Убить Приора

      Лу стоит в апартаментах, выделенных ей Инквизицией, и смотрит на кровать, заваленную шмотками. Правильно говорят, что слишком большой выбор убивает. Вот как раньше было хорошо: брала то, на что хватало скудных сбережений, и мечтала, что когда-нибудь сможет позволить себе большее, а теперь? Мечты это вообще хорошо, они держат на плаву. Теперь, когда у Лу есть не только зарплата, каждый месяц радующая количеством нулей, но и карточка Иво Мартена в свободном доступе, надежды о несбыточном и большем стали реальностью. Лу по старой привычке урезает себя и живёт по нужде, имея в графе «расточительных желаний» только бесконечно обновляемый байк, но Иво не упускает возможности напомнить ей, что она теперь может не мечтать, а брать и получать. Ага, конечно. Касту сменила, поднялась, можно быть такой же тварью, как все богатенькие чистые. Лу вздыхает. Раздражённо сдёргивает с кровати тряпку и прикладывает к голому телу, рассматривая себя в зеркало. Шрам сколько не замазывай — всё равно видно будет. Нужно что-то с высоким горлом, что-то…       — Интересные мысли.       Маттиас вваливается как к себе домой, игнорирует пискнувшую в попытке прикрыться Лу, на удивление аккуратно закрывает за собой дверь и приваливается плечом к шкафу, привычно ухмыляясь. Лу без понятия, как Йонас эту рожу переносит рядом с собой двадцать четыре на семь.       — Из башки моей вылез, — Лу предупреждающе-опасно щурится. — Живо.       Маттиас примирительно вскидывает руки.       — Ладно-ладно. Кстати, я бы сказал, что это рабское мышление и всё такое…       — Некстати. Заткнись. Почему я ничего не почувствовала?       — Я был в твоей голове так много раз, что мозг привык. Ты больше не чувствуешь моих пси.       Лу кривит рот.       — То есть теперь ты можешь копаться в моей голове, а я даже не узнаю об этом?       Маттиас кивает, проходя вглубь комнаты, не испытывая ни капли стыда.       — Класс. Отличная новость. Какого хрена ты пришёл? Я голая, ничё?       Маттиас вальяжно подходит к кровати, брезгливо поднимает костюм тыквы двумя пальцами за уголок.       — Он не сифозный.       — Естественно, сифилис не передаётся через прикосновения. Просто безвкусный.       Костюм летит в угол комнаты, некрасиво складываясь и напоминая Лу половую тряпку.       — Маттиас?       — Ну что? У тебя были муки выбора, я зашёл помочь. Ты голая, ничё. Я тебя видел уже знаешь какой? И голой, и полудохлой, и ковыряющейся у Мартена в ж…       — Закрыл хлебальник.       — Ну да, да, — он смешливо хихикает и разгребает блестящий стразами наряд феи, отбрасывая его к тыкве. — Короче. Ты бесспорно красивая, но у меня не стоит, извини. Зато я могу посоветовать.       — Думаешь, мне нужен твой совет?       Он хитро ухмыляется.       — Конечно. У меня есть козырь в рукаве, — Маттиас садится на стул, со скрежетом выдвинув его из-под стола, закуривает. Лу косится на сигналку под потолком. — Я копался в голове Мартена. С разрешения и по делу, но я многозадачный. Пока смотришь одно, можно читать другое. Я знаю, на что стоит у него. Ну, кроме общего «на тебя».       Лу откидывает цветастую тряпку, которую всё это время прижимала к груди, остаётся в одних трусах, садясь на кровать. Приподнимает бровь.       — И я, конечно же, хочу понравиться ему, а не просто одеться красиво для себя.       — Желания могут быть параллельными. Нет ничего страшного в том, что ты хочешь его взгляд на себе весь вечер. Я, знаешь, как для Йонаса стараюсь? Там если со стороны посмотреть…       — Знаю. Все знают.       — Да блядь. Сильно заметно?       — Матт.       Он закатывает глаза.       — Ну и ладно, короче. Ничё позорного, а? Так оно и работает. Поэтому я здесь.       Лу вздыхает. Вытаскивает из-под задницы подол какого-то платья, протягивает Маттиасу. Он обводит тряпку придирчивым взглядом, качает головой, молча отбрасывая её в кучу к другим, не прошедшим экспертизу на наличие стиля. Маттиас не смотрит ниже её лица — и это ощущается несколько странно: мужики, крутившиеся рядом с ней в «Утконосе» и по жизни, всегда интересовались тем, что под одеждой. Лу не считает, что это плохо — она тоже не особо разглядывала их лица. Для быстрого секса в кабинке грязного туалета это и не нужно, а иное её не интересовало. Сначала этот паттерн сломал Кей, влезший под кожу, затем Иво и теперь вот Маттиас — человек, смотрящий на неё так, как Йонас смотрит на Ирму. В его глазах, правда, больше злобы и жадности, но Лу знает, почему — Маттиас слишком ревностно оберегает всё, что касается семьи.       — Не дразни меня.       Лу встряхивает головой, непонимающе приподнимая бровь.       — Чем?       — Мыслями. Я вижу, ты о чём-то думаешь. Не отвлекайся. Слушай, а если…       Маттиас сдвигает её на край кровати, бережно сжав плечи, и раскапывает чёрное платье. Ну как платье — остатки от чьего-то, очевидно, красивого платья, сшитые каким-то гениальным дизайнером вместе.       — Это.       — Чё это?       — Без лифчика, — невпопад произносит Матт, сосредоточенно поджав губы. — Да, соски заклеим. Труселя твои сменим на кружево. Чёрное такое. Есть?       Лу кивает.       — Отлично. Сюда ещё чулки в крупную сетку нужны. Вот эти. — Маттиас откладывает выбранные вещи в отдельную стопку. Лу со смешком думает, что в нём умер стилист-дизайнер. Хотя, зная характер Маттиаса, он бы поубивал половину моделей в первый же год работы. — Ремешки на ляжки. Ботинки на каблуке. Толстом. Длинные серёжки, кольца, подвески, всё в серебре. В вырез подтяжку от чулка, пояс спрячем. Блин, рукава красивые.       Лу становится у него за спиной, выглядывает из-за плеча, рассматривая разложенный на кровати наряд. От Маттиаса пахнет чём-то приглушённо-цитрусовым.       — Ты из меня шлюху хочешь сделать?       — Ведьму.       — Одно и то же.       — Нет-нет, Лу, ты только прикинь, как это символично: ты восстала из мёртвых. Не рыжая, да, но это нюансы. В средневековье Инквизиция сжигала их на костре. А ты вся такая охуенная, обдурила Церковь с Инквизицией и выжила. Иди сюда.       Лу молча подходит к столу, над которым Маттиас разматывает специальную ленту и отрезает по две полоски. Заклеивает Лу соски крестом — один, второй, и игриво шлёпает пальцем по её подбородку, заставляя поднять взгляд от груди. Она просовывает руки в рукава, надевает платье — всё ещё думает, что это плод больной фантазии дизайнера или безотходного производства. Чувствует руки Маттиаса, скользящие по её спине к пояснице: он оправляет платье сзади, пока лоскуты подола не касаются щиколоток. Присаживается у её ног и вдруг разрывает сетку чулков, делая дырку на колене. Лу не комментирует — себе дороже. Если Маттиас что-то задумал, это уже неизбежно, остаётся либо подчиниться, либо посопротивляться и всё равно подчиниться. Он помогает Лу залезть в ботинки, застёгивает молнию, идущую от пятки до середины икры. Ремешок крепко сжимает бедро. Маттиас цепляет подтяжки к чулкам, прячет пояс под платье и отходит посмотреть. Прищуривается. Кивает сам себе. Лу догадывается по его сосредоточенному лицу, что там, в этой ебанутой башке, происходит что-то грандиозно-гениальное, и не мешает. Тонкое кружево платья закрывает грудь так, как может закрывать тело прозрачная ткань. Лу звенит побрякушками на ушах, шее и руках, смотрит, как Маттиас цепляет висюльку к ремешку на бедре, оставляя её болтаться над коленом. Широкие рукава, отделённые от плеч, свисают к запястьям такой же дизайнерски порванной тканью, как и подол. Лу смотрит на одинокий лоскут платья, болтающийся спереди, прикрывающий только одно бедро, поражённо качает головой.       — Разрез до пизды.       — Нормальный разрез, не ной. Спину видела? Там прям вау.       Лу поворачивается к зеркалу спиной, смотрит на прозрачную чёрную ткань, стянутую брошью в виде большого серебряного паука, соглашается молчаливым кивком. Висюлька, мотающаяся под пауком, холодит кожу. Маттиас продолжает крутиться вокруг Лу, навешивает всякие аксессуары, поправляет рукава, дерёт ещё одну дырку на чулке, отходит покопаться в шмотье, наваленном на кровать. Лу смотрит на себя в зеркало и поджимает губы, спотыкаясь взглядом о шрам. Касается пальцами уродливой полосы, навсегда запечатлённой на её коже напоминаем о всех совершённых ошибках, недоверии и боли. Маттиас незаметно подходит со спины, смотрит на Лу в зеркало, качая головой. В зелёных глазах что-то смягчается. Он ласково касается её подбородка, проглаживает шрам там, где секундой назад касалась Лу. Он всё ещё винит себя? Помнит эти ощущения беспомощности и безнадёги?       — Ты красивая, Лу. Сильная и смелая. С ним — особенно.       — Не хочу, чтобы его видели.       — Хорошо.       Матт легко, мимолётно целует её в макушку и приносит чёрную ленту. Лу не сразу понимает, что это что-то вроде ошейника. Или чокера? Как там в моде эту шнягу называют, она без понятия. Маттиас соединяет ворот платья на плечах с лентой, но широкому вырезу это несильно помогает.       — Теперь шляпа.       Он расправляет остроконечную шляпу, крепит к ней чёрную вуаль, отрезая излишки, рвёт края, пытаясь повторить рисунок подола платья. Лу крутится перед зеркалом, проверяя устойчивость, приподнимает руки и слышит предупредительный шорох ткани по швам.       — Бля, какое же это всё неудобное.       — Зато красивое. Ты же не на гору лезть собралась. Ну-ка.       Он водружает ей на макушку шляпу и спускает вуаль. Готовый образ смотрится красиво, хотя под этой вуалью видимость Лу не сильно, но падает. Непрактично. Праздник, ладно, и нападений больше быть не должно. В теории.       — Ну всё. Меняй трусы, красься и выходи.       Лу благодарно кивает, касаясь руки Маттиаса, и едва успевает остановить его вопросом у двери.       — Подожди, а где твой костюм?       — Меня не интересуют глупые пляски.       Почти изящное высокомерие. Лу ухмыляется вспыхнувшей в голове хитрой мысли. Единственный способ управлять такими, как Маттиас, — знать их слабые места и давить посильнее.       — Там будет Йонас.       Он резковато дёргает плечом, глубоко вдыхает. Смаргивает лёгкое раздражение, но Лу успевает заметить это и ухмыляется шире. Один-один.       — Ладно, хорошо! Только есть одна проблема: советник Розенфаль, устраивающий приём, не хочет меня видеть. Боится, что я убью его. Не беспочвенно, согласен. Но у меня нет причин настаивать.       — Откуда ты?..       — Он пришёл плакаться к Мартену. Жалкий.       Лу не думает долго: оставляет шляпу на кровати и идёт к Иво в кабинет, зная, что Маттиас нехотя плетётся следом. Стучаться не нужно — Лу останавливается посередине, прерывая чужой диалог, складывает руки на груди, молча смотря на поджавшего губы советника. Маттиас был прав, — конечно, он прав, чтоб его. Иво смотрит на Лу, замерев на месте, недвижимо, немигающе. Она чувствует фантомные прикосновения в местах, которых касается его взгляд — нежно, ласково и невероятно жадно. Если бы они были в кабинете вдвоём, Лу бы ухмыльнулась. Сказала бы что-то вроде «месье Мартен, неужели вас так легко сбить с толку?», встала бы возле его стола и поставила каблук на угол, позволив тонким губам с жаждой прижаться к сетчатому чулку. Лу смаргивает наваждение, кивает на Маттиаса. Иво, глубоко вздохнув, моргает, понимая, о чём речь.       — Месье Розенфаль, ваша просьба, если её можно таковой назвать, не будет удовлетворена. В связи со всеми недавними событиями я не могу посещать мероприятия — неважно, светские или церковные — без полного сопровождения.       Советник выглядит недовольным. Лу в общем-то плевать, что он там думает и чувствует, но делить их не позволит. В дерьме измазались все, убивали все. Лу думала об этом много и долго, говорила Йонасу, обсуждала с Иво: когда границы между плохим и хорошим стираются, всё, что остаётся, это не добро, а своё. Что-то, что априори будет ближе к сердцу и останется там, даже когда душа окропится чёрным и кровожадным. Лу помнит это чувство, она выросла с определённой установкой: накосячил один, отвечает вся группа. Йонас часто косячил, но никто на него не обижался, даже когда приходилось драить огромные кастрюли или туалеты, ремонтировать обветшалое крыло интерната, учить огромную поэму в наказание за выкинутую на уроке заумную грубость. В этом был смысл — один за одного против всего мира. Никто никогда не оправдывал Йонаса, а он не рвался извиняться. Маттиас такой же — Лу не станет его стыдиться и не позволит другим. Самозабвенно веселиться, когда кто-то сидит в стороне один, хуже предательства.       — Насколько мне известно, вашим сопровождением являются только мадемуазель Рид и месье Стоун.       — Это устаревшая информация, — Иво складывает пальцы углом. Лу замечает, как в его взгляде мелькает холодная злость. — Месье Вуд уже больше года является частью моего сопровождения. Впрочем, если эта деталь для вас принципиальна, я полагаю, у меня и моих телохранителей найдётся, чем занять себя этим вечером. Хотя, конечно, будет несколько неприятно обрывать все приготовления и терять выказанное вами расположение, месье Розенфаль. У такого всегда бывают последствия.       Лу удивлённо вскидывает брови: Иво угрожает? Она помнит, как он уволил советника, облапавшего её на приёме у… как её там звали, мадемуазель Аннет? Времена изменились — Лу сомневается, что Иво сможет повторить такое сейчас, когда Совет вернул себе утерянную часть влияния, но он по-прежнему имеет большой вес и авторитет среди чиновников. На месте Розенфаля Лу бы не выёбывалась: этот человек мозги людям выжигал.       — Ни в коем случае, месье Мартен, — тон у советника смягчается, становится заискивающе-мягким, но Лу слышит фальшь. — Приходите, конечно. Без вас это будет не праздник. Я лишь хотел убедиться в безопасности своих гостей, если вы понимаете, о чём я.       Иво переводит взгляд на Маттиаса, выжидающе молчит. Подчинившись однажды, приходится иногда соответствовать правилам игры и человеческого общества. Маттиас неискренне улыбается.       — У меня в планах только выпить и повеселиться, советник. Обещаю, ваши гости будут в полной безопасности.       Розенфаль задумчиво поджимает губы.       — А не будет ли подходящим компромиссом вколоть месье Вуду блокатор?       — Исключено.       — Месье Мартен, но…       — Я сказал исключено. Это не компромисс. Процедура использования пси-блокатора применяется только в случае задержания и имеющегося ордера на арест. Вы готовы озвучить обвинение для протокола?       Розенфаль испуганно распахивает глаза и мотает головой, отступая на шаг. Иво удовлетворённо намечает ухмылку в уголке губ и, формально завершив диалог, демонстративно возвращается к работе. Его острый взгляд на мгновение прожигает фигуру Лу. Она чувствует наблюдение и, мягко улыбнувшись, качает головой. Сейчас не время — пусть ждёт. Томительное ожидание подстёгивает интерес. Иво полезно посидеть в предвкушении — он невероятно горяч, когда дрожит от желания и умоляет.       Лу заходит к нему позже, незадолго до момента, когда нужно будет отправляться. Иво поднимает бровь, заинтересованно разглядывая косметичку, которую она принесла с собой. Ничего не говорит, но Лу не видит на его лице возражения, поэтому мягко цепляет подлокотник кресла и разворачивает к себе, бесцеремонно залезая на колени. Иво шумно выдыхает.       — Нарушим правила? — Лу хищно улыбается, держа в руке кусочек искусственной кожи для грима. По столу разложены пара палеток с тенями, кисточки и бутафорная кровь. — Костюм тебе всё равно нельзя.       — Нельзя, — шелестом выдыхает Иво, откидываясь на спинку кресла. Позволяет Лу делать с ним всё, что она захочет.       — Обидно, на самом деле. Я была бы не прочь подобрать парные наряды из каких-нибудь доштормовых фильмов.       Иво наблюдает за тем, как её руки уверенно движутся вокруг его лица. Чуть жмурится, ощущая холод грима, и Лу недовольно качает головой: будет двигать кожу на лбу, и у неё нихрена не получится. Сама Лу уже намулевалась как могла — полностью чёрный лоб, градиентом и подтёками к глазам, пара небрежных белых линий на скулах и носу, странный знак, срисованный из интернета, над переносицей, и измазанная чёрным нижняя губа, от которой похожие подтёки тянутся к шее. Ярко, необычно, устрашающе. То, что нужно на Хэллоуин. Лу думает, что, раз уж они тут играют в символичность, было бы интересно сделать Иво крест на лбу и пару нарывов под скулами. А ещё подвести глаза. Да, а ещё… Когда она заканчивает, успев наёрзаться на коленях Иво вплоть до его тяжёлого поверхностного дыхания, капля бутафорской крови стекает по его носу из рассечённого лба. Может, и не идеально, но вполне сносно. Лу встаёт на ноги и наблюдает за реакцией Иво, подошедшего к зеркалу.       — Никогда ничего подобного не рисовал себе.       — Норм?       Он мягко улыбается.       — Очень красиво.       — Точно не наругают?       — Это, конечно, не по регламенту, — соглашается он, приближаясь к Лу и аккуратно приобнимая её за талию, — но кто посмеет?       Лу привстаёт на носочки и целует его в губы — так, чтобы не смазать свой грим. Отстраняется, когда чувствует, куда ползут чужие руки, быстро собирает всё в косметичку и ретируется, напоследок хитро подмигнув Иво. Она собирается томить его, как самую вкусную пасту на сковородке, пока он не потеряет терпение. Тогда Лу подумает — секса в страшных костюмах у неё ещё не было.       Здание, в котором проводится вечер, выглядит так же, как и сотня других в Центре. Лу замечает у входа соответствующие украшения: тыквы, — настоящие, пахнущие не синтетикой, а свежим разрезом овоща — летучие мыши, паутина и страшная кукла, приветственно качающаяся из стороны в сторону. Громкий голос из динамика рявкает что-то, стоит им переступить порог, и Лу дёргается, сжимая зубы, чтобы не взвизгнуть. Смачно матерится себе под нос, вызывая у Иво улыбку. В голову мгновенно отдаёт болью. Иво замечает, как она морщится, и едва уловимо касается виска, проталкивая сгусток тепла под кору головного мозга. Лу облегчённо выдыхает и перехватывает его ладонь, прижимаясь губами к костяшкам. Маттиас предпочёл добираться сам — сказал, что, если получится, перехватит Йонаса. Видимо, до тусовки на руках собрался его нести. Лу мысленно отмахивается от этого вздора — да и не её это дело.       Свет внутри приглушён до приятного полумрака. Сливки общества, завидев Иво, привычно стекаются поздороваться, выказать уважение и расположение, поинтересоваться о незначительных вещах или первыми занять голову главы Инквизиции насущными вопросами. Судя по лицу Иво, политику он обсуждать хочет в последнюю очередь, но роль свою играет исправно. По ощущениям, не изменилось ничего. Лу вспоминает первый выход в свет на день рождения к Юналу, цепляется мыслью за приём у Сарду, сравнивая свои ощущения и обстановку, и гулко сглатывает, когда тихая навязчивая мысль бьёт по затылку.       убийца       Лу судорожно выдыхает и дёргает головой, ища взглядом Кея. Он находится сбоку, засовывающим в рот канапешку, украшенную съедобным пауком.       — Сарду здесь?       Кей сразу понимает, к чему вопрос. Вытирает ладони о салфетку и касается рук Лу, сжимая холодные, мокрые от пота пальцы. Скрадывает дрожь. Назойливая мысль, пробирающаяся по синапсисам к гипофизу и лобной доле, остывает — Лу буквально ощущает, как что-то горячее перестаёт пульсировать у неё в висках. Кей склоняет голову набок, ласково заглядывает Лу в глаза. Она отвечает усталой улыбкой.       — Эмпатик.       Кей отпускает её, но не отходит. Лу приятно его тепло рядом.       — Сарду нет. Как я понял, там был расклад типа либо она, либо мы.       — Блядь. Кей, я…       — Всё ок. Не думай об этом сейчас, ладно? Просто расслабься и веселись. Вышло как вышло. — Кей мягко касается её щеки, чистой от грима, легонько гладит, продолжая успокаивать пси. Дурацкая, приевшаяся мысль, но Лу всё ещё — и всегда — рада, что не пристрелила его тогда в переулке. Сколько веков назад это было? Кажется, будто в прошлой жизни. — Ты не монстр, Лу. А как извиниться, придумаем.       Лу ему благодарно улыбается и приобнимает, пока Иво всё ещё занят какой-то дамой почтенного возраста с огромной чёрной молью на голове. Спустя несколько минут они продолжают движение по залу. Светлую макушку Йонаса Лу замечает издалека. Его пригласили как почётного гостя, уважаемого врача — приглашали долго и со скрипом, но Лу чутка промяла, и Йонас нехотя согласился. Иво, публично наградив его от имени Инквизиции и Церкви Единства за спасение жизни Лу и прочие немаловажные заслуги перед Нью-Пари в области медицины, фактически вывел в свет под лупу, где Йонаса теперь разглядывали со всех сторон и мешали беспрепятственно работать в ночные смены в Термитнике. Он тогда рвал и метал, но Лу поняла, что это — очень изящная месть Иво Мартена за ложь, грубость и молчание длиною в год. Приглашение местью уже не было — скорее, попыткой выразить уважение. Йонас порыв не оценил, но всё-таки пришёл — как он сказал Лу, на праздник центральных нужно хотя бы разок поглядеть.       — Привет. Костюмчик — бомба!       Йонас кривится, засовывая руки в карманы.       — Ага. Этот, — кивает вбок, на стоящего рядом, абсолютно довольного Маттиаса, — сказал, что то, что я выбрал, туфта полная, и мы, блядь, бегом мотались в магазин, лишь бы удовлетворить его дохлого эстета.       — Йонас хотел спросить, — с нажимом отзывается Матт, — не пропустили ли мы ничего интересного?       — Если ты о смертях и крови, то нет. Позориться тоже ещё никто не пробовал.       Иво подходит к ним бесшумно. Протягивает ладонь Йонасу, ребром параллельно к полу. Он смотрит на этот жест со смесью недоумения и неприязни, но руку в итоге пожимает. Иво удовлетворённо отступает к Лу.       — И чё тут делать?       — В основном люди просто общаются, месье Бэр. Иногда всплывают религиозные и политические темы, но, подозреваю, зачастую это сопряжено с моим к говорящим приближением. Вас обязательно захотят спросить о работе, учёбе и моральной составляющей того выбора, который вы ранее сделали. — Иво без лишних эмоций держит голову ровно, вытянув ладони в перчатках по швам. — Отвечать необязательно. Большинство из таких вопросов — провокации. Чтобы получить удовольствие от праздника, лучше их избегать.       Йонас переводит взгляд с Иво на Лу, иронично вздёргивает бровь, задавая немой вопрос. Лу знает, о чём он думает: можно ли ему сейчас сказать что-нибудь нелестное в ответ на непрошенные наставления или будет лучше, если он заткнёт язык в жопу. Лучше для всех них и мирового баланса в целом. Лу медленно кивает.       — Хорошо, месье Мартен. Вас понял. Что-то кроме разговоров?       — Локальные конкурсы, игры. Можете попробовать выловить яблоко из чана с водой или вырезать тыкву. Вон та дама гадает, если вам такое интересно. Этот зал арендован, поэтому над нами уже другая организация. Насколько я помню, подотельные апартаменты. В случае…       — Ясно-ясно, я догнал.       Йонас безразлично пожимает плечами, явно не выглядя заинтересованным, и поворачивается к Маттиасу. Общаются они без слов, а спустя мгновение, откланявшись, уходят вглубь зала, медленно прохаживаясь и рассматривая декорации. Маттиас берёт его под локоть почти сразу, и они прилипают друг к другу плечами, судя по выражению лиц, перекидываясь чем-то иронично-ядовитым.       — Твой друг по-прежнему не жалует меня.       Лу ухмыляется, касаясь предплечья Иво. Он мягко обхватывает её локоть.       — А ты хочешь ему понравиться?       — Нет, — Иво качает головой и хмурится; Лу догадывается, что он вспоминает ту их стычку в период, когда она валялась в годовом отрубе, — неприязнь обоюдна, но я знаю, что это может быть дискомфортным для тебя. Не хочу, чтобы тебе приходилось выбирать или разводить нас.       Лу мягко гладит Иво по скуле, и он перехватывает её руку, чтобы отпечататься поцелуем на сердцевине ладони. Прокладывает дорожку прикосновений до запястья, заставляя Лу едва заметно вздрогнуть. Она аккуратно отстраняется, вызывая у Иво недоумённый взгляд.       — Лу, что ты задумала?       — Ничего страшного, уверяю. Увидишь. Ты же хочешь посмотреть?       — Лу…       Она смешливо хмыкает.       — Глянь, вон та советница явно хочет всего тебя целиком на ближайшие полчаса. Иди, отдайся.       — А формулировки-то какие…       Лу мягко подпихивает его в плечо и наблюдает, как он вежливо кивает даме, заводя с ней светский диалог, наполненный формальными любезностями и политикой между строк. Кей сменяет Лу, предлагая ей пройтись и посмотреть на местные достопримечательности. Яблоко из чана Лу вылавливать не решается, — грим потечёт, и придётся с шеи и губ всё стереть — а вот тыкву вырезает. Это на удивление сложнее, чем она предполагала: толстая кожура поддаётся нехотя, нож с трудом входит в мякоть, но пахнет вкусно. Лу периодически оглядывается, наблюдая за Маттом и Йонасом, курсирующими по кругу. Думает, как так вышло, что они спелись? Ладно она с Иво — оба не отличаются образцовой моралью, но Йонас со своим «я врач, Лу, я лечу людей, жизни им спасаю»? Противоположности, очевидно, притягиваются. Впрочем, движение мятежников, в котором они и познакомились, поимело железобетонные принципы Йонаса грубо и без смазки.       Лу выигрывает билет на сладость за лучшую вырезанную тыкву, забирает себе корзинку каких-то ярких и, судя по обёртке, невероятно дорогих пирожных, отдавая их новой секретарше Иво на хранение. Слышит голос Маттиаса сбоку, улавливая повышенный тон. Заводится с полуоборота, чтоб его.       — Скажете ему подобное ещё раз, и я вырву вам язык, затолкаю в глотку и буду наблюдать, как вы задыхаетесь, умирая в мучительной агонии и страхе. — Маттиас делает шаг вперёд, нависая над какой-то женщиной, смотрит на неё с чёткой готовностью осуществить озвученное. Йонас, поджавший губы, вздыхает. Лу к ним подходит незаметно, не желая вмешиваться, но с целью проконтролировать возможное повышение градуса в зале.       — Вам следовало бы поучиться манерам прежде, чем посещать мероприятия в обществе приличных людей, месье Вуд. — Женщина морщится, неприязненно искривляя нижнюю губу. — Возможно, вас слишком рано выпустили из лаборатории? Или вовсе ошибочно.       А вот это уже дерзко. Лу ошарашено распахивает глаза — никто из них, даже имея подобные претензии к Матту, не решается их озвучить: проблем и без этого хватает. Розовые, красиво очерченные губы растягиваются в ухмылке — Лу мысленно представляет, как по ним стекает кровь этой дамочки, и гулко сглатывает.       — Обязательно, мадемуазель… как вас там? У меня будет много времени выучить этикет, пока я буду ломать вам пальцы и вырывать ногти, один за другим. Ваши вопли станут приятным музыкальным сопровождением. А когда я возьмусь за зубы, вы сами расскажете мне всё про манеры, пока не лишитесь возможности говорить. Кстати, я упоминал, что не дам вам потерять сознание? Знаете, как страшно умирать от болевого шока? Медленно, трясясь от ужаса и истекая холодным пóтом с кровью. А я знаю. Вы будете молить о том, чтобы я вас прикончил. — Маттиас наклоняется к ней так, чтобы слышала только она и господь бог их, Единый, шепчет на пониженном тоне с отчётливым рычанием в конце слов: — Пошла вон, мразь.       Взгляд мадемуазель стекленеет. Она молча, безропотно разворачивается и уходит в другой конец зала. Садится на пуфик и расчёсывает руки. Лу хмурится.       — Класс. Такими темпами я никаких полезных знакомств среди чистых не заведу.       Маттиас раздражённо дёргает плечом, но к Йонасу поворачивается уже без прежней кровожадности во взгляде.       — Хотел спустить ей это с рук? Не знал, что тебе нравятся унижения.       — Матт. — Он не находит, что ответить, — или не хочет капать ядом Маттиасу в уши — хотя Лу уверена, что уж Йонас всегда знает, как и что ответить, чтобы захотелось влепить ему смачную пощечину и послать в пешее эротическое. — Иди, блядь, подыши.       Они расходятся, раздражённо сверкнув глазами, и Лу аккуратно забирает Йонаса, желая сменить вектор его внимания на что-нибудь веселое и непринуждённое. Иво тоже бывает невыносим, она знает — и понимает. В такие моменты легче разойтись на десять минут, чем на год. Лу сменяет Кея на посту, давая ему развлечься. Кей суётся в шатёр к гадалке, о чём-то мило с ней болтает и протягивает ладонь, слушая, как она затирает ему всякие небылицы. Иво, освободившись от очередных политических обсуждений и разговоров о будущем Нью-Пари, подходит к Лу, молча касаясь её руки. Она замечает, что перчатки он при этом всегда снимает. Хочет ощущать её кожу? Лу знакомо это желание. Она заводит с ним ничего не значащий разговор, рассказывает, как трудно было вырезать тыкву, как бы между прочим проглаживая китель от значка Инквизиции до ремня брюк, ощущающегося под тканью. Взгляд Иво темнеет. Лу ему мило улыбается, сжимая бок, прощупывая рёбра. Уже знает, что сделает, когда официальная часть подойдёт к концу и можно будет расслабиться. Тихо смеётся над шуткой Иво и открывает рот, чтобы поддержать ответной, как вдруг замирает.       — Лу?       Она не отвечает. Смотрит в никуда, не шевелясь. Иво хмурится. Оборачивается, замечая, что дело не в Лу. Все вокруг замерли. Негромкая музыка слышится отчётливо, когда гул голосов разом стихает. Это похоже на кадр из доштормового фильма, когда какой-нибудь супергерой останавливал время. Иво смотрел такие, но здесь супергеройством не пахнет. Он оглядывает весь зал, пока не находит причину странного поведения людей. Маттиас стоит на балконе и не выглядит сосредоточенным даже на долю. Сколько здесь людей — пятьдесят, семьдесят? Мелочь для него, несущественная погрешность в точных расчётах. Одно его желание, — неозвученное, незаметно внедрённое в мозг — и они все упадут замертво, забыв как дышать. Иво молча складывает руки на груди, прожигая его взглядом. Маттиас хищно ухмыляется. Поднимает ладонь, прижимая большой палец костяшкой к среднему. Склоняет голову набок — играется. Иво не нужна демонстрация силы, он прекрасно осведомлён о том, с кем имеет дело. Единственная константа, с которой нужно считаться. Равный. Маттиас весело хмыкает. Щелчок оглушает.       — Я бы пошутила, что ту тыкву можно использовать в качестве секс-игрушки, но ты не оценишь.       Иво поворачивается обратно к Лу, потеряв мысль. Она вопросительно приподнимает бровь.       — Что? Реально плохая шутка? Прости, я…       — Нет-нет, всё в порядке. Продолжай.       Лу мнётся пару мгновений, заглядывая Иво в глаза, но он успевает вернуть себе безмятежность прежде, чем она о чём-то догадается и станет допытывать. Сердце неприятно колотится в груди. Балкон пуст.       Несколько часов пролетают незаметно, но к моменту, как за окном темнеет, Лу становится скучно. Иво смотрит на неё часто и подолгу, гладит взглядом костюм, едва прикрывающий тело, и забавную шляпу, любуется походкой, осанкой и что он там ещё в ней любит. Лу приятно его внимание. Маттиас с рекомендацией попал в точку. Лу периодически, проходя мимо Иво, проводит ладонью по его спине, задерживается касанием на воротнике кителя, чувствуя лёгкую тоску по длинным волосам, разок даже шлёпает его по заднице — естественно, так, чтобы никто не увидел. Порча имиджа Приора Инквизиции ей ни к чему. В очередной раз, когда Лу приближается, якобы следуя за ним по залу, Иво хватает её за руку и прижимается губами к уху, щекоча дыханием чувствительную кожу.       — Я всерьёз задумываюсь о комнатах наверху.       Лу изгибает бровь, выразительно смотря на его пальцы, стискивающие запястье. Иво, тяжело вздохнув, отпускает Лу.       — У меня есть идея получше. Помнишь, ты говорил, что хотел посмотреть, впишусь ли я в твой мир?       Он мгновенно кивает. Прекрасная память.       — Трахался когда-нибудь в туалетах или подсобках?       — Нет.       Лу ухмыляется. Кивает на дверь в углу зала, скрытую за длинной фиолетовой шторой. Иво хмурится.       — Придётся просить ключ у администратора. И объяснять, зачем мне туда понадобилось.       Лу снисходительно кивает и, коснувшись руки Иво, подмигивает ему.       — Уверена, ты справишься.       Она оставляет его посреди зала одного с ненавязчивым наблюдением Кея и шагает к столу, заставленному всякой всячиной. Приподнимает толстую чёрную свечу, читая состав на этикетке: чистый парафин, парочка эфирных масел, пищевой краситель. Температура плавления от сорока до шестидесяти. Пойдёт. Лу просит у секретарши, не спрашивающей лишнего, зажигалку, забирает свечу вместе с блюдцем и оглядывает зал — Иво нет, но дверь в подсобку слегка приоткрыта. Ей даже интересно, как он обосновал необходимость ключа.       Маленькая комнатка освещена светильником на стене. Иво, оперевшись бёдрами на стол, стоит в молчаливом ожидании. Когда Лу закрывает за собой дверь, и он видит свечу в её руке, чёрные глаза загораются золотым блеском. Лу ставит блюдце со свечой на полку рядом со столом, поджигает фитиль и поворачивается к Иво. Мягко проводит ладонью по кителю, касается обнажённой шеи, угла челюсти и зарывается, наконец, пальцами в короткие волосы, оттягивая у корней. Иво недовольно выдыхает, но голову послушно откидывает, позволяя горячим губам припасть к кадыку.       — Руки.       — Лу…       — Слушайся, — твёрдо говорит она, хватая его за челюсть и заглядывая в подёрнутые поволокой возбуждения глаза, — или разговоры о политике интересуют тебя больше?       Иво молчаливо качает головой и заводит руки за спину, более не касаясь её тела. Пуговицы, спрятанные под супатной застёжкой, вылезают из петель одна за другой, открывая доступ к строгой рубашке. Лу обнажает его плечи, разглядывая белую кожу и пару маленьких родинок у ключиц, прижимается к ним губами, слыша над ухом тихий выдох. Китель с рубашкой складывает на угол стола — аккуратно, чтобы Иво не мучился перфекционизмом, пока она тут пытается его трахнуть. Он едва заметно поводит голыми плечами, и Лу сцеловывает крохотные мурашки с мышц под плечами и сгибов локтей. Иво пытается поймать её губы, вовлечь в поцелуй — Лу не позволяет, чуть отстраняясь каждый раз, как он подаётся вперёд.       — На колени.       Грудь Иво надувается глубоким вдохом. Они меняются местами: Лу садится на стол, разводя ноги, а Иво опускается на колени, подползая к ней ближе. Огонёк свечи колышется от потока воздуха, когда Лу снимает её с блюдца.       — Вытяни руку.       Иво поднимает на неё взгляд — чёрный, жадный — и складывает ладонь на бедро, изнанкой кверху. Лу заносит свечу над сгибом локтя, поднимает на значительное расстояние и наклоняет, позволяя расплавленному воску стечь на кожу. Иво вздрагивает, глубокий вдох рвётся на несколько громких кусков.       — Как?       — Умеренно. Можешь ближе.       — Если будет больно…       — Скажу.       — Хорошо.       Лу разводит колени шире, кивает на промежность. Иво прижимается губами к голой полоске на животе, лижет косую мышцу и проступающий пресс, задирает подол платья, обнажая бёдра и резинки чулок с тянущимися к поясу подтяжками. Выцеловывает внутреннюю часть бёдер, скользя влажными губами по сухожилиям, уходящим к паху, под бельё. Лу закусывает губу, наблюдая за ним с той же жадностью, с которой он весь вечер смотрел на неё. Жажда, желание обладать. Только её, только для неё. Она заносит свечу над его спиной и капает воском на ровную полосу выступающих позвонков, заставляя Иво вновь вздрогнуть и выдохнуть громче. Он жмурится лишь на секунду, замирает у её белья. Вытягивает шею, прижимаясь носом к промежности, гладит снизу вверх, слегка надавливая. Лу ставит ногу на полку, упираясь каблуком в поцарапанную окантовку, откидывается спиной на стену — стол этот, видать, для каких-то особых блюд или нужд, раз такой узкий и длинный. Иво вдруг лижет её сквозь бельё — рука Лу вздрагивает, капли горячего воска падают на спину, стекая до поясницы, и Иво тихо, сквозь зубы мычит, продолжая вылизывать её и покусывать кожу бёдер близ паха. Лу неосознанно подмахивает тазом, прижимается к его рту, чувствуя, как бельё намокает от его слюны и смазки. Иво не касается её ног, хотя она замечает, как подрагивают узкие ладони, руки, вытянутые вдоль тела. Покорный, готовый стоять перед ней на коленях и слушаться, отдающий контроль так легко, доверяющий. Лу мысленно усмехается — усмешка эта прерывается неожиданным стоном, когда Иво слегка прикусывает половые губы, так и не сняв с неё бессмысленные тряпки. Капли воска чёрными кляксами застывают на коже, скатываются по лопаткам и напряжённым мышцам, вызывают мурашки. Лу касается загривка Иво свободной рукой, ощутимо царапает, сжимая пряди в кулаке, надавливает на затылок, заставляя прижаться ртом к её промежности, и наклоняет свечу. Чувствует клитором вибрацию от его дрожи и заглушенного стона. Он поднимает на неё взгляд, и Лу нежно гладит его по скуле, не заботясь о гриме.       — Можно?       — Что?       — Раздеть тебя.       Лу нарочито-безразлично пожимает плечами.       — Хочешь?       — Да.       — Ты знаешь, что для этого нужно сделать.       Иво переставляет колени — возбуждение упирается в ширинку брюк, неприятно давит, заставляя расставлять ноги шире, искать удобную позу. Горячая чёрная капля шлёпается ему на плечо — Иво сглатывает стон.       — Пожалуйста.       — Пожалуйста что?       — Можно я тебя раздену? Хочу вылизать тебя, Лу.       Она кивает. Иво размыкает застёжки белья на боках и аккуратно складывает его поверх кителя, слизав прозрачную ниточку смазки. Лу отвлечённо думает, что это хорошо — ей ещё домой идти, а без трусов в этом платье не походишь. Ну то есть походишь, конечно, но…       — Блядь.       — Я?       Лу дёргается, ощущая горячий язык на промежности. Иво ухмыляется, слизывая всю влагу с таким аппетитом, что Лу самой становится интересно, какая она на вкус.       — И ты блядь, и вообще. Не болтай.       Иво разводит пальцами кожу, проходится языком между половыми губами, задевая клитор, и Лу стукается затылком о стену, смахивая дурацкую шляпу к остальным вещам и зажмуриваясь. Мышцы бёдер сокращаются, пальцы на ногах, спрятанные в дорогие ботинки, поджимаются. Лу шумно выдыхает и дёргает свечой чуть менее осторожно — чёрный воск обжигает нежную кожу, стекая по бокам на рёбра, очерчивает лопатки и косточку на загривке, течёт к пояснице, заставляя Иво неосторожно громко выдыхать и прятать стоны в Лу. Не то чтобы кто-то может их услышать, — музыка в зале достаточно громкая вместе с шумом голосов, да и подсобкой никто особо не интересуется, — но сама мысль о том, что все знают, чем они здесь занимаются, вызывает у Лу какую-то особо приятную волну покалывающего возбуждения, обжигающего низ живота. Иво берёт резвый темп, замедляется, когда слышит, как дыхание Лу учащается, и она хочет сожрать его за это нахуй. Контроль в её руках хоть и полный, но эфемерный. Он знает, как ей нравится, знает, как заставить её не просто дрожать — трястись и течь, головой и телом. Лу наклоняет свечу. Иво что-то неразборчиво шипит, наверняка ругаясь — у Лу так сильно шумит кровь в ушах, что она едва слышит его. Это плохо. Нужно громче.       — Отклонись.       Иво, лизнув клитор, нехотя отстраняется и отклоняет корпус. Расплавленный воск капает ему на грудь, покрывая мышцы и бледные соски, стекая к рёбрам. Иво выдыхает отчётливый стон, закусывает губу почти до крови, сглатывая ещё один, смотрит на неё с жаждой, каким-то нечеловеческим желанием и благодарностью. Немой просьбой о большем.       — Как же ты кайфуешь от боли. И никто так и не знает, что Приор Инквизиции любит ползать на коленях и умолять.       Иво пристыжено роняет голову на грудь. Качается обратно, слизывая капли смазки, лезет языком внутрь, заставляя Лу громко охнуть, втягивает клитор в рот, мягко посасывая, и она вновь теряется в поволоке удовольствия, следя лишь за тем, чтобы не капать долго в одну точку. Спина Иво испещрена чёрными полосами воска, кожа под ними слегка красноватая. Он перестаёт сдерживаться в стонах, когда ощущения переходят черту, тонет в боли и последующем кайфе, ёрзая коленями по полу. Не касается себя, — разрешения не было — но очень хочет. Лу осоловело ухмыляется.       — Ты так хорош на коленях и с полным слюной ртом. Нравится?       Иво кивает, часто моргая. Тянется, чтобы ласково потереться о вытянутую ладонь Лу, ткнуться носом в сердцевину и благодарно поцеловать. Она наклоняет свечу, стряхивая расплавившийся воск ему на кожу, и зубы впиваются в подъём большого пальца с тяжёлым стоном. Лу капает ещё — и ещё, пока не слышит протяжный скулёж. Можно кончить уже от этого, но Лу держится как может, жадно наблюдает за каждой его реакцией, слушает каждый звук, слетающий с обкусанных губ. Чуть подумав, двигает ногу и упирается мыском ботинка Иво в пах. Надавливает, смотря в глаза. Он мычит, сомкнув рот, складывает голову ей на бедро, упираясь лбом в тазовую кость. Его пальцы, дрогнув, сжимаются в кулаки, но прикосновений не следует.       — Умница. Хочу кончить тебе в рот.       По разведённым плечам пробегает судорога. Иво качает головой влево, прижимается ртом к её промежности, скользит языком от перемычки до лобка, слизывая смазку, глотая вместе с обильной слюной. Возвращается к быстрому темпу, и Лу отпускает себя. Несколько капель воска, оплавив верхушку свечи, скатываются ей на пальцы. Дрожь Иво, частая и крупная, ощущается на коже, в стонах и рваных выдохах, в движениях языка, сбивающихся с ритма, когда воск обжигает ему голые участки кожи. Лу хочет укусить его за рёбра, испачканные в чёрных подтёках. Она запрокидывает голову, чувствует, как под животом сжимается горячим и тянущим, но, бегло подумав, возвращает взгляд к лицу Иво. Смотрит, как он обхватывает губами кожу, лижет покрасневший клитор и прикусывает напряжённое сухожилие в сгибе бедра. Лу вплетает пальцы ему в волосы, больно сжимает, получая в награду абсолютно бесстыдный стон, давит ботинком на пах, поглаживая член подошвой. Наблюдает, как Иво встряхивает, ведёт от обилия ощущений, и давит на затылок, не позволяя отстраниться. Оргазм бьёт тело колючей судорогой. Иво, подмахнув бёдрами, стонет с Лу в унисон, сглатывая всё, что натекает ему в рот. Она моргает — раз, два — и с удивлением ощущает, что член под ботинком обмякает.       — Я не разрешала, Иво.       Он прячет глаза, прижимается губами к её коленке, едва держась в вертикальном положении. Лу протягивает руку к его дрожащим плечам, смахивает каплю испарины.       — Знаешь, что бывает за самовольничество?       — Прости, — тихо шелестит где-то у неё в ногах. Лу качает головой.       — Нет.       Влажные от слюны губы спускаются поцелуями к её щиколотке и прижимаются к ботинку.       — Прости, пожалуйста.       — Поднимайся.       Иво встаёт с колен, резко оказываясь выше и шире Лу, разминает затёкшие ноги, коротко оглядывая себя в зеркало, прибитое кем-то к стене. Аккуратно складывает Лу её бельё на колени и накидывает рубашку на тело, облитое воском. Лу хмурится.       — А снимать…       — Ножом. Потом кремом. Поехали домой? Я хочу тебя ещё четыре раза.       Лу ухмыляется.       — Как тебе со спермой в трусах?       — Мне и так стыдно, не подначивай. Поехали.       Лу надевает трусы обратно, чувствуя, что ей, в общем-то, тоже не вау как комфортно в мокром белье, и ощущает, как под сердцем теплеет это лёгкое «поехали домой». Она берёт Иво за руку, сплетает пальцы, потушив свечу, и выходит из подсобки, прячась от мигающего света — и всего мира — за его плечом.

***

      Маттиас облокачивается на перила, пихает курящего Йонаса бедром, улыбчиво сощуриваясь. Йонас взмахивает ладонью с сигаретой.       — Что?       — Здесь становится скучно.       — Будто до этого не было.       Маттиас ухмыляется. На мгновение замирает, взвешивая все за и против насчёт идеи, пришедшей в голову. Йонас ему близок — ближе, чем бог, забравшийся под рубашку, чем прикосновение матери, давно выветрившееся с кожи. Маттиас видит, как фестивальный билет улетает из его рук, истлевая на прохладном ветру. Пришло время отпустить прошлое — и довериться будущему. Открыть сердце и позволить разбить его, а затем склеить. Вдохнуть. Выдохнуть. Зажить, перестав выживать.       — Есть одно место…       Йонас заинтересованно вздёргивает бровь, отщёлкивая бычок в урну.       — Надеюсь, не кладбище.       — Ха-ха, нет, но было бы романтично, согласись?       Йонас морщится.       — Мне не пятнадцать.       Маттиас ловит какое-то косвенное дежавю за хвост и ухмыляется. Они едут на окраину Центра в приятном молчании. Йонас оглядывается по сторонам, пока Матт, взяв его за руку, помогает переступить кучи строительного мусора и ошмётков некогда целого здания. Длинная лестница, уходящая вверх, осыпается бетонной крошкой. Йонас опасливо заглядывает в дыру между пролётами, всем своим видом выражая крайнее сомнение в подобной затее. Маттиас только хмыкает. Они доходят до нужного этажа — Матт не помнит цифру, но почему-то знает, что именно здесь нужно остановиться. Столько лет прошло, а почти ничего не изменилось — всё стало лишь более обветшалым и серым.       — Ты привёл меня на заброшку? — Йонас старается поднимать ноги, чтобы не разносить пыль; Маттиас думает, что не так уж её тут и много: дыры в окнах обеспечивают регулярное проветривание. — Думаешь, мне типа тринадцать?       — Мне было тринадцать, когда я оказался здесь.       Вдоль коридора протягивается ряд комнат. Уцелевшие двери едва держатся на ржавых петлях. Маттиас шагает по серому бетону и изъеденному молью ковру, не отмахиваясь от воспоминаний, но и не позволяя им ухватиться за эмоции. Как давно это было? Больше десяти лет назад. Маттиас сворачивает налево, и Йонас, смешно чихнув, идёт следом. В зале с высокими потолками сохранились покосившиеся на шурупах картины, тёмные шторы, продырявленные насекомыми или временем, металлический каркас кровати, пара стульев и чёрный рояль, укрытый толстым слоем пыли. Маттиас смотрит на развороченный шкаф, вспоминая, как прятался в нём, когда слышал шаги, заглядывает за штору — там всё ещё лежит пустая пластиковая бутылка. Он отсчитывает три шага влево от входной двери, затем два вправо, бьёт каблуком ботинка по половице и достаёт пожелтевшую серебряную цепочку с подвеской в виде странного символа. Уже не помнит его значение, но помнит, почему оставил. Йонас замирает у стены, не решаясь бродить по комнате, и чешет нос.       — Раньше, когда мне было два или три года, здесь была гостиница. Вполне сносная, — Маттиас кивает на резной канделябр, стоящий на крышке рояля. — Хозяин любил старину, но мало кто из чистых разделял его увлечения. Гостиница пришла в упадок, мужик обанкротился, и она закрылась, когда мне было лет десять. Я оказался здесь позже, но всё выглядело примерно так же, как и сейчас. Разве что было чуть чище, да.       Маттиас стряхивает пыль с уцелевшего стула и садится на середину зала, медленно осматривая каждый уголок. Здесь, в щелях между стенами, под плинтусами и в шорохе штор, хранятся его воспоминания — одни из любимых. Пришло время отпустить их.       — Я сбежал из дома. Ну, если лабораторные застенки можно было назвать таковыми. За неделю до этого Жан-Франсуа убил наших родителей. Никто из родившихся после нас с Алексом детей, достигнув пяти лет, не проявил никаких способностей. Дед был в бешенстве. Сказал маме, что она бесполезна, если не может произвести на свет что-то экстраординарное, и избавился от неё как от мусора. Мы все были просто инструментами. — Маттиас говорит негромко, ровно, без дрожи в голосе. Погружается в транс — особое место, где нет боли и прочих эмоций, где он может наблюдать за собственной судьбой со стороны и не чувствовать горечи. — Он дал нам попрощаться с родителями — пустил к трупам. Я не плакал, Алекс — да. Потом была кремация. Я нажимал на кнопку с телом матери, Алекс — отца. Мелких не было, их вечно куда-то прятали, хотя мы с Алексом старались к ним пробиваться и держаться вместе. Но я сбежал не поэтому.       Йонас отрывается от стены, подходит бесшумной тенью. Маттиас следит за ним, пока он не исчезает за спиной. Возвращает взгляд на кривую картину, позволяя Йонасу зайти со слепой зоны. Чувствует мягкие прикосновения, спускающиеся с загривка к пояснице. По коже бегут мелкие мурашки, Маттиас протяжно выдыхает, сощуриваясь. Под прозрачной рубашкой Йонас, сняв с него пиджак, видит то, что Маттиас прятал полжизни. Длинные рваные шрамы, исполосовавшие спину. Прощай, бикини.       — Я не читаю твои мысли, Йонас, говори со мной.       За спиной слышится удивлённый вздох.       — Почему?       — У меня нет разрешения.       — Оно тебе правда нужно?       Маттиас пожимает плечами.       — При определённом настроении. Меркурий в Венере, все дела.       Йонас усмехается и, положив ладонь ему на лопатку, наклоняется, чтобы чмокнуть в копну русых кудрей. Из-за спины не уходит. Маттиасу комфортно и так.       — Я назвал его монстром и моральным уродом. Психопатом, каким он и был. Убить собственную дочь, Йонас? — Маттиас поджимает губы, мягко встряхивая головой — и нежные пальцы возвращаются на макушку. — Когда он закончил с «воспитанием», сказал, чтобы я посмотрел на себя в зеркало.       — И что ты увидел?       — Морального урода и монстра. Посчитал, сколько людей умерло, пока я учился обращаться с телепатией. Скольких убил. Для деда они все были расходным материалом: шлюхи из Термитника, бомжи, неугодные чиновники, несчастные со слетевшим генетическим кодом. — Маттиас откидывается на спинку стула, слыша предупредительный скрип, и смотрит на Йонаса снизу вверх в перевёрнутом виде. — Алекс всегда был сильнее меня. К тринадцати у меня всё ещё была слабая четвёртая ступень, у него давно вторая. Жан-Франсуа вечно сокрушался насчёт того, что у матери генетического материала хватило только на первого. Я считался не младшим братом, а меньшим — ничтожным, незначительным. У меня был тик до девятнадцати и я хромал на левую ногу. Всё психологическое.       Йонас проглаживает полоску кожи на лбу, не скрытую отросшими кудрями. Маттиас ловит его руку, подносит к губам, отпечатываясь поцелуем на запястье с татуировкой пси.       — Я сбежал сюда после того, как температура спала. Он не присылал хилеров, только штатного врача. Хотел, чтобы наказание запомнилось подольше. У меня случился нервный срыв, и я решил, что лучше сдохнуть в открытом мире, чем всю жизнь быть рядом с ним. Я боялся. В тринадцать ты ещё ребёнок. Я прятался здесь несколько дней без еды, с одной лишь бутылкой воды, которую растягивал как мог. Мысль выйти отсюда доводила меня до ужаса всего за пару секунд. А потом за мной пришёл Алекс. Дед поручил ему найти меня и привести обратно.       Маттиас замолкает. В голове возникают чуть смазанные картинки, но воспоминания по-прежнему живы. Йонас выходит из-за спины, показываясь сбоку, останавливается перед Маттиасом, касаясь его колена своим.       — И что, он забрал тебя?       — Дай руку.       Маттиас протягивает ладонь, Йонас, чуть подумав, нахмурившись, вкладывает свою, и его голову заполняют чужие картинки, чужая боль и чувство бессилия.       — Маттиас — выродок. — Звучный, рычащий голос звенит сталью, искренней ненавистью. Александр не понимает, как в одном человеке может уместиться такое её количество. — Мы не разговариваем с выродками, не пытаемся договориться или изменить, мы стираем их с лица земли, Алекс! Я даю тебе шанс помочь мне избавиться от этого червя.       — Если ты и правда думаешь, что я предам родного брата ради тебя…       Зелёные глаза, сверкнув яростью, в миг оказываются ближе. В руках, сомкнувшихся на грудках, ещё много силы и жизни. Алекс не видит ничего, кроме тёмной радужки и зрачка. Картинка лица стирается. Слова долетают с задержкой, словно через толщу воды.       — Либо ты остаёшься под моей протекцией, либо подыхаешь вместе с ним. Выбирай, сын.       Холодную землю укрывает тонкий слой снега. Алекс переступает через кусок обвалившейся крыши, поднимая голову кверху. Снежинка падает ему на нос, с ресницы стекает растопленная капля. Он поднимается по лестнице, стараясь не запачкать ботинки пылью. Слышит знакомое с детства сознание ещё снизу, а ближе к нужному этажу слышит тихие шаги, скрип, сопение. Алекс без труда проникает к брату в голову. Шепчет ласковое: «выходи». Останавливается перед шкафом, складывая руки на груди. Дверь со скрипом распахивается, больно ударяя его по ботинку.       — Я знаю, зачем ты пришёл!       Невысокий, костлявый, угловатый. Осунувшееся лицо, впалые щёки, дрожь в пальцах. Алекс вздыхает.       — Пошёл на хуй! Я не вернусь туда, Алекс, не вернусь, слышишь?! Пусть он сдохнет в одиночестве, сгниёт в этой ёбаной лаборатории. — Маттиас, выдохшись, заваливается набок. Голод его подкосил. Алекс подставляет ладонь, но он опирается на ручку шкафа и терпит приступ тошноты и головокружения. — И ты вместе с ним.       Алекс хватает его за шкирку и вытаскивает из шкафа, сажая на стул. Обходит комнату по кругу, стискивая зубы, не смотрит на Маттиаса, сжавшегося до точки в пространстве. Он не плачет. Алексу хочется зарыдать.       — Наша семья разрушена, мы разрушены, но всё, что тебе нужно — что нам всегда было нужно — это семья, Матт. Мы поклялись быть вместе, что бы ни случилось, ты помнишь? Ещё до того, как Жан-Франсуа лишился последних зачатков человечности, до страха, гнева и паранойи, которые превратили тебя в то, что я едва могу назвать своим братом. А ты сбежал, один? Променял доверие на страх, а теперь желаешь мне смерти?       У Маттиаса дрожит нижняя губа. Тонкие пальцы вцепляются в подлокотники. Он отводит глаза — такие же яркие, зелёные — в пол и минуту дёргается от тика.       — Вы все стыдитесь меня! Считаете ничтожеством.       — Я люблю тебя.       — Учитывая, что ты наблюдал за тем, как он унижал меня? Смешно.       У Алекса собирается негодование где-то под рёбрами. Он никогда не имел права плакать — старше, сильнее, тот, кто должен защищать, к кому всегда обращаются, как к самому взрослому и разумному. Маттиас считал, что ему доставалось больше только потому, что издевательства над ним выставлялись напоказ.       — Неправда. Я делаю всё, чтобы защитить тебя.       — Защитить меня? — Маттиас вскидывается, саркастично усмехаясь. Смотрит так ядовито и запуганно, что у Алекса сжимается сердце. — Ты стоял и смотрел, как он бил меня, пока я не потерял сознание!       — Враньё! Я никогда не смотрел, как ты страдаешь! Я был рядом, и он бил меня и издевался без капли милосердия, пока я умолял его остановиться и не трогать тебя! Я всегда был рядом и всегда буду, а ты сбежал, молча, оставив меня одного.       Маттиас пристыжено опускает голову и шмыгает носом. Все эти ссоры Алексу противны. Столько боли и несправедливости вокруг — у него нет сил бодаться с тем, кого он считает самым близким человеком в этой жизни. Маттиаса сворачивает болезненной судорогой.       — Зачем ты пришёл? — тихо шелестит он, держась за живот. Маленький, беззащитный. Без детства, родителей и любви. Алекс отдал бы свою жизнь взамен на счастье и безопасность для него. — Он приказал тебе найти меня, да?       — Нам нужно бежать.       — Что?       — Прочти больше, Матт! — Александр хватает его за руку, вкладывает в голову образы воспоминаний: как он получил пощечину за то, что сказал, что всегда будет выбирать только брата, как под страхом смерти был отправлен на его поиски, зная, что не приведёт родного человека к виселице. — И не вздумай больше сомневаться во мне, ясно? Не смей. Держи.       Алекс кидает ему бутылку воды в руки, наблюдает, как он жадно пьёт, стирая капли с подбородка. Вкладывает в руки пакетик с детским питанием, поднимая его на ноги. Дать что-то существеннее — и у него случится заворот кишок, а Алекс не хилер.       — Я хочу убить его, — вдруг шепчет Маттиас. Алекс останавливается на пороге, замечая, как в его тусклых от голода глазах загорается кровожадный огонёк. Этот блеск ему знаком.       — Убьём, — кивает Алекс и дёргает застывшего брата на себя, — но не сейчас. У нас мало времени. Ноги переставляй, Матт!       Йонас промаргивается. Смотрит на него с какой-то смесью из сожаления, ужаса и человеческого сочувствия. Маттиас не отпускает его руки, мягко поглаживая подъём большого пальца.       — И вы сбежали?       — Да. Несколько лет бродяжничали, не оставались на одном месте. Алекс работал, я тоже пытался помогать хоть чем-то. Потом вернулись.       — Почему?       — У нас был план. Дед старел, а мирового господства хотел. Ему пришлось научиться подлизывать и просить. Мы выросли, стали сильнее него, перестали бояться. Бояться стал он. Недолго — пока Мартена не припахал.       — В плане?       — Ну, знаешь, у него же есть что-то вроде ментального щита против нас. — Маттиас закусывает губу, медленно моргая. — Точнее, меня. В общем, он этот щит раздавать может, как вай-фай. Правда, не очень удобно — дистанционно-то не работает. Не будет же инквизитор-дознаватель всегда рядом ошиваться. Мы были в плюсе. Но как это бывает: ты вырастаешь, а страх остаётся где-то глубоко внутри. Можно сколь угодно делать вид, что тебе похуй, но бессмысленно отрицать очевидное. Я всегда был в ужасе, когда он орал, просто старался не показывать ему это. Чтобы нос не задирал. Я хотел быть сильнее.       Йонас мягко освобождает руку, чтобы коснуться подбородка Маттиаса и поднять его голову. Заглядывает в глаза, не пытаясь понять, чьё отражение там видит, чей гнев и чью ненависть. Смотрит, думая, как человек, переживший столько дерьма, может оставаться человеком. Как монстр, сидящий на изнанке этих чёрных зрачков, может не сжирать всю душу целиком. Маттиас ласково потирается о его ладонь щекой.       — Ты сильный.       Он усмехается.       — Алекс всегда говорил то же самое. «Ты же телепат, Маттиас, ты сильнее всех в этом мире!». Но я чувствую себя слабым. — Маттиас отстраняется от гладящей его руки, будто одно его присутствие может запятнать эти пальцы. — И бессмысленным.       Йонас недовольно поджимает губы. Матт думает, что это нормально — он бы тоже так отреагировал, скажи Йонас подобную чушь про себя, но чужие пальцы вдруг хватают запястье и, вытащив пуговицу из прорези в манжете, закатывают рукав. Йонас смотрит на длинный шрам молча, и Маттиас пытается найти в его взгляде отторжение, отвращение, неприязнь. Находит сожаление. Йонас наклоняется, чтобы прижаться губами к началу полосы, почти достающей до основания ладони, разделяющей татуировку пси на две половины. Он ничего не спрашивает, но Маттиасу всё равно хочется оправдаться. Быть в его глазах лучше и сильнее.       — Я потерял вас с Лу и вновь остался один. Я ненавижу оставаться один.       Йонас кивает. Выпрямляется, проводя кончиками пальцев по шраму, копирующему рисунок вены.       — Кто тебя спас?       — Никто, — Маттиас слабо улыбается, но Йонас не оценивает этот жест по достоинству, как и не удовлетворяется ответом. — Страх. Я боялся умереть, хотя желал.       Йонас глубоко вздыхает. Подходит ещё ближе, заставляя Матта задрать голову кверху, кладёт руки ему на плечи, поглаживая светлую кожу над воротником рубашки.       — Ты знаешь, что, если бы мы вернулись в тот момент, я бы послал тебя ещё раз?       — Знаю.       — А что люблю тебя, знаешь?       Матт улыбчиво кивает.       — Но я не хочу, чтобы ты вершил самосуд.       Маттиас отводит взгляд, утыкаясь лбом Йонасу в живот, обхватывает его за талию, прижимая к себе. Антураж для ласк неподходящий, но Маттиасу всё равно. Теперь он берёт от жизни всё и требует больше — в качестве компенсации за всё то дерьмо, оставившее на нём след.       — Иногда голоса в голове сильнее меня.       — И что они шепчут тебе сейчас?       — Ничего. Мне хорошо с тобой. Мозг отключается.       Йонас важно кивает.       — Это химическая реакция. Дофамин повышается, в кровь попадет адреналин и норадреналин, и вот ты уже с потными ладошками и полным обожания взглядом смотришь на меня так, будто хочешь сожрать.       — Заткнись, Йонас, — Матт беззлобно бурчит это ему в живот, чем вызывает улыбку. — Иначе правда сожру.       Йонас запускает пальцы ему в волосы, сжимает кудри и оттягивает, заглядывая в глаза с бессовестной ухмылкой на губах. Маттиас хочет его поцеловать.       — О чём ты? У тебя кишка тонка даже ударить меня в ответ. Сожрёт он, ага.       Маттиас моргает — раз, два — и улавливает этот тон. Йонас любит нарываться. Говорить что-нибудь раздражающее, пихать в плечо или дёргать за волосы, подначивать и подкалывать, пока Маттиас не вскипает — а уж он отличительным терпением точно не обладает. Странно это, правда. Не тут же… Йонас за последние полчаса чихнул раз пять. Думает, что Матт дотерпит до дома — любой из их двух квартир? Верит в него больше, чем Матт в себя. Он ухмыляется пришедшей в голову мысли. Смотрит на Йонаса с хитрым прищуром, позволяя увидеть в потемневших глазах опасный блеск, и подхватывает его на руки, сцепляя ладони под задницей. Несёт к стене без картин, грубо впечатывает спиной, успевая лишь придержать за затылок, и с довольством наблюдает, как на светлую макушку сыпется пыль.       — Не смей, — Йонас забавно морщится и чихает три раза подряд, — трахать меня здесь. Маттиас!       Матт жмётся к нему, притираясь колючей щекой к оголённой шее, скользит губами по напряжённому сухожилию, прикусывая у основания. Йонас шумно выдыхает, вновь чихая.       — Сука.       — Сам нарвался.       — На поцелуй! Я хотел нарваться на поцелуй!       Маттиас звонко смеётся, перехватывая его одной рукой. Запускает вторую под одежду, задирает рванину из тряпок, сшитых наподобие футболки, к слёту ключиц, спускается поцелуями по груди докуда достаёт, прикусывает розовый сосок. Йонас упирается ему ладонями в плечи, трогательно вздрагивая. Он не раз видел, как Йонас занимается сексом с другими — технично, без лишних ласк, отточенные фрикции, определённое количество толчков, ни секундой больше, никакого языка во рту. Маттиас поднимает голову — и горячий язык оказывается у него во рту так быстро и с такой жаждой, будто Йонас провёл в аскезе ближайшие полжизни. Он тёплый, всегда тёплый, с горячим животом и цепкими руками, закруглёнными плечами, усыпанными родинками, и венами по рукам, которые Маттиас любит иногда шалости ради прикусывать. Во рту горчит слабый привкус крови — боль на губе ощущается отголоском в левой половине челюсти.       — Я хочу тебя, Йонас, — шёпот касается его уха, заставляет едва заметно покраснеть, обжигает чувствительную кожу. Пальцы на плечах сжимаются сильнее.       — Как?       Маттиас высовывает язык и широко, мокро лижет его ухо, целуя в ямку под мочкой.       — Хочу касаться тебя везде, чувствовать каждой клеточкой живого, — рык слетает с губ подобно раскату грома, он жмётся ещё ближе, надеясь слиться с Йонасом в одно целое и перестать различать где чьё тело, — хочу освежевать тебя языком, залезть в обнажённую душу и высосать её.       Йонас вцепляется Матту в волосы, больно сжимает, но не оттягивает от себя. Зубы смыкаются на шее, и сверху слышится приглушённый стон. Запах сырости и старой пыли смешивается с парфюмом Йонаса.       — Я хочу сделать тебе больно, откусить кусок и попробовать твою кровь на вкус, хочу залезть тебе под кожу, в кости, и застрять ошмётками между рёбер. Слышать, как ты стонешь и кричишь. Видеть, как закатываются твои красивые глаза.       Йонас судорожно выдыхает, открывает рот, но Маттиас перехватывает его, слегка подбрасывая, и у него не получается произнести возникшую в голове мысль. На груди, в полосе между рёбер, блестит слюна. Маттиас жадно ухмыляется, притираясь к нему бедром, чувствует его возбуждение, подкармливая своё. На лице Йонаса слишком много эмоций, чтобы выделить какую-то одну и содрать её вместе с кожей.       — Я хочу проникнуть тебе в голову, вглубь сознания, и слушать мысли, идеи, всё, что появляется там, и сжирать их одну за другой, пока ты не останешься совершенно пустым. Хочу сжать твоё горло и смотреть, как ты синеешь, задыхаясь в моих руках. Сломать тебя, подчинить, гоняться за тобой, пока ты не выдохнешься, и убить, закопав глубоко под землёй.       Йонас скользит пальцами по челюсти, почти не касаясь кожи, ловит зрительный контакт, облизав покрасневшие губы. Встрёпанный, возбуждённый, немного испуганный и жаждущий. Маттиас хочет проглотить его и чувствовать, как его сердце переваривается в желудке всю оставшуюся жизнь.       — Это безумие, — рвано выдыхает Йонас.       Маттиас кусает его за плечо, слизывая каплю крови с губ, и улыбается — широко, абсолютно сумасшедше.       — Не отворачивайся.       Испещрённый временем рояль жалобно скрипит, когда Маттиас кладёт на крышку Йонаса и нависает, заглядывая ему в лицо. Стаскивает верх от хэллоуинского костюма, который сам же выбирал, швыряет куда-то за спину, не заботясь о чистоте. Йонас задаёт какие-то глупые вопросы по типу «как я домой-то поеду?», но Матт прижимается губами к его рту, заставляя замолчать. Вслепую нашаривает пуговицу на рваных джинсах, спускает их вместе с бельём — показательно кидает на стул, а не на пол, удовлетворяя волнение Йонаса. Белая кожа раскрашивается укусами и засосами, жадной страстью, жаждой обладать и иметь до исступления всего, по частям, кусками, изнутри и снаружи. Йонас тянет его за волосы, раззадоривая злость, поднимающуюся из глубины души, обнажает монстра, раскидываясь перед ним полностью безоружным, и Маттиас берёт то, что ему положено. Лижет подтянутый живот, задевает чужие шрамы — свидетельства безвозмездной помощи, отличного навыка и долга. Пулевые, ожоги, рваные полосы от ножей. Йонас тихо мычит, не размыкая губ. Наблюдает за Маттом не отрываясь, вцепляется ему в плечо, руки, волосы, тянет к себе, надавив на затылок, скрадывая ещё один поцелуй с губ. Держит зрительный контакт, когда Маттиас, выпрямившись, вытряхивает из глубокого кармана костюма маленький тюбик и презерватив. Насмешливо приподнимает бровь. Маттиас, незаинтересованный в подколке, пожимает плечами — его ответственность таскать всё это с собой. Усмешка стирается с губ, стоит прижать его за горло к роялю. Маттиас не надавливает, только держит — и это тоже смешно, учитывая его кровожадные желания.       — Я хочу тебя, — вторит Йонас, откинувшись на крышку рояля; зажимает нос, сдерживая чих, но взгляд не отводит, — всего. Хочу забрать твою боль.       Маттиас замирает, подхватив его ногу под коленом, так и не коснувшись губами голого бедра. Смотрит проницательно, с прицелом в чёрных зрачках, готовый выпустить пулю из невидимого дула. Умертвить из страха, из отчаяния. Маттиас зажмуривается. Ласково гладит нежную кожу под коленом, слушая отголоски самого интимного признания, которое он когда-либо слышал. Йонас всё-таки чихает.       — Бери, — Маттиас наклоняется к нему, прижимаясь одеждой к оголённой коже, сгорая от контраста; прихватывает зубами кожу под челюстью, горячим выдохом находя покрасневшее ухо. — Я принадлежу тебе. Весь, без остатка.       Руки давят на член, спрятанный за ширинкой брюк. Йонас тянет собачку молнии вниз, приподнимаясь с рояля, бегло касается уздечки под крупной головкой, и Маттиас прикусывает губу, сдерживая низкий стон. Резинка сжимает у основания. Йонас заносит бутылёк смазки над его членом и сдавливает, наблюдая, как прозрачные вязкие капли стекают по выпуклым венам к яйцам и впитываются в ткань брюк. Облизывается. Маттиас толкает его обратно на рояль, лишь бы не видеть этого — ещё он не спускал за минуту, ага. Йонас прогибается в пояснице под треск рояля, цепляется за руку Маттиаса так крепко, будто собирается оторвать, запрокидывает голову, смазывая пыль волосами, и Матт видит, как его глаза закатываются от удовольствия. Мягко толкается, входя глубже, и Йонас мычит, сжав зубы.       — Можно я?..       Шёпот обжигает ухо и кожу на скуле. Йонас расслабляется, прижатый к роялю тяжёлым телом, открывает осоловевшие глаза, неизменно находя кудри Маттиаса и путаясь в них подрагивающими пальцами.       — Давай.       Телепатия заползает Йонасу в мозг, течёт вместе с кровью, разглядывая взрывающиеся синапсы, считывает мысли, впитывает образы. Маттиас упирается ладонью в крышку рояля, склоняясь над ним, жмурится, выскабливая каждую потаённую мысль из уголков сознания, обнажает окончательно — Йонасу ничего не спрятать, не утаить. Его нога подгибается в колене, упираясь в окантовку рояля, и Маттиас толкается, заставляя его сжаться, дёрнуться, качнув бёдрами в ответ. Он пахнет чем-то сладковатым и пылью, сексом и сыростью, испариной, стекающей по шее в черноту почти стёртого с поверхности лака, впитывающейся в трещины дерева, навсегда остающейся воспоминанием. Маттиас находит чистый от следов участок кожи на шее и помечает его — зубами, втянутым в рот терпким вкусом. Солоноватость пота раззадоривает.       — Ты так красиво прогибаешься, — рыком по чувствительному уху, желанием в самый мозг, — хочу сломать тебя пополам и слушать, как хрустят твои позвонки, слизывать капающую с них кровь. Это безумие?       — Ты сумасшедший, — Йонас дёргает его к себе за волосы, обдаёт горячим дыханием губы, — и мой. Двигайся, сука.       Маттиас качает бёдрами, ловит темп, которого желает Йонас, читает это в разрозненных, обрывочных мыслях, наблюдая, как его подкидывает на скрипучем рояле. Зубы блуждают по телу, сокрытые нежностью губ, оставляют знаки принадлежности, метки обладания, подписанные кровью, крохотными каплями стекающей по рёбрам. Йонас морщится и царапает ему спину в попытке нашарить полюбившийся загривок пальцами, сжать, сдавив под ушами, подтянуть к лицу, заглянуть в блестящие жаждой зелёные глаза.       — Больно, — шипит он, насаживаясь на член, пускает глубже в себя, желая большего, сильнее и быстрее, теряясь в обилии ощущений, — сука, больно, придурок.       Маттиас зализывает укус, хищно ухмыляясь. У них уже был секс — и не раз. С каждым новым Маттиас проверяет границы дозволенного: сколько сможет Йонас и что разрешит себе он сам. Молоточки в голове стучат навязчивыми мыслями. Матт выбрасывает их в разбитое окно вместе с мучающим по ночам прошлым и вовлекает Йонаса в поцелуй. Ножка рояля, хрустнув, ломается. Громоздкая конструкция кренится набок, громко ударившись о пол. Какофония звуков из расстроенных струн заставляет поморщиться. Йонас падает ему в руки, едва успевая ухватиться за плечи, и Маттиас вновь поднимает его, прижимая к стене. Замечает след от его тела в очертаниях пыли, улыбаясь. Слева грохается картина, выпадая из сгнившей рамы. Маттиас не слышит свиста ветра за окном — он слушает только стоны Йонаса, его быстрые мысли, молчаливые приказы, считывая, подстраиваясь, меняя угол проникновения. Морщится от боли, когда Йонас расцарапывает ему спину поверх шрамов от кнута, принимая каждое прикосновение с ненасытной жаждой. Нет ни единого способа стать ещё ближе, вплавиться Йонасу в кожу, пролезть под мышцы и осесть на горячих венах, но Маттиас хочет — так сильно хочет, что в висках пульсирует острым и болезненным. Белая кожа блестит от пота, кое-где смешиваясь с кровью, оставляя по телу розовато-красные разводы. Маттиасу хочется вылизать всего Йонаса, залезть ему в голову и поцеловать мысли, твердящие ему о голодном, жаждущем, покорно-внимающим и ядовито-сладком. Рубашку пачкает предэякулят — Маттиас жмётся к нему ближе, позволяя тереться членом о ткань и пуговицы с каждым новым толчком. Руки дрожат от напряжения и веса его тела, кудри мокнут от испарины, сворачиваясь в крупные завитки. Йонас мотает головой, распахивая глаза, — едва заметные частички пыли медленно падают с его волос, пропадая в складках одежды и трещинах в полу.       — Я скоро…       — Знаю. Хочешь…       — Одновременно.       — Хорошо. — Маттиас ухмыляется, сжимая его задницу в ладонях, разводит ягодицы, толкаясь глубже, и грудь Йонаса сдувается от резкого стона. — Держись крепче, любовь.       Маттиас насаживает его на себя, чувствуя, как член сжимает изнутри, стискивает зубы, держась за мысли Йонаса, отслеживая момент, когда его грань будет достигнута и пройдена — вдавливает его в стену, освобождая одну руку, вытирает ладонь о рубашку и обхватывает пальцами под головкой. Мягко трёт уздечку, слыша, как Йонас протяжно, жалобно скулит, сбиваясь с дыхания. Голова пухнет от его мыслей. Стимуляции оказывается слишком много, Маттиас держится за поток его сознания, не отслеживая, когда из уголков глаз начинает сочиться кровь. Йонас вскрикивает — эхо разлетается по старому помещению, заползает в трещины между бетонными блоками, застревая там вместе с остальными воспоминаниями. Маттиас цепляется зубами за его дрожащее плечо, толкается ещё раз — глубоко, рвано — и замирает. Сглатывает кровь, не разбирая где чья. Держит двумя руками, чувствуя, что вес у тела стал больше. Поднимает голову к Йонасу, не находя его взгляда. Искусанная грудь едва заметно вздымается, потяжелевшая голова падает Маттиасу на плечо, и он понимает, что Йонас отрубился. Пытается отдышаться, ругая за себя за то, что не вылез из его башки, когда надо было. Красивые, горячие мысли застывают в памяти, цветут между нервами. Маттиас аккуратно берёт Йонаса на руки, прижимая голову к груди, садится с ним на стул и смотрит в потолок, смаргивая кровь от перенапряжения. Одно дорогое сердцу воспоминание заменяется другим, и это хорошо — с прошлым пора прощаться. Маттиас опускает голову, смотрит на медленно приходящего в себя Йонаса с нежностью и лаской, гладит его по щеке, думая, где оставил свой телефон: в кармане, или на рояле, или на покосившейся полке для книг. Нужно вызвать такси — и ехать домой.