Убить Приора

Первый человек Адам стал душею живущею, а последний Адам есть дух животворящий. Первый человек — из земли, перстный; второй человек — Господь с неба.

(1Кор.15,47)

      С козырька кафешки падают крупные капли. Маттиас прищуривается, делает следующий шаг шире, чтобы поскорее уйти от тающего снега, ледяной водой попадающего на волосы и за шиворот. От влажности они вьются ещё сильнее. Маттиас встряхивает головой, выдыхая задержанный в лёгких дым, оглядывается по сторонам, с каждым новым движением чувствуя усиливающуюся дрожь. Вокруг снуют люди, не замечая его. Солнце, возвращая себе силы, греет бледные щёки. Маттиас обхватывает полными карминовыми губами мундштук, слыша, как бурлит в резервуаре курительная жидкость, и останавливается у фонаря, запрокинув голову. Дым вылетает изо рта и рассеивается на ветру. Идти туда совсем не обязательно. Никто не убьёт его, если он откажется. Да, это вызовет трудности, и Йонас наверняка будет злиться, как в прошлый раз и в позапрошлый, но не откажется же он от него из-за этого? Глупости какие-то. Жидкость бурлит вновь. Маттиас сжимает кулаки, глуша желание ударить ими по рёбрам. Лучше себя сейчас не трогать, особенно рёбра — Йонас так постарался, что эти полукруглые следы на коже можно использовать вместо снимка у стоматолога. Дурак. Идёшь? крошка любовь       Маттиас вытаскивает телефон из кармана и читает короткое сообщение, привалившись плечом к фонарному столбу.

Иду. Контролировать меня будешь? вы

Буду. В прошлые два раза ты обосрался и свинтил жрать пирожные, а деньги платить пришлось. крошка любовь       Маттиас закатывает глаза, заставляя себя отлипнуть от столба и сделать шаг вперёд. Один, ещё один. Он ненавидит врачей. Йонас — исключение, и всё равно Матт старается лишний раз в больницу не соваться. Воспоминания будут свежи всегда — это он знает точно.

Не твои же деньги.

вы

Я немецкий еврей, что ты мне заливаешь? Никакой финансовой грамотности. Заходим в магазин, я покупаю мясо и яйца, ты? Чипсы с колой. Знаешь, почему? крошка любовь

Почему?

вы

Вот сходи и узнаешь. крошка любовь       Маттиас вновь закатывает глаза, почти вгрызаясь в пластиковый мундштук, ускоряет шаг всем на зло — себе в первую очередь. Телефон в ладони опять вибрирует. Ничего не бойся. Я с тобой. Ты справишься, и тебе станет лучше. Напиши, как закончишь, и я приеду за тобой. крошка любовь

Приедешь? ;)

вы

Да-да, на своей новой модной тачке, которую мне купил мой охуенно богатый бойфренд. Скинул Лу фотку, она пошутила, что лучший минетчик в Нью-Пари найден. крошка любовь       Губы сами расплываются в улыбке. Маттиас замирает, бездумно пялясь в телефон и представляя, с какой гордостью Йонас делал фотку своего подарка.

Вхвх, она права. Ладно, я пришёл. Стою на пороге, честно. Показать?

вы

Нет, я верю тебе. Но если я через полтора часа найду тебя в ближайшей кофейне, пойдёшь пешком. В свою квартиру. крошка любовь       Маттиас отправляет Йонасу рыдающий стикер и прячет телефон в карман. Каждая новая ступенька даётся тяжелее предыдущей. Кнопка лифта заедает. Кто-то перехватывает его на середине бизнес-высотки. Всё в этом мире даёт Маттиасу мгновение на то, чтобы убежать. Он хочет убежать, но он так устал это делать. Сначала Жан-Франсуа, теперь остаточные страхи. Да и Йонас расстроится, а его огорчать хочется меньше всего. Его красивое печальное лицо Маттиасу всегда хочется поцеловать, но Йонас не даётся, когда зол — уходит на балкон или пройтись, оставляя Маттиаса в пустой коробке из четырёх стен, сотканных из тревоги.       Лифт поднимает его на пятый этаж. Судя по внутреннему убранству, владелец тяготеет к ушедшему вместе со Штормом стилю прошлых веков, но Матт видит провода, тянущиеся под плинтусами, и камеры по углам. Дрожь из пальцев перекочёвывает в желудок, и он прижимает руку ко рту, ощущая тошнотворный толчок в глотке. Психическое довлеет над физическим, как глупо. Он может заставить сотню людей воткнуть нож в сердце, но не в состоянии уговорить себя постучать в нужную дверь. Глубокий вдох, два резких выдоха — так учил Йонас. Пальцы вцепляются в наличник, Маттиас жмурится до белых мушек перед глазами. Одёргивает одежду, вытирает пот с ладоней об штаны, поправляет кучу висюлек на шее и заносит кулак над дверью. Стук выходит одиночным и едва слышным, но по ту сторону всё равно мгновенно звучат глухие шаги.       — Здравствуйте, месье Вуд. Я очень рада, что вы пришли. Проходите.       Она наверняка замечает, как его потряхивает. Маттиас пытается мысленно вразумить себя и нацепить на лицо равнодушную маску, но выходит это из рук вон плохо. Он терпеть не может, когда чужие люди видят его слабости. Чувствует себя маленьким и абсолютно голым перед этой женщиной.       — Чай, кофе?       Маттиас вздрагивает от вопроса, прозвучавшего после долгих секунд тишины. Кресло, в которое он успел сесть, глотает его целиком, и Матт надеется просочиться сквозь швы и выбраться наружу с ветром из приоткрытого окна.       — Чай. Чёрный или красный, ложку сахара, разбавьте холодной водой, пожалуйста.       Сбоку от него, на столике, возникает горячая чашка. Женщина садится в кресло напротив, слегка улыбаясь. Пытается расположить, Маттиас в курсе.       — Меня зовут Ева Кáссегрен. Похоже, вы испытываете некоторые негативные чувства. Они связаны с вашим нахождением здесь?       Маттиас молча кивает. Оглядывается по сторонам, благодаря того незнакомого владельца бизнес-центра за его вкус — отсутствие типичной «больничной» отделки хорошо сказывается на попытках успокоиться. Он просто пришёл попить чай и поболтать с приятной дамой, можно представить, что они в кафе. Да, надо будет потом показать Йонасу то пирожное, он закачается…       — Месье Вуд?       Маттиас поднимает на неё взгляд, понимая, как крепко сжимает подлокотники кресла. Откуда-то из глубины чёрного сердца поднимается кровожадное желание приложить мадемуазель Кассегрен об столик с чашкой чая и посмотреть, как острая каёмка рассечёт её лицо на две кривые половины, а кипяток обожжёт тёмные глаза. Маттиас едва заметно морщится, провожая навязчивую мысль подальше из головы. Он к ним привык. Монстр внутри — это то, с чем ему приходится ежедневно бороться, и иногда всё самое ужасное, мерзкое и смердящее кровью, что в нём есть, выигрывает, но не сегодня.       Не сегодня.       — Могу я звать вас по имени?       — Конечно.       — Благодарю, Ева. Я должен быть честен с вами, так?       Она кивает. Маттиас распрямляется в кресле, будто это может выиграть ему хотя бы внешней силы и уверенности, но он знает, что она видит его насквозь. Больше обычных врачей Маттиас ненавидит только тех, которые копаются в башке. Он чувствует себя атакованным, чувствует, что надо защищаться, и знает почему. Знает, почему покупает всякую дрянь в магазинах и не заботится о деньгах. Когда к горлу подступает двадцать восьмой год жизни, а после всего дерьма хочется казаться хоть немного адекватным, учишься анализировать себя сам.       — Ладно. Я бы не пришёл сюда, если бы не Йонас. Ну вы и так знаете, договаривался-то с вами он. Мне кажется, что я справляюсь, но у него…       — Другое мнение? — подхватывает Ева, когда молчание, вызванное тщательным подбором слов, затягивается.       — Да. Говорит, что схоронит себя от нервов раньше, чем я это сделаю с собой. Глупо. Я… не любитель врачей.       Ева слегка удивлённо приподнимает бровь, но через мгновение её аристократичное лицо озаряет тёплая улыбка.       — Йонас?       — Исключение. Зато знакомства, как видите, пригодились. — Маттиас беззвучно царапает подлокотник бархатного кресла, вдруг ухмыляясь. — Вы же знаете, кто я такой и что пережил?       Замечает, как она секунду колеблется.       — В общих чертах.       — Отлично. Давайте тогда вы мне дадите парочку обязательно работающих советов касательно того, как мне успокоить Йонаса, и мы мирно разойдёмся? Естественно, сессия будет оплачена полностью.       Ева прищуривается, сканируя его цепким взглядом. Молчит, отпивая из кружки. Маттиас отмечает приятные приглушённые тона зелёного, коричневого и серого в её кабинете. Жёлтая картина на стене выделяется ярким гармоничным пятном. В углу горит крохотная свечка, наполняя комнату свежевато-солёным ароматом.       — Маттиас, месье Бэр также передал мне о ваших попытках свести счёты с жизнью. Это, если мы бы действовали по всем правилам, попадает под ответственность психиатров и клиник, в которых занимаются суицидальными наклонностями. Вы здесь, потому что в остальном не демонстрируете признаков тяжёлой затяжной депрессии. — Она, до этого совершенно серьёзная, легко усмехается. — Хотя вы опасны и для себя, и для других. У вас есть привилегии, позволяющие вам решать, а не мириться с данностью, но вы в действительности полагаете, что всё дело в волнении вашего партнёра, а не в том, что его волнуете вы?       Крупные круглые серьги в её ушах покачиваются, когда она наклоняет голову. Маттиас, пытаясь собрать разрозненные мысли, бегающие по голове от «встать и молча уйти» до «убить её максимально болезненным способом», отвлечённо находит Еву Кассегрен красивой. Ей около тридцати на вид. Тёмные волосы, тёмные брови, аккуратные губы, выкрашенные бледно-вишнёвой помадой, небольшое вытянутое лицо, острые скулы и углы челюсти. Маттиас пытается затеряться среди деталей, сжимает и разжимает пальцы, чтобы успокоить себя. Губы трогает ироничная усмешка.       — Йонас придаёт этому слишком много значения.       — Чему именно: вашим суицидальным мыслям или вашей жизни в целом?       Под сердцем что-то неприятно укалывает. Маттиас сжимает зубы и отворачивается к окну.       — Я не хочу об этом говорить. И не хочу, чтобы вы меня жалели.       — Между жалостью и сочувствием есть разница, Маттиас.       — Плевать.       — Почему вы не хотите, чтобы вас жалели?       Он чувствует, как Ева, зацепившись за какую-то мелочь, находит путь внутрь, в этот непроглядный кошмар, куда даже он сам не лезет с попытками распутать перипетии собственных чувств. Ева посягает на что-то очень личное. Маттиас закидывает ногу на ногу и складывает руки на груди. Знает, что скован подписанным ранее договором: никаких пси, никакого насилия. Доверие, добровольность, добропорядочность. Ему очень хочется залезть к ней в голову и узнать, как он выглядит со стороны.       — Сильных не жалеют. Сильными восхищаются.       — Когда вас жалеют, вы чувствуете себя слабым?       — Слушайте, у меня нет желания болтать о своих травмах и ебанутом деде. Правда. Предлагаю ещё один договор: я прихожу к вам раз в неделю, мы пьём чай и смотрим какой-нибудь фильмец, а вы делаете вид, что у нас очень плодотворные сессии. Идёт?       Ева почти не меняется в лице, но он слышит негромкий вздох.       — Насколько мне известно, это третий — и, наконец-то, успешный — раз, когда вы предпринимаете попытку начать терапию. Что подтолкнуло вас к тому, чтобы всё-таки постучаться?       — Не хотел расстраивать Йонаса.       — Значит, его мнение важно для вас?       Маттиас молча кивает.       — Настолько, что вы готовы преодолеть очевидный страх перед терапией и врачами, — утвердительно продолжает она, но Маттиас всё равно кивает повторно. — Препарация собственных чувств и того подсознательного, что есть в нас, всегда даётся непросто, но у вас есть стимул сделать это. Если на данный момент вы не видите его в себе и своём благополучии, пусть он будет в Йонасе. Вы хотите быть лучше для него?       — Да.       — Вы очень заботливый партнёр, Маттиас. Учитывая те немногочисленные вводные, которые мне о вас известны, я нахожу это дуально удивительным, как и многие, полагаю. Не стану врать, что для людей, подобных мне, вы крайне интересный случай. — Ева стучит пальцами по колену, бегло осматривая Маттиаса. Он садится чуть более расслаблено, но руки с груди не убирает. — Вы правы: чтобы у нас получился диалог, вы должны быть честны со мной, как и я с вами. Я вижу вашу закрытость, поэтому начну первая: ваша терапия станет отличным кейсом в моей практике и резко повысит репутацию среди всего психиатрического сообщества.       Маттиас приподнимает бровь, смотря на неё с бóльшим интересом. Ева слегка улыбается, давая ему время пересмотреть позицию.       — Я не испытываю к вам жалости, но моё сочувствие может оказаться вам полезным.       — Каким образом?       — Вряд ли за всю жизнь вы имели много возможностей разделить свою ношу с кем-то, кто смог бы понять вас. Смог бы сказать, что вы ценны и важны, и ваши чувства — не чувства слабого человека, а, напротив, того, кто перенёс слишком много. Что вы вообще не должны были такое переносить. Это освобождает. Представьте, что однажды установки, заставляющие вас думать, что вы ничтожны и недостойны жизни, исчезнут. Однажды вам станет очень грустно отнимать свою жизнь и вы почувствуете, насколько это несправедливо. И когда вы больше не захотите делать это, вы станете свободным не только физически, но и наконец-то ментально. Тюрьма, сооружённая вами же, падёт.       Маттиас прикусывает язык, вновь смотря в окно. Есть вещи, о которых он не рассказывал даже Йонасу, потому что они кажутся слишком постыдными и позорными, чтобы произносить их вслух. Есть вещи, которые разъедают его изнутри, и единственный, кто знает о них — это Алекс, точнее, его самодельная могила, к которой Маттиас иногда приходит исповедаться. Правду о нём знают только мёртвые — те, что больше никогда не заговорят, не скажут, как он ничтожен и жалок.       — Пока мы с вами тут сидим, я уже дважды подумал о том, чтобы убить вас. В красках. Если ударить вас об этот столик, ни один хилер не сможет вытянуть это. Шрам на всю жизнь, и вы больше не будете такой красивой. — Ухмылка, растягивающаяся на его губах, больше похожа на кровожадный оскал. — А те щипцы для сахара отлично подойдут для того, чтобы распотрошить вас. Это всё раз и навсегда избавит вас от желания играть в добрую самаритянку.       Ева кивает — ровно, без лишних эмоций. Не выглядит испуганной.       — Привычка. Вы защищаетесь.       — Вы лезете в душу.       — Это моя работа. Вам приносит удовольствие убивать? Думать об этом?       Пауза, следующая за вопросом, оказывается долгой.       — Я не знаю.       — В вас много злости. Выплесните её.       — Вам не понравится.       — Не думайте о моих чувствах.       Маттиас забирает со столика кружку, отпивая чай. Распаковывает конфету, любезно поданную к нему.       — Если тюрьма падёт, много демонов вырвется наружу.       — Я так не думаю. Вы не держите в ней демонов. Вы держите в ней себя — того, которого считаете слабым. Вы или тот, кто говорил вам подобное. Порой чужой голос становится нашим внутренним критиком на протяжении всей жизни и сильно портит её качество. Вы можете изменить это.       Цветастая обёртка шуршит у Маттиаса в руках. Он откусывает, перегоняя кусок в левую часть рта, жуёт, растекаясь по креслу. Сладкое всегда расслабляет.       — Как?       — Расскажите мне о том, что вас мучает.       Стены отталкивают ироничный смешок, как сдувшийся мячик.       — Боюсь, для этого не хватит и десяти сессий.       — Зачастую терапия занимает много времени. Всё-таки то, что происходило с вами, заняло почти всю вашу жизнь.       — И что, — Маттиас дожёвывает, отшвыривая обёртку на столик, и не перестаёт ухмыляться, — мы будем сидеть здесь и каждый раз рыдать в три ручья от того, как херово мне жилось? Вы скажете, что я не заслужил всего этого, я использую ваш годовой запас платочков, и так раз за разом, пока что? Как вы можете изменить тот факт, что если бы меня не существовало, миру жилось бы куда лучше? Я эгоистичен в том, чтобы продолжать жить, и вы знаете это.       Ева поднимается с кресла, чтобы сделать себе новый чай. Приносит Маттиасу ещё конфет. Он довольно съедает одну за другой, запивая сладость подостывшим чаем, раз уж предлагают. Во всех её движениях видна грация и плавность. Маттиас думает, что воспитание у неё было прекрасным. Богатая семья? Вероятно. Образование, манеры… Ему такое было недоступно, пришлось всему учиться самостоятельно и в осознанном возрасте.       — Здоровый эгоизм поддерживает в нас жизнь. Мы не симбиотические существа, увы. Нам приходится принимать сложные решения, суть которых сводится к простому: «либо я, либо он», но тем не менее все мы тянемся к одному и тому же.       Маттиас обозначает вопрос приподнятым подбородком.       — Мы хотим быть любимыми и особенными для кого-то. Хотим, чтобы нас оберегали и защищали, чтобы о нас думали, даже если мы сделали что-то ужасное. Йонас думает о вас. Позвольте и мне подумать о вас.       Прохладные пальцы продолжают мелко дрожать, но Маттиас больше не обращает на это внимание. Сердце неприятно быстро стучит. Он откладывает очередной фантик, запивает прожёванное чаем и вытягивается в кресле. Молчаливо спрашивает, можно ли здесь курить, и Ева одобрительно кивает. Дым в лёгких немного успокаивает. Маттиас не хочет открывать кому-то душу. Ему вполне комфортно с тем, чтобы держать какую-то часть боли в себе, но он знает, хоть и не хочет признавать, что желание показать всем эту громадную ношу велико. Не знает зачем. Просто хочется. Дурацкая мысль о том, что, если он сделает это, люди станут относиться к нему по-другому. Если увидят, как ему плохо, перестанут смотреть с такой ненавистью. Маттиас знает, откуда у этого растут ноги. Ему никогда не было дела до этих слёз, этой боли, и Маттиас носится с ней по миру, пытаясь найти того, кого она впечатлит. Заставит пожалеть его.       Маттиас ненавидит жалость, но Йонаса он любит слишком сильно, чтобы иметь силы и желание противостоять. Думает, как чувствовал бы себя, если бы Йонас частил с шутками про смерть и всю эту дрянь. Херово, наверное. Маттиас морщится.       — И что мне вам рассказать?       — То, что вас волнует.       — Да много чего.       — Тогда начните с начала.       Ева изящно складывает руки на коленях и улыбается ему, добродушно и тепло, готовая слушать. Маттиас и не знает, когда именно это началось. Во время сотворения мира или сразу после первой беременности его матери? Или ещё раньше. Под веками щиплет. Он на мгновение закрывает глаза, собираясь с мыслями, а после обнимает чашку ладонями, погружаясь во мрак воспоминаний.

***

      Едва тёплое солнце касается бледных щёк. Русые кудри, поддетые ветром, рассыпаются по черепу, демонстрируя несколько седых волос и углубившиеся залысины. Портсигар щёлкает замочком, и сигарета оказывается в ровных белых зубах. Дым улетает в небо. Скоро должно немного потеплеть, но этого мало — всегда было мало, чтобы почувствовать себя лучше. Чтобы почувствовать хоть что-то.       Мысли в голове роятся бесконтрольно. Он замечает, как изредка между скупыми расчётами мелькает что-то печальное. Такое крошечное, что можно добавить это в погрешности, но сам факт присутствия эмоций удивляет и расстраивает одновременно. На кону слишком многое, чтобы поддаваться им. Путь наверх устлан размозжёнными черепами тех, кто уже никогда об этом не расскажет. В чём разница между ними и той, кто только готовится принести себя в жертву, даже не подозревая об этом? Эта точечная грусть? Он останавливается посреди дороги и приваливается к фонарному столбу плечом. Телефон горит синеватым, показывая несколько новых сообщений. Документы, соглашение о неразглашении, расписка. Нужна электронная подпись. В соседнем диалоге горит кроткое «если можешь, купи тот карамельный шоколад, пожалуйста». Новая затяжка не приносит успокоения, и само это состояние раздражает. Слишком долго его мариновали в низшем сане. Епископ — его путь в люди. Чем выше, тем лучше. Жертвы вторичны, политика всегда была кровавой. Разница лишь в том, что…       Разницы нет.       Она стоит у лестницы, спрятав одну ногу за другой. Под скулой заметно желтоватое пятно — почти сошедший синяк. На сухих, искусанных губах — слабая улыбка.       — Привет, пап.       Жан-Франсуа кидает орарь на вешалку и снимает ботинки.       — Привет, милая.       — Я приготовила ужин.       Он молча кивает и проходит на кухню. Судя по запаху, вышло вкусно. В животе разово урчит.       — Ты одна сегодня?       Авелин прилипает к кухонному гарнитуру, не решаясь подойти ближе.       — Тоби и Лора в центре. У них логопедические курсы.       Жан-Франсуа ставит небольшой пакет на стул и садится на соседний. Сервировать ужины Авелин умеет, как и многое другое. Её названые брат с сестрой ещё недостаточно взрослые и смышлёные для этого, хотя у него уже есть на них планы. Это обычная и очень уважаемая практика в церковных кругах — брать детей из детского дома в качестве подопечных. Все, начиная от аббатов, покровительствовали нескольким юнцам, приобщали к церковной культуре, творили из подкидышей достойных членов общества и верных соратников Церкви. Всё основное время они проводили в центре для подобных сирот, но периодически, в качестве поощрения и приобщения к ячейке семьи и семейным ценностям, они приезжали к своим покровителям домой и проводили с ними какое-то время, усваивая родительскую ролевую модель. Авелин, по документам так же ставшая сиротой, чаще остальных оставалась в доме Жана-Франсуа. Единственную родную дочь он баловал охотнее других — синяками, которые приходилось замазывать, и чем-то приятным, чтобы создать устойчивую зависимость. Иногда ему просто нравилось видеть её улыбку. Иногда он даже говорил с ней, как обычный папа, приобнимал, расчёсывал волосы, советовал, какое платье лучше, жалел после первого разбитого сердца. Она была маленькой, угловатой и неказистой. Ничтожной. Жалеть её было приятно.       Он достаёт из пакета три плитки шоколада и складывает на стол, поближе к ней. Глаза Авелин загораются, она дёргается, начиная движение, но не заканчивает его. Жан-Франсуа кивает на шоколад, подхватывая вилку.       — Бери. Не забудь поделиться с братом и сестрой.       Она улыбается, и от этого тоже становится приятно. Он чувствует себя щедрым и мудрым покровителем.       — Сядь, Авелин. Есть разговор.       Радостный блеск из её глаз испаряется моментально. На смену ему приходят дрожащие пальцы и учащённое дыхание. Это тоже приятно — та безграничная власть, которую он над ней имеет.       — Что случилось?       — Ничего страшного. Скажи мне, ты же любишь папочку?       Авелин моргает, отвечая не сразу. Жан-Франсуа замечает, как крепко она сжимает ткань домашних штанов.       — Конечно.       — Конечно что?       — Я люблю тебя, папа.       — Папочка.       Она сглатывает, вновь моргая. Повторяет тихо и осторожно.       — Папочка.       Жан-Франсуа удовлетворяется, прожёвывая ужин. На какие-то жалкие мгновения кухня погружается в тишину, треплющую нервы Авелин и насыщающую его.       — Недавно мне предложили повышение.       — Это прекрасно! Я очень рада за тебя.       Жан-Франсуа кивает, принимая её улыбку и радость, думая, насколько они искренни, учитывая, как трясутся её плечи. Её так легко вывести из равновесия, так легко заставить плакать или выть от боли, ему не нужно даже стараться. Одно его присутствие заставляет её быть покладистой.       — У повышения есть одно условие.       Тонкие пальцы стискивают штаны до побелевших костяшек. Она, сама того не осознавая, начинает раскачиваться взад-вперёд.       — Какое?       — Церковь, как ты знаешь, занимается генетической безопасностью. Чтобы эффективно защищать наших граждан от очевидной угрозы в лице псиоников, науке нужны точные данные, как работает пси-ген. — Жан-Франсуа откладывает вилку, закончив с ужином, и смачивает горло вишнёвым компотом. — Ты помнишь, что на тебе нет клейма только благодаря мне, не так ли? Если бы не я, твоя жизнь была бы абсолютно другой: с одиннадцати лет ты была бы заперта в интернате с кучей озлобленных отбросов и видела бы мир только во время экскурсий в Нью-Пари или побегов. Ты понимаешь, насколько тебе повезло, Ави?       Жан-Франсуа дожидается её кивка и продолжает:       — Все предыдущие анализы, которые ты сдавала, показали, что, помимо очевидных привилегий, дарованных мной, у тебя отличное здоровье. Таких, как ты, избирают для участия в одной из церковных программ. Это большая удача — быть частью всемирной истории, Авелин.       На её фарфоровом лице отражается целый спектр эмоций, которые он не совсем понимает, но ему это и не нужно. Спустя мгновение она вновь смотрит ему в глаза, хмурясь.       — Что за программа?       — Учёным, вот уже много лет трудящимся на благо людской популяции, едва не уничтоженной Штормом, интересно, что произойдёт с пси-геном, если скрестить двух псиоников.       — Но… псионики ведь нефертильны?       — Малофертильны, — сухо исправляет Жан-Франсуа, быстро уставая от такого длинного вступления. — Ты отличаешься от других псиоников.       — Почему?       — На то была воля Божья.       Ложь не ощущается никак. Жан-Франсуа допивает компот и отставляет стакан в сторону.       — Твоё участие в этой программе поможет моему рукоположению в сан епископа, а твоё имя войдёт в историю как имя одной из тех немногих, кому Единый даровал всепрощение вместо вечного клейма уродства на лице всего человечества.       Авелин вдыхает глубже, не притрагиваясь к раскрытой шоколадке. Он смотрит на неё, скорее, внимательно оглядывая, сканируя, чем просто наблюдая. Знает, что она всё равно не сможет отказать ему.       — Я не понимаю, пап. Ты… ты хочешь, чтобы меня скрестили с кем-то? Как это вообще? У меня заберут какие-то гены? Или органы?       На его губах появляется жёсткая, насмешливая улыбка.       — Какая же ты глупая, Ави. Под скрещиванием я имел в виду обычное сношение.       — С-секс?       — Медицинское сношение. С целью зачать ребёнка.       Авелин вскакивает со стула, отшатываясь к кухонному гарнитуру. Он только вздёргивает бровь в ответ на эту дурость. Под тяжёлым взглядом она возвращается на прежнее место, дрожа всем телом.       — Мне только исполнилось восемнадцать. Я не хочу, я… я ничего не знаю толком!       — Тебе и не нужно ничего знать, Авелин. Всё, что от тебя требуется — это раздвинуть ноги и выносить то, что из этого получится.       По её щекам начинают течь слёзы — как и всегда, когда она становится слишком эмоциональной. Жан-Франсуа не видит во всём этом особой проблемы. Слёзы и неприятные сопливые всхлипы его раздражают.       — Нет, папочка, пожалуйста, не надо! Я очень люблю тебя, но я не хочу рожать, не хочу… сношаться с кем-то. Мне хорошо так. Я буду послушной, обещаю. Только не отдавай меня туда, я прошу тебя!       Жан-Франсуа смотрит в её голубые глаза, так непохожие на его, и чувствует знакомую лёгкую грусть. Он не уверен, от чего: то ли от факта, что он действительно отдаёт её кому-то другому, то ли от сложностей, возникших в процессе этого скучного диалога. Жан-Франсуа теряет интерес почти сразу, но из-за стола не встаёт, молча наблюдая за истерикой Авелин и её попытками уговорить его на что-то. Её холодные дрожащие руки обвиваются вокруг его предплечья, и Жан-Франсуа вспоминает, как держал её когда-то, совсем крохотную, несмышлёную, на вот этих руках. Тогда она казалась ему лучше, приятнее. Вырастающие дети — самая печальная реальность для каждого родителя. В момент, когда они начинают препираться и впервые думают, что имеют своё мнение, непорочный образ ангела оказывается разрушен людскими грехами. В Авелин, даже близко не похожей на него, слишком много этих грехов. Слишком много бессмысленных слёз.       — Это не обсуждение. Я сообщаю тебе только потому, что люблю тебя, Ави. Прекрати рыдать. Ты слишком глупа, чтобы понять всю важность этой программы. Честь, которую тебе оказали — самое ценное и особенное, что у тебя когда-либо было из достижений. Возможно, когда-нибудь ты поймёшь это.       Он поднимается из-за стола, всем своим видом показывая, что разговор окончен, но Авелин бросается за ним вслед, ползёт на коленях, что-то жалко лепеча, плачет и хватает его за ногу. Жан-Франсуа небрежно отпинывает её, высвобождая щиколотку, и смотрит сверху вниз с крайней степенью презрения. Авелин встаёт с колен и вдруг кричит что-то злое и резкое ему в лицо. Эмоции, как много эмоций. Жан-Франсуа заводится с полуоборота, но сегодня он слишком устал, чтобы превращать это в настоящий акт воспитания. Щёку Авелин обжигает болезненная пощёчина. Она отшатывается, падая на пол, хватается за покрасневшее место и поднимает на него затравленный взгляд. Жан-Франсуа больше ничего не говорит ей. Ему уже давно наскучило возиться с ней.       Колеса шуршат гравием. Через тонированные окна солнце проникает нехотя, но ласково. Авелин практически не двигается. Её светлые вьющиеся волосы покачиваются на кочках вместе с машиной. Жан-Франсуа разглядывает её, замершую, заплаканную, выключенную из этого мира, сидя рядом на пассажирском, и думает, что она — лишь жалкие отголоски, отражение его величия, его красоты и силы. Девка, с которой он когда-то спутался по глупости, была без ума от него. Тогда, в восемнадцать, в этом теле было больше сил и жизни, но Жан-Франсуа не жалуется и сейчас — окончание четвёртого десятка имеет свои плюсы.       Когда машина останавливается у неприметного здания в Термитнике, Авелин вновь начинает плакать. Жан-Франсуа кидает ей пачку салфеток и выходит из салона. Прохладный воздух залезает под воротник куртки — невозможность носить рясу ради прикрытия его только радует. Авелин медленно плетётся следом, не поднимая глаз. Будто он на казнь её ведёт, право слово! Не такая уж это и большая трагедия — он даже не собирается как-то ограничивать её свободу. Дело за малым: одного отпрыска вполне достаточно, чтобы обеспечить ему повышение, а науке — ценный материал для экспериментов и наблюдений.       Они спускаются в подвальные этажи, сопровождаемые двумя широкими спецами, проходят несколько дверей и садятся в горизонтальный лифт. Он медленно, со скрипом везёт их по французским катакомбам, оставшимся после Шторма. Жан-Франсуа всегда ощущал себя здесь неуютно, но по-другому до лаборатории за Периметром не добраться. Можно, конечно, отправиться официально, но им не нужна запись об этом в журналах Корпуса. По прибытии их встречают несколько учёных и кардинал, говоривший с Жаном-Франсуа. Он передаёт Авелин в руки блюстителей науки, обещающих, что они присмотрят за ней, и отправляется на приятную беседу с кардиналом, курирующим эту программу. На экраны в их комнате выводятся небольшие двухкомнатные апартаменты, обустроенные специально для Авелин. Окон нет, но голографическая имитация, подёргивающаяся на стене, их заменяет. Авелин выглядит как кошка, которую насильно привели на случку. Жан-Франсуа усмехается себе под нос от этого сравнения. Ей в пару выбрали пирокинетика, кажется, или аэрокинетика, он не узнавал особо. Кардинал, расплывшись в улыбке, говорит, как важная эта программа для всех будущих поколений чистых людей. Если учёные найдут способ видоизменить пси-ген и вложить выродкам на подкорку необходимость подчиняться, если смогут одомашнить их как скот, мир станет другим. Кардинал говорит, что его рукоположение в епископа назначено на следующую неделю. Жан-Франсуа кивает, замечая ещё одну фигуру на экране, и выключает его, поджав губы.       Беременность Авелин переносит тяжело. Токсикоз мучает её почти весь первый триместр. Жан-Франсуа наведывается к ней, когда позволяет время, продолжает приносить шоколад и то, что разрешают учёные. Почти вся её активная деятельность переносится в стены лаборатории, благо, поболтать тут есть с кем. Впрочем, Авелин почти не говорит. Её партнёр, дохлый перепуганный мальчонка с чернявыми волосами и блеклыми глазами, ошивается поблизости, и через какое-то время Жан-Франсуа замечает, что они сдружились. Тоби и Лора спрашивают, куда пропала Авелин, и он рассказывает им про программу так, чтобы их глупые детские умы поняли. Им участие не светит — они чистые. Плод созревает так же, как и у обычных людей. Ни отклонений, ни задержек. Жан-Франсуа находит это странным: они ведь другие — псионики. Отклонение от основной ветви эволюции, почему тогда всё идентично?       Новый сан позволяет Жану-Франсуа получить допуск к большему количеству информации и выйти на гораздо более полезные знакомства. Он посещает службы, на которых присутствует действующий Викарий, и думает, что однажды, возможно, займёт его место. Авелин рожает в ночь на выходные. Отсутствие окон и хорошая вентиляция спасают от майского жара с улицы. Жан-Франсуа ждёт в приёмной, занимая мозг священными писаниями. Из открывшейся спустя несколько часов двери появляется голова акушерки. Авелин молча лежит на больничной койке, даже не моргая. Маленькое нечто, вручённое ей как трофей, громко сопящее и подрагивающее ручками, её не интересует. Жан-Франсуа подходит ближе, мягко проводя костяшками по её щеке, но Авелин не реагирует. По её виску стекает одинокая слеза. Он наклоняется, чтобы поцеловать её в лоб, и забирает кулёк с ребёнком на руки. На малюсенькой голове вьются чернявые волоски.       — Ты придумала, как назовёшь его, Ави?       Она словно выходит из анабиоза: поворачивает голову, размыкая сухие губы, и Жан-Франсуа замечает глубокие тёмные круги под её глазами.       — Александр.       — Нет, глупое имя. Может, лучше…       — Я сказала Александр.       Тон её голоса впервые звучит так жёстко и скрипуче. Жан-Франсуа замолкает, прищуриваясь. Смотрит в уродливое сморщенное личико и думает с ухмылкой: кого он сможет защитить? Будет хорошо, если не умрёт во младенчестве. Жан-Франсуа передаёт новоиспечённого Александра в руки подошедшей учёной и избавляет себя от общества дочери на ближайшую неделю.       Малец растёт. Осваивает прямохождение, начинает что-то забавно лепетать. Авелин первые несколько месяцев делает вид, что его не существует, только лежит на кровати и молчит, периодически жалея себя слезами. Послеродовая депрессия — так Жану-Франсуа говорят учёные. Он лишь безразлично пожимает плечами — не верит в эту чушь. Авелин просто упирается, и когда Жан-Франсуа, присев на край её кровати, говорит, что либо она начинает вести себя нормально, либо он разберёт этого ребенка на органы, Авелин испуганно подскакивает к мелкому, умоляюще тряся головой. После этого она успокаивается и проводит с Александром много времени. Периодически его забирают на тесты или анализы, позволяют отцу понянчиться с ним. Комната Авелин обрастает детскими игрушками. Жан-Франсуа знакомится с Ребеккой Стоун — одной из действующих исследовательниц в сфере генетических мутаций, и она рассказывает ему про особенного подопытного. Иво Мартен, тонкий черноволосый мальчонка, выдрессированный идеальным манерам, кажется Жану-Франсуа чем-то уникальным. Его чёрные глаза словно смотрят в душу — так о нём отзывается Ребекка, и он, встретившись с Иво, подтверждает это.       — Какие у него пси?       — Точно неизвестно, но проявились очень рано, в пять. Его тут же забрали сюда.       — Он не был здесь изначально?       Ребекка качает головой, кокетливо смотря на Жана-Франсуа снизу вверх. Он отвечает на взгляд заинтересованной улыбкой.       — Его родители трудятся в сфере генетической безопасности в Центре. Вы же знаете, что до этого эксперименты с фертильностью псиоников всегда проваливались. Блокаторы отравляют их. Родители Иво Мартена при рождении вошли в новую исследовательскую программу, как и ваша дочь, месье Робер. Их ребёнок — Иво Мартен — стал первым, кто родился без каких-либо существенных отклонений. — Ребекка достаёт одну из многочисленных папок с полки и всовывает Жану-Франсуа — это оказывается досье на мелкого Мартена и его родителей. — Он не просто здоров и развивается как обычный ребёнок, но и уникален в своих пси.       — Чем же?       Ребекка забирает у него из рук папку, вскользь касаясь прохладных пальцев.       — Иво Мартен способен как-то влиять на человеческий мозг.       Жан-Франсуа присматривается к этому Иво. Его родители периодически устраивают налёты на лабораторию с угрозами и скандалами, и он думает, насколько полезным окажется малец, если помочь ему сейчас? Александру исполняется год, и кардинал однажды становится рядом с предельно серьёзной миной. То, что он говорит, Жану-Франсуа не нравится. Он терпеть не может, когда им играют.       — Договор был только на одного.       — У неё отменное здоровье. Программе нужно больше детей. — Кардинал улыбается, подмигнув Жану-Франсуа. — Ты станешь самым молодым кардиналом в истории. Возможно, когда я отойду от дел, новым куратором назначат тебя.       Жан-Франсуа поджимает губы. Жаль, что здесь нельзя курить — он бы хотел сейчас выпотрошить портсигар. Очередное решение, которому придают слишком много значения. Её тело, вся она всегда принадлежали ему. Авелин станет очередной размозжённой головой под его ногами. Правильно ли это? Он не знает. Он надеялся, что после родов её отпустят с богом, он обещал ей это. Она была рождена для того, чтобы занять эту роль, и всё равно…       Всё равно разницы нет.       — Ладно. Только уговаривайте её сами.       Авелин сдаётся через несколько недель. Ей подбирают нового псионика для зачатия. Жан-Франсуа занят Иво Мартеном и тем, как вытащить его отсюда — он уверен, этот мальчик станет его козырем и верным союзником на пути к величию. Власть в их городе даёт проход к безграничной славе. Имена всех викариев становятся огромной страницей послештормовой истории, и он хочет себе отдельную, посвящённую всем его благим деяниям, этому тяжёлому длинному пути, полному неоднозначных решений и лишений. А если Жан-Франсуа чего-то хочет, он это получит.       На вторых родах он присутствует в палате. Авелин мечется, кричит, истекая крупными каплями пота, и выглядит это всё в крайней степени болезненно. По палате снуют медсёстры, играет приглушённая музыка, выбранная Авелин. Второй младенец появляется ранним июльским утром, и его пережимает пуповиной. Акушерки оперативно распутывают его. Жан-Франсуа, стоящий в тени угла, думает, что лучше бы это кричащее нечто задохнулось.       Авелин обессиленно моргает, замечая его рядом. Он мажет горячими губами по её взмокшему лбу, берёт мелкого на руки. Он совсем другой — мутно-синие глаза и светлые завитки волос на мягком черепе, крикливый, с меньшим весом и белой кожей. Жан-Франсуа смотрит на него, не зная, что чувствует. Думает о скором повышении и ощущает воодушевление.       — Этого назовём Маттиасом.       — Но…       — Моя очередь, Авелин. — Он улыбается почти нежно, садясь рядом с её кушеткой. — «Дар Божий». Этот ребёнок — воистину подарок Единого тебе и мне. Твой геном навсегда содержит в себе грех, наказание всему роду человеческому за его ошибки и преступления, а это, — он приподнимает головку сонливого младенца, и тот распахивает свои большие глаза, — одна тысячная твоего прощения.       Авелин смотрит на кроху и отворачивается, смаргивая слёзы. Подошедшая учёная забирает Маттиаса туда, откуда он уже никогда не выберется без помощи Жана-Франсуа, но эту помощь, расположение надо заслужить. Он укрывает босые ноги Авелин одеялом и покидает палату. В планах — навестить Иво Мартена и его пробивную семью, недавно получившую своего уникального мальчишку обратно домой. Жан-Франсуа с приятным удовлетворением представляет, как тепло его примут. Через две недели у него рукоположение в кардинала.