идеально: Маттиас тестировал свою разработку несколько лет, и единственное, что было ему неподвластно — время. Никогда не на их стороне. Потерянные, проёбанные минуты, ставшие причиной смерти кого-то важного, нужного, необходимого. Причиной смерти его семьи.       — Это ведь ты.       В голосе Йонаса плещется злость. Ярость. Маттиаса выкидывает из его сознания, и он больше не пытается проникнуть обратно. Делает шаг назад, когда Йонас наступает, сжимая по-врачебному изящные пальцы в крепкие кулаки. Разобьёт лицо не думая.       — Ты затащил её в эту семёрку головорезов. Ты завербовал. Заставил убивать людей. Она пропала из-за тебя.       Маттиас саркастично ухмыляется. Боль и обвинения заставляют его мгновенно закрыться и перейти в режим защиты. Защищаться от Йонаса отвратительнее всего.       — Что ещё вспомнил?       — Если ты стоишь за всем этим, зачем пытаться спасти её?       — А ты подумай.       — Недостаточно послужила?       Маттиас кривит губы. Злой взгляд Йонаса рвёт в нём что-то на чёртовы куски, и он не уверен, что сможет собрать себя после.       — В жизни ничего тупее не слышал.       — Ты и есть информатор, а?       — Йонас, включи мозги.       — Информатор Викария. Вот зачем все эти дети в его резиденции. Отличная армия вышла. Все от страха чуть ли не из дома выходить боятся. — Йонас выплёвывает каждое новое слово так, будто ему жизненно необходимо избавиться от всего яда, плещущегося внутри. Кожа в местах, куда попадает ядовитая слюна, жжётся — и Маттиас помнит, какой сладкой она была на вкус, когда он целовал его. — Отличный выходит план. Гениальный, правда. Как видишь, даже я не понял, зачем ты на самом деле подкатывал ко мне яйца. Только она мертва, а это осечка. Что будешь делать теперь? Завербуешь меня? Принесёшь своему хозяину новую добычу?!       Кулак Йонаса резко, беспощадно врезается Маттиасу в лицо, и он не останавливает его, не отшатывается — позволяет больно ударить костяшками по коже и скуле, разбивая губу. В следующую секунду происходит сразу две вещи: Маттиас понимает, что не сможет ударить Йонаса в ответ, как бы много злости ни плескалось в его сердце, и Лу вновь начинает дышать. Прибор перестаёт противно пищать. Йонас мгновенно переключается с ярости на сухую сосредоточенность, поправляя кислородную маску на её лице, подсоединяет какие-то провода и трубки, включает скрининг, не даёт сердцу вновь остановиться, следя за тем, чтобы в мозг поступало достаточно кислорода и клетки прекратили отмирать. Они молча ждут пять, десять, пятнадцать минут, но сердце Лу не останавливается. Маттиас вновь складывает ей руку на лоб, по-прежнему не считывая ясного сознания. Сраная судьба.       — Она дышит, — тихо, неверяще шепчет Йонас и поднимает какой-то отчаянный, болезненно-нежный взгляд на Маттиаса. — Дышит.       Маттиас обходит операционный стол, приближаясь к нему, подбирается почти вплотную, слабо улыбаясь: яблоки щёк приподнимаются от механического движения, но глаза остаются холодными.       — Дышит. Ты рад, да? — Йонас кивает, не отводя взгляда. Выглядит хрупким, таким уязвимым и усталым, что Матту хочется обнять его, укутать в тепло и прижаться губами к светлой макушке, но обида сильнее. Боль и ядовитая злость сильнее, чем желание наступить на горло своей гордости. Любой другой, сказав такое, не тронул бы Маттиаса, но Йонас — Йонас сидит глубже, в самом сердце, между двумя неровно бьющимися желудочками, и Маттиасу хочется сгрызть себя и заплакать от иррационального чувства обиды. — Почему бы тебе не найти кого-нибудь менее ужасного, с кем бы ты мог обсудить это?       Йонас отшатывается так, будто ему влепили пощечину. Маттиас слизывает кровь с разбитой губы, читая на его лице отвращение и искажённое ненавистью равнодушие. Не знает, что хуже: это или смерть. Что-то сломанное, раскрошенное у него в груди и едва бьющееся — кажется, сердце. Маттиас и не знал, что способен любить так сильно. Что способен любить вообще, пусть и так извращённо, ядовито и больно.       — Выметайся. Сейчас же.       Маттиас только приподнимает уголки губ в ироничной ухмылке. Он знал, что Йонас скажет это, даже не проникая ему в голову. И всё же слова отдаются кислотой на языке, болью под рёбрами.       — Я не хочу тебя больше видеть или слышать. Знать.       Маттиас пятится к двери операционной, смаргивая что-то влажно-острое, щиплющее веки. Замирает у косяка, смотря на Лу и её едва заметно вздымающуюся грудную клетку. Надо будет доработать полимерный воротник: увеличить прочность и время раздува.       — Как пожелаешь. Но я должен предупредить, что буду следить за ней.       — Не будешь, я не позволю.       Маттиас не сдерживает саркастичного смешка.       — Неужели? Это показывает, как мало ты на самом деле помнишь из наших взаимодействий, потому что если бы помнил, то знал бы, что у тебя нет ни единого шанса на то, чтобы остановить меня.       Йонас кривит губы с ещё большим отвращением, но у Маттиаса достаточно большое сердце, чтобы вместить все его негативные эмоции. В конце концов это то, что люди, похоже, называют любовью.       — Йонас. Никто не должен узнать, что она жива, пока она сама не очнётся и не решит сообщить об этом. — Маттиас ловит его взгляд своим — строгим и жёстким, с неизменной мягкостью на дне зрачков, перекрученной с обидой. — Никто. Даже твои друзья. Особенно они. Ты понял меня?       Йонас не задерживается на его лице взглядом — а Маттиас хотел бы удержать эти глаза на себе подольше. Отворачивается, едва заметно кивнув, и продолжает возиться с Лу. Маттиас созерцает его высокую, красивую фигуру в последний раз и толкает двери, исчезая в пустых коридорах, не имея возможности и сил перестать думать о человеке, с которым не будет общаться весь последующий год, но продолжит наблюдать со стороны. У Маттиаса дежавю.

***

      — Таким образом, я пролежала в коме почти год. Йонас частично вытянул перелом шеи и пытался потянуть травму мозга, но не смог.       — Почти?       — Да, — Лу виновато поджимает губы, будто могла очнуться раньше, будто должна была прийти к Иво, как только открыла глаза. — Я очнулась пять недель назад. Интегрировалась в новый мир. Для меня прошлый декабрь был всего месяц назад, так что… это всё ещё довольно трудно. Плюс из-за повреждённой кратковременной памяти воспринимать мир стало сложнее. И левая рука иногда не двигается. Но я… что ты делаешь?       Севший на диване Иво протягивает к её лицу руку, прикасаясь пальцами к виску. Наверняка чувствует пульс. Лу замечает, как его глаза наливаются темнотой, как бездна, по которой она так скучала, приветливо машет ладонью и зовёт с собой в тёплые, всегда ласковые объятия.       — Я больше не сделаю тебе больно, не бойся. Будет только слегка жарко.       В тело привычной волной вливается тепло, мгновенно поражая мозг. Лу замирает на месте — по этому она тоже невероятно скучала. Понять, что происходит, Лу не может, но, по прошлому опыту, Иво способен творить с человеческим мозгом что-то странное, едва не магическое. Лу видела новости почти годовалой давности: Иво назвал себя нейрокинетиком, но Лу всё ещё слишком плоха в тонкостях медицины, чтобы понять, что конкретно он там делает.       Тепло остывает в конечностях. Иво отнимает пальцы от её виска, скользит по скуле к углу челюсти и подтягивает Лу к себе за подбородок, мягко целуя в губы. Как точка в завершённом деле. Приятная. Лу чувствует лёгкое головокружение, но той раздирающей голову боли больше нет.       — Что ты сделал?       — При гипоксии отмирают клетки мозга. Человек считается мёртвым не когда останавливается сердце, а когда умирает мозг. Нейроны — они же нервные клетки, через которые проходят все импульсы от мозга до конечностей, — невосполнимы. То есть если старые умирают, новые не создаются. Я способен создавать нейроны — временные, как в случае с усилением чужих пси, и постоянные, что я и сделал сейчас. Помимо самих нейронов я также могу создавать или стимулировать синапсы между ними — связи, иными словами. Твоя рука не двигалась, потому что оставшихся живых нейронов оказалось недостаточно, чтобы передать электрический импульс от мозга к конечности и заставить её двигаться. Теперь их достаточно. — Иво ласково гладит её по щеке, игриво нажимая на кончик носа. — Это не всё, но для начала хватит. Через некоторый промежуток времени повторим процедуру.       — Всё дело было в паузах?       — Да, как оказалось. Паузы и короткие сессии — залог здорового мозга.       — И тебе это так легко даётся?       Иво качает головой, снисходительно улыбаясь.       — Нелегко. Зависит от степени тяжести внутримозговых поражений и количестве принятых за несколько часов людей. Когда перенапрягался, болела голова и текли кровавые слёзы, как и у тебя.       Лу читала, что Иво обязали работать во благо обществу целый месяц. Если подумать, отличный отпуск от обязанностей Приора Инквизиции и смена деятельности с управленца на фактически врача. Лу интересно, как Иво себя чувствовал в тот период, и, удивительно — у них наконец-то полно времени, чтобы всем этим поделиться.       — Я знаю, что Йонас сказал тебе, и я уверена, что ты до сих пор помнишь его слова. Это неправда, ему просто нужно было сохранить тайну. — Лу подвигается ближе, закидывая ноги Иво на бёдра, переплетается с ним конечностями и складывает голову на плечо, тут же ощущая ласковые, бережные поглаживания по спине и волосам. Ей теперь, чтобы дотянуться до волос Иво, приходится задирать руки к его затылку. Жаль, блин, что не налысо. А что, модно, молодёжно. — Но если тебя это успокоит, а я надеюсь, что да — пизды он получил.

***

      — Ты что здесь делаешь?       Лу, осунувшаяся, едва стоящая на ногах, хитро улыбается Йонасу, застывая в дверном проёме.       — Я себя выписала.       — Ты ебанутая? Ты две недели назад в коме лежала.       — Я не собираюсь гнить в госпитале, в котором даже нет ни одного горячего медбрата! Или медсестры.       — Лу!       Йонас перекрывает ей путь домой своей широкой тушей, и Лу цокает, закатывая глаза. После казни и всей этой истории с клиническими смертями и комами Йонас стал просто невыносимо назойливым со своей гиперзаботой. Лу его отчасти понимает: если бы она чуть не потеряла этого белобрысого нудилу, тоже бы пеклась, как в жопу ужаленная, но ведь она не ребёнок уже. Справится сама.       — Лу, ты не пойдёшь никуда, пока я не буду уверен, что ты не грохнешься в обморок за поворотом!       — Да что за хрень?! Я в больнице или тюряге? Уйди, Йонас.       — Ну попробуй, подвинь.       — Ах ты тварь.       Лу упирается ему локтем в торс, но ничего не происходит. И когда только успел откормить себя так, кабанище.       — Да Йонас!       — Иди в палату.       — Нет!       — Я сказал, в палату. Живо. Иначе феназепам внутривенно пущу, ясно?       — Чего?       — Иди!       Лу уныло топает к палате и садится на кушетку. Йонас возвращает ей в вену иглу с капельницей и опускается рядом, устало растирая лицо руками. За всё время бодрствования к Лу ни разу не пришёл никто из друзей или знакомых, а это значит, что никто не в курсе, что она жива. Это странно. Маттиас точно должен быть в курсе — его мысли звучали у Лу в сознании, когда на башке был мешок.       — А где Маттиас?       — Без понятия, — слишком быстро и резко откликается Йонас. Лу вздёргивает брови. — Мы не общаемся. Он пару раз появлялся на парапете больницы, но не более. В любом случае он знает, что ты очнулась. Сказал, что будет следить за тобой, даже если я против.       Следил он всё это время, оказывается, не только за Лу, но и за её друзьями, и за Иво с Кеем. Этакая курица-наседка. Лу хочет его убить, — больше, чем кого-либо другого, хотя если бы Викарий был ещё жив, первое место по праву досталось бы ему — но сначала обязательно скажет спасибо за всё, куда Маттиас успел засунуть нос и что смог сохранить. За Иво.       — То есть, я правильно понимаю, вы вдвоём смотрели, как мы с Иво со слюнями и соплями трагично прощаемся друг с другом, не надеясь больше увидеться, а потом, буквально спустя несколько часов, разосрались и не общаетесь уже год?       Йонас ошарашено смотрит на Лу так, будто она ему сообщила, что у неё выросла третья грудь. Оправдаться ему нечем — Лу видит это по дрожащей нижней губе и сведённым рукам.       — Я должен был защищать тебя.       — От кого? От Маттиаса? Серьёзно? Хорошо, допустим, тогда он и правда выглядел как говно, но сейчас, когда ты знаешь всю правду?       — Он причинил тебе боль!       — И я причинила боль десяткам людей. Я убийца, Йонас, почему ты не отворачиваешься от меня?       Йонас вскидывается, заводясь, и Лу рада этому — горячие эмоции, оставляющие ожоги, лучше, чем равнодушная пустота.       — Он заставил тебя. У тебя не было…       — Выбора? О, я уже слышала это. Но правда в том, что выбор был. И мы оба выбрали то, что имеем. Только я не уверена, что у того ребёнка, валявшегося в луже крови и собственной блевотины, был тот же выбор, что и у нас с тобой. Что он вообще был. — Лу на мгновение отводит взгляд, чтобы сморгнуть слезу из уголка глаза, и уныло поджимает губы. — По итогу мы оба монстры. И если он не заслуживает второго шанса, то не заслуживаю и я.       Йонас подсаживается ближе и берёт Лу за руку. Гладит мягкую сердцевину ладони, ласково касаясь тёплых фаланг.       — Почему ты его защищаешь?       — Он был рядом с людьми, которые мне дороги, когда я не могла.       — Он виноват в том, что ты не могла.       — Да, частично, — Лу шлёпает голову Йонасу на плечо и зажмуривается: под веками неприятно колет. — Как и я сама. Ошибки сделаны, последствия необратимы, но, Йонас, на одну крохотную секунду он делал тебя счастливым. А весь последний год ты упахивался в больнице и ночевал возле кровати полумёртвого человека. Молился? Возможно.       — Чушь.       — Да сто процентов. Отчаяние и не такое с людьми делает. Короче, у вас перед глазами был такой яркий пример хуёвого сценария, а вы повели себя как два долбоёба. Я не для этого дохла, ясно? Я к тому, что я не хочу забирать у тебя счастье. Маттиас сберёг моё, а я подтолкну его. Напиши ему.       — Нет.       — Давай! Или боишься?       — Год прошёл, Лу. Люди за такое время, а тем более Маттиас, сто партнёров меняют. Успокойся.       Йонас поднимается, расправляя складки на одеяле Лу, и останавливается уже в дверях, лукаво ухмыляясь.       — Феназепам тебе всё-таки добавлю. Больно бойкая.       — Йонас! Сука.       — Я тебя год лечил, а ты меня обзываешь?       — Ага, по-сучьи.       — По-щучьи.       — По щучьему велению, по сучьему хотению, напишите своему горе-бойфренду, месье Бэ-эр!       — Овца.       — Сходи на хуй. Могу даже уточнить, на чей.       Дверь резко захлопывается. Лу не перестаёт довольно лыбиться.

***

      Как и в случае с казнью, труднее оказывается взглянуть в глаза не Иво, а Кею. Лу встряхивает дрожащие, потные ладони, маясь возле кабинета, в котором сидит Кей. Они с Иво решили устроить ему сюрприз — ну, такой, обычный сюрприз с возвращением подруги из мёртвых. Каждый день люди таким занимаются, ага. Лу вдыхает глубже и медленно выдыхает. Лишь бы Кей не расплакался.       А он плачет. Видит её и сначала ошарашенно замирает, едва не роняя телефон из рук, а потом плачет. Скашивает подбородок к плечу, закрывая лицо рукой, горбится и бесшумно плачет. Лу видит, как содрогаются его плечи — видит и Иво, привычно сидящий за столом. Лу осторожно складывает ладони Кею на плечи, приобнимая, и он забирает её в ласковый кокон объятий, укрывая от всего мира, шепчет на ухо что-то дурацкое и неразборчивое, перемежающееся с её именем, и Лу не выдерживает — тоже плачет, ощущая ком боли в порванном горле. Она пересказывает Кею всё то, что поведала прошлым вечером Иво: как выжила, кто помог, кто молчал, что пошло не так. Кей поджимает губы, и Лу вновь видит в его карих, невероятно тёплых глазах огромное чувство вины. И это спустя чёртов год.       — Я знал с самого начала, Лу. Я мог остановить тебя, помешать. Спасти.       — Нет, — она нежно обнимает его лицо ладонью и улыбается, надеясь, что столь простой мимический жест поможет Кею почувствовать себя лучше, — это не было ни твоей задачей, ни ответственностью.       — Я знаю. — В глазах у Кея — океан боли и печали. Лу тонет в нём, захлёбывается, пытаясь понять, как сам Кей остался на плаву. — Но я мог.       — Нет, Кей, не мог. Никто не мог, кроме меня. А я не хотела себя спасать. Это последствия. И я понимаю их. Принимаю.       Кей молчит. С утверждением явно не согласен, но обнимать живую Лу ему важнее, чем спорить с ней. Лу кивает Иво, и он подходит к ним, с некоторой неловкостью присоединяясь к объятиям. Два года назад они были незнакомцами, присматривавшимися друг к другу, только учившимися доверять по долгу службы. Теперь же Лу чувствует бесконечное тепло к этим двоим, занявшее её убитое сердце, и надеется, что будет чувствовать ещё очень долго. Лу не уверена, что она умеет по-настоящему любить, что она способна на столь глубокое и доверительное чувство, когда само доверие для неё — тяжёлая, порой непосильная ноша, но Лу не против научиться, если это возможно. В конце концов перед ней два замечательных примера.       Жизнь продолжает ход так, будто ничего не изменилось — а Лу продолжает нагонять упущенное. Общественность приходит в шок и ужас, когда узнаёт, что она жива, но Иво там что-то химичит, — то есть ездит, спорит и смотрит на людей так, словно собирается их проглотить не прожёвывая — и Лу не трогают, только обязывают раз в неделю посещать психотерапевта, строго и подотчётно. На улицах, правда, смотрят как на врага народа и чёртового монстра, но Лу была к этому готова. По итогу она навсегда останется хладнокровной убийцей, и стереть этот факт из запятнанной биографии уже никакими добрыми делами не выйдет.       Вторым испытанием становится упёртость Иво. Он категорически против того, чтобы Лу продолжала быть его телохранителем. Когда Иво превращается в месье Мартена, у Лу, честно говоря, трясутся поджилки и желание сломать ему кабинет тут же поумеряется, но в этот раз что-то толкает Лу идти до конца — спорить до последнего, и получасовая ссора на повышенных тонах заканчивается тем, что Лу вылетает из кабинета с одной простой целью: налить себе чаю. Иво идёт следом, перечисляя все причины, по которым Лу больше не может быть его телохранителем. Раздражает жутко, но даже если бы Иво занимался этим до конца оставшейся им жизни, Лу бы всё равно не отказалась от звука его голоса.       — Я буду защищать тебя, даже если ты меня уволишь, я хочу защищать тебя, мне нужно защищать тебя!       Новая секретарша, явно недавно севшая в это проклятое кресло, испуганно пригибается к столу. Иво взмахивает ладонью.       — Зачем? Потому что так ты думаешь искупить вину за всех, кого убила?       Лу отшатывается. Понимает Йонаса: помимо всего, что тянет к человеку, всегда будет то, что отталкивает. Это не умаляет чувств, но заставляет уходить от идеализации. Иво качается к Лу, когда она внезапно срывается с места, обиженно поджав губы, но дальше двух шагов не проходит: Кей, подорвавшийся с дивана, останавливает его, позволяя Лу уйти. Побыть одной. Она до сих пор не знает, как справляться с сильными негативными чувствами, поэтому делает то единственное, что умеет лучше всего — убегает. Потерянное время никто не восполнит, но это лучше, чем оставаться рядом со вспылившим Иво, может, и не намеренно, но удивительно точно бьющим в её слабые места. Слишком умный. Мудрость порой оборачивается против него. Уходить не так страшно, потому что Лу знает, что позже вернётся, но всё равно отчего-то очень больно. Чужие судьбы становятся удивительно похожими, стоит им хотя бы единожды пересечься.       Маттиас, очевидно, избегавший её всё это время, появляется на горизонте совсем не вовремя: Лу буквально чувствует, как у неё перед глазами трясут красной тряпкой с его именем. Он не защищается, когда Лу вдруг кричит на него, не уворачивается от ударов, только болезненно морщась и слушая всю ту ненависть, льющуюся из Лу, с каким-то покорным принятием.       — Ты мог рассказать обо всём с самого начала!       — Нет, не мог. У меня был план, и он должен был сработать. А ты, Лу, ты как раз могла рассказать им обо всём с самого начала.       — Не могла, меня бы повесили!       Маттиас молчаливо пожимает плечами. Удивительно похожие судьбы на пересечении двух прямых. Лу стряхивает с кулака его кровь и зло выдыхает. Хочет утешения, возмездия, но Маттиас не даст ей этого, а тот, кто мог бы, давно отомщён и убит.       — Это было единственным вариантом, Лу. Он приказал мне убить тебя, потому что ты мешалась. Всё, что не приносило ему пользы, умирало. Я не мог позволить тебе умереть.       — Думаешь, лучше жить монстром, чем умереть человеком?       — Да. — Маттиас часто, сбивчиво дышит. Слизывает кровь с разбитой губы, сплёвывает красную слюну. — Мне всё равно, сколько жизней ты загубила. Мне важна твоя жизнь, и я сохранил её, как смог. Ублюдский вариант? Да, определённо. Мог ли я сделать что-то ещё? Нет, Лу.       Она впечатывает ему кулак в грудь без прежней силы. Он ловит её руку, раскрывает ладонь и переплетает пальцы. Лу вздыхает. Смотрит в его бесстыжие зелёные глаза своими серыми и думает, что отличий в них мало.       — Я ненавижу тебя.       — Я знаю, — Маттиас кивает и ласково улыбается; подносит её разбитые об его лицо костяшки к губам, целует, тянет на себя, и Лу приходится придвинуться ближе, позволить себя обнять, обвивая торс руками. — Я скучал по тебе.       Лу ощущает горячее дыхание, щекочущее макушку, и успокаивается. Если бы она позволила себе снова поднять руку на Иво, их ссора закончилась бы на месте? Лу не хочет об этом думать. Картинки его разбитого в кровавое месиво лица всё ещё преследуют её в кошмарах.       — Спасибо. За то, что был рядом с ним.       Маттиас кивает — Лу ощущает это по подбородку, ткнувшемуся ей в темечко.       — Спасибо тебе за то, что была рядом с ним.       — Не то чтобы я могла куда-то уйти.       Сверху слышится тихий, задорный смех, и Лу тоже улыбается. Странное ощущение: это желание одновременно придушить человека и прижать к себе ближе.       — Как часто у тебя возникают мысли о том, чтобы убить себя?       Маттиас отстраняет её от себя и заглядывает в глаза — серьёзно, сухо, чуть взволновано. Лу видит, что попала в точку. Его и свою. Он невесело хмыкает.       — Обычно дважды в неделю, чаще-реже, если настроение позволяет. Это нормально для людей вроде нас, ты привыкнешь. Это значит, что у тебя всё ещё есть сердце под оболочкой монстра.       Лу пытается разглядеть на дне его зрачков хоть что-то живое. Понять, как можно привыкнуть к постоянному самосуду в голове. Она смотрится в зеркало по утрам и видит Седьмую. Обедает с Иво и видит, как вонзает вилку ему в горло. Обнимает друзей и видит их трупы в луже крови. То, до чего она почти дошла. Почти. Кого в зеркале по утрам видит Маттиас?       Лу возвращается к Иво поздно вечером. В кабинете его нет, впрочем, как и кого-либо ещё, и Лу поднимается в апартаменты, со странными чувствами понимая, что отпечаток её ладони Иво из базы так и не убрал. В гостиной пусто. Лу идёт на второй этаж и находит Иво в комнате с роялем. Он пытается что-то играть и даже вполне успешно, но когда она показывается в дверном проёме, мелодия сразу мажет фальшью и в итоге сходит на нет. Иво смотрит на неё так, будто никогда в жизни больше не надеялся увидеть — а Лу всего лишь отходила набить ебальники. Почти пустая бутылка джина возвышается на крышке рояля, как сгнившая вишенка на новом торте.       — Что празднуешь?       Иво встаёт из-за инструмента и неосторожно качается вбок, в последний момент хватаясь за угол комода.       — Воу, ты настолько пьян? Я пропустила вечеринку?       Лу подскакивает к нему, придерживая за локоть, и Иво пристыженно отворачивается от неё, явно не привыкший к тому, что кто-то может видеть его в таком состоянии. Лу склоняет голову, находя его взгляд своим. Там слишком много боли для одного человека, но Иво как-то выдерживает — как держался прошедший год. Лу не хочет видеть его сломанным и сникшим. Он вдруг едва слышно хмыкает.       — Вечеринку одинокого мужчины, слишком боящегося вновь потерять женщину, которую любит больше жизни.       У Лу сбивается дыхание на признании. Она призналась первой — но Иво делает это изящнее, глубже, и Лу не может не тушеваться. Иво выпрямляется, поддевает её подбородок, прося посмотреть на себя, и просто гладит скулы, не решаясь поцеловать. Алкоголем от него пахнет так, будто Лу засунула нос в ту самую пустую бутылку джина.       — Значит, я могу устроить свою вечеринку женщины, считающей себя монстром, которая больше всего на свете боится однажды убить любимого мужчину?       Лу сама тянется к нему, прижимаясь к улыбающемуся рту поцелуем. Иво позволяет ей вести, позволяет разворошить педантично идеальную укладку и спустить пряди на лоб, позволяет залезть в рот языком и прижать корпусом к несчастному комоду. Он бы позволил Лу всё, что она только захочет, лишь бы её тёплые, ласковые руки продолжали касаться его скул, шеи и плеч, лишь бы её запах витал в воздухе, лишь бы никогда не забывать, как звучит её смех и как выглядит улыбка. Лу знает это — потому что она бы позволила Иво то же самое.       — Предлагаю вечеринку двух поломанных людей, каким-то невероятным образом влюбившихся друг в друга и после долгой разлуки, всех страданий и сожалений всё ещё любящих. — Иво заглядывает ей в глаза, смотрит так, будто перед ним высшая ценность этого мира, и кивает. Лу щёлкает его по носу и продолжает без прежнего романтичного придыхания. — У тебя есть ещё бутылка? Тащи.       — Подожди, Лу. — Иво хватает её, качнувшуюся вбок, за руку и возвращает к себе, обхватывая лицо ладонями. — Я хочу извиниться. Я ранил тебя тем, что сказал, и мне очень жаль. Я никогда не хотел тебя ранить.       — Всё нормально, я понимаю. Ты был прав.       — Нет, — Иво отрицательно мотает головой; короткие чёрные пряди бьют по вискам и бровям. — Нет, Лу. Тебе не нужно искуплять никакую вину.       — Конечно, потому что я никогда не смогу это сделать.       — Сможешь. Смогла бы, если бы это требовалось. — Иво подвигается ближе, смотрит так проницательно и цепко, что Лу не может отвести взгляд. Ей тошно от всепрощения Иво. Оно не должно предназначаться ей. — Ты заслуживаешь быть любимой и защищённой. Но я не знаю, как защитить тебя, если ты продолжишь быть моим живым щитом. Я буду ловить пули за тебя.       — Нет, не будешь. Я не заслуживаю…       — Заслуживаешь. В твоём сердце столько тепла и добра к ближним, столько любви для других, но только не для себя.       Лу поджимает губы. Пытается вывернуться из рук Иво, чтобы отвести взгляд, и он отпускает её, но далеко не отходит — не позволяет и ей. Лу плавит от тепла его тела, от запаха его волос и шеи. Она чувствует себя грязной, чувствует, как пятнает его, но Иво никогда не будет согласен с этим, и Лу не понимает: это слепота или мудрость?       — Любовь — это доверие. Если я не доверяла тебе достаточно, чтобы рассказать обо всём с самого начала, было ли это любовью?       Лу понимает, что попадает в слабое место Иво по его исказившемуся болью лицу — он наверняка не раз думал об этом, задавал себе тот же вопрос, сомневался. Лу бы в себе тоже сомневалась: с её-то навыками романтических коммуникаций и страхом перед серьёзной душевной близостью. Но Иво вдруг улыбается. Подхватывает её на руки и несёт к дивану, которого Лу здесь раньше не замечала. Его всё ещё забавно качает от алкоголя, когда он наклоняется к ней и срывает с губ мимолётный поцелуй.       — Раскрыть себя — это не о любви и доверии, Лу, для тебя это было вопросом выживания. А вот пустить меня в своё сердце, под кожу, позволить остаться рядом на долгий срок — это было необязательно для твоей миссии. Более того, противопоказано. — Горячие пальцы скользят по шее, задевают уродливый шрам, и Лу вытягивается, выгибается им навстречу, не отводя взгляда от чёрных глаз Иво, блестящих космосом. — И всё же ты пустила. И это — о доверии и любви. Это было по-настоящему, Лу. И сейчас — тоже по-настоящему.       Иво упирается ладонью в спинку дивана, нависая над её лицом, и целует — мягко, деликатно, с постепенно нарастающей страстью в мазках мокрого языка у неё во рту. Может, вторая бутылка и не нужна, если Иво продолжит касаться её так пьяняще и горячо. По-настоящему. Лу не знает, как он протянул весь этот год без неё, потому что она бы не смогла жить в мире, где нет его, но на то мадемуазель Судьба и действует так хитро. Мудро. Лу сдёргивает с Иво домашнюю футболку, обнажая крепкий молочный торс, и думает, что хочет, чтобы их параллельные переплелись раз и навсегда. Хочет позволить Иво быть рядом в этой жизни — и сопровождать его во всех последующих. В конце концов, раз ей не удалось убить Приора — значит, она обязана защищать его сердце, покорно сложенное ей в руки.

***

      Шум голосов и музыки вокруг не перекрывает мысли, но Маттиас привык слышать их всегда. Тяжёлый шёпот судьбы, в красках расписывающей ему, как хорошо было бы, не стой он здесь сейчас. Маттиас мотает головой. Его любимая лавочка рядом с обрывом кем-то занята, но подождать не проблема — он уже много лет ждёт, когда Александр сдержит своё обещание. Возможно, он намекал на то, что Маттиас тоже должен приложить усилия для этой встречи.       — Только ты мог уединиться в разгар фестиваля, чтобы поразмышлять о своей смерти.       Маттиас резковато оборачивается, мгновенно узнавая голос, но отчаянно не понимая, что его обладатель здесь делает. Йонас, без халата и привычной шапки, замирает в нескольких метрах, опираясь плечом на угол ларька. Маттиас догадывается, кто сообщил ему о характере его мыслей.       — А ты пришёл, чтобы прервать меня?       — Я пришёл, — Йонас отталкивается от стены и делает несколько шагов вперёд. Нарушает вежливую дистанцию. Маттиас давно не наблюдал его так близко. Розовые, слегка обветренные губы размыкаются, когда Йонас доканчивает фразу, стряхивая с них пристальный взгляд, — чтобы забрать долг.       Маттиас хмурится, не понимая, о каком долге речь. Он отдал Йонасу всё, что у него было, всё хорошее и даже плохое, всё, что он так долго прятал от других. Йонас, впрочем, не поясняет. Достаёт из кармана телефон и что-то нажимает. Маттиас с удивлением распознаёт запись собственного голоса.       — «Йонас. Я нахожусь в одном из моих любимых мест на всей этой чёртовой планете, окружённый музыкой, едой, счастливыми людьми и искусством. И всё, о чём я могу думать, это то, как сильно я хочу показать это место тебе. Может, однажды ты позволишь мне».       Маттиас помнит, как записывал это голосовое сообщение. Ещё до того, как мир поменялся, но уже после зла, совершённого его руками. Когда сердце тянулось к тому единственному, что имело смысл. К тому, к чему тянется и сейчас. Маттиас смаргивает неверие, слабо улыбается. Выглядит наверняка глупо, но это ничего — перед Йонасом он готов выглядеть полным идиотом, если это заставит его остаться рядом.       — Ты сохранил это.       — Ты задолжал мне свидание.       Что-то расцветает в груди. Что-то разбитое, разорванное в клочья, давно мёртвое. Маттиас путается во вздохах и слишком шумно сглатывает. Йонаса смешит его взволнованность, и это заставляет защитные механизмы активироваться ровно на одну безобидную шутку.       — И ты не испугаешься, когда я после двенадцати ударов обращусь в чудовище?       — Иди на хер!       Йонас улыбается, посмеиваясь, — широко, открыто, абсолютно обезоруживающе, пряча эмоцию за наклоном головы, — и Маттиас не может не улыбаться в ответ. Йонас весь представляет собой свет, и он, словно заблудший во тьме путник, тянется к этому лучу, пытаясь поймать его в ладони. В глазах у Йонаса игривость и аккуратное тепло. Маттиас давно понял, что эти глаза — его любимые.       — И просто для ясности: я слишком умён, чтобы ты смог соблазнить меня.       Маттиас кивает — он никогда не хотел, чтобы Йонас думал, будто симпатия к нему, вспыхнувшая между обсуждением планов на головы чистых и расчётом оставшегося снаряжения, была чем-то заранее задуманным и неискренним. Чем-то, что Маттиас когда-либо мог использовать или предать.       — Поэтому я и люблю тебя.       — Любишь?       Йонас растеряно моргает. Улыбка сползает с его лица, но Маттиас не расстраивается — он выглядит как котёнок, которому впервые показали, что корм существует не в крошечной миске, а в огромном пятикилограммовом пакете. Дурацкая ассоциация, но, возможно, Маттиасу просто захотелось сравнить два больших голубых глаза, уставившихся в него, с котячьими. Ладони Йонаса, лёгшие Маттиасу на щёки, кажутся божественным благословением. Его мягкие губы и шорох горячего дыхания — подарком судьбы, наконец-то повернувшейся к Маттиасу лицом. Рядом с Йонасом он чувствует себя живым и свободным, каким не чувствовал никогда. То, как трепетно и жадно Йонас жмётся к нему, как откровенно льнёт ближе, просовывая руку под рёбра и неизменно находя там сердце, всегда ждущее его, всегда скучающее, отпечатывается в Маттиасе чем-то невероятно светлым. Рядом с Йонасом Маттиас хочет быть лучше, стараться, доверять, поддерживать и любить. Рядом с Йонасом Маттиас хочет просто быть, и этого достаточно, чтобы жить дальше.