Убить Приора

Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому что любовь покрывает множество грехов.

(1Пет.4,8)

      Лу перекладывает блокнот поудобнее и вновь смотрит на начатое предложение, занеся ручку над пустым остатком строки. «Сегодня я чувствовала себя»… как? Она не понимает. С момента, как пришло осознание собственных деяний, всё пошло наперекосяк. Лу чувствует, как у неё медленно, но верно едет крыша, и ничего не может с этим поделать. Психотерапевт, к которому её обязали ходить, лишь печально поджимает губы и повторяет болванчиком:       — Всё позади, Лу. Вы не одна. Сейчас всё, что вы можете сделать, это принять свою беспомощность и позволить себе отгоревать эту боль. Это не навсегда. Вам станет лучше.       Пиздит он всё — вот что она думает. Пиздит, потому что Иво щедро платит ему за сессии. Лу претит не работать и жить на его деньги, но он говорит, почти клянётся, что отстранена она временно — пока врач не скажет, что динамика лечения положительная и психика восстановилась достаточно. Лу читала в интернете, что на проработку ПТСР могут уйти годы. Годы! Она не может так долго жалеть себя. Часть в ней горит от ненависти — к себе и тем, кто причинил ей боль. Другая просто хочет спокойствия. Лу стискивает зубы, косясь на Иво, лежащего рядом и сонно читающего книжку. Он выглядит так безмятежно… На оголённой шее пульсирует крупная вена. Лу знает, что, если она воткнёт ему в глотку ручку под определённым углом, он будет умирать долго и мучительно, а она…       Что ж, она вряд ли что-то почувствует, спасибо диссоциации.       Лу знает, что где-то внутри до сих пор сидит Седьмая, и её оттуда уже никогда не вытравить. Злое альтер-эго, портящее Лу жизнь. Психотерапевт с умным видом — строгие очки на переносице явно ему этого вида добавляют — сказал, что Лу нужно принять эту часть себя. В конце концов, Седьмая была той, кто взял на себя всю боль, пока Лу пряталась за её спиной глубоко в себе. Проблема лишь в том, что у них одно тело, один мозг и одна, сука, идентичность.       Рано или поздно Лу нужно будет принять, что всё, что убито — убито ею.       Вместо красивой шеи Иво ручка со злостью впечатывается в блокнот. Верхушка от напора лопается и отскакивает Лу в грудь. Она тяжело дышит, жмурясь, когда чувствует, как Иво моментально приближается, разбуженный её эмоциями.       — Лу?       — Это всё херня полная, — сухо бросает она и швыряет ему блокнот в руки. — Этот дневник настроения или как его там — херня. Я не чувствую ничего, кроме злости и боли, перманентного желания свернуть шею либо себе, либо кому-то другому.       Он садится на кровати, протягивая к ней ладонь, но Лу уворачивается, чувствуя, как глаза слезятся.       — А ещё я хочу убить его.       — Кого?       — Маттиаса. Это он виноват. Он сделал из меня то, чем я являюсь. Но я не могу винить его, потому что он сам заложник обстоятельств и оказался в ещё большем дерьме, чем я, а тот, кого я могла бы винить, уже мёртв, и я даже не могу отомстить, потому что мне некому. — Лу смахивает текущие по щекам слёзы и бьёт ладонью по постели, отсаживаясь подальше от Иво. — Я хочу почувствовать себя невиноватой, хочу думать, что я просто делала то, что мне велели и даже не была способна противостоять, но я могла. Я пошла на это всё добровольно, я пришла к нему добровольно, а потом настолько глубоко погрязла в этом дерьме, что последствия захлестнули меня с головой, и теперь я не могу жаловаться, я не могу винить кого-то другого, потому что в сухом остатке виновата я, а если не я, то Маттиас, но он тоже не…       — Лу.       — Меня трясёт от одного его имени, от его рук, потому что я помню, какими холодными они были, когда он держал мою голову, я помню запах его кожи и запах в том подвале, иногда я чувствую что-то похожее, и знаешь, что происходит, Иво? Что происходит, когда я ощущаю похожий запах где-то рядом?       Иво молча качает головой, сочувственно поджимая губы. На его лице отражается такая глубокая печаль, что Лу стало бы стыдно, не будь она столь занята собственными эмоциями.       — Я теряю контроль. Не просто теряюсь, нет, я перестаю быть собой, в своём теле, это больше не я, это беспомощное жалкое нечто, привязанное к креслу, я чувствую, как кровь течёт по щекам, как вся одежда пропитывается пóтом, мне больно и страшно, но затем больно и страшно уже не мне, а какой-то девчонке в кресле, а я стою в стороне и мне хорошо, мне спокойно, мне никак. И эта ебанина, — Лу поддевает брошенный блокнот за угол, неприязненно сталкивая его с кровати; глухой звук падения немного отрезвляет её, — не поможет мне избавиться от всех этих воспоминаний. Но знаешь, что поможет?       Мрачность на лице Иво сигнализирует о том, что он догадывается. Лу всё равно произносит это вслух.       — Нож в сердце. Или холодные руки на моих висках. Но я знаю, что ты не оценишь. Никто не оценит. Откуда-то у меня в жизни столько людей, которые вдруг оказались без единого адекватного морального принципа… Может, и я такая? Притягиваю себе подобных, лелеющих убийцу на груди.       За окном грохочет дождь. Иво подсаживается к ней ближе, поднимает руки, показывая намерение, и мягко касается её лица. Пальцы у него тёплые, нежные. Лу только сейчас замечает, что дрожит. Тяжёлое дыхание превратилось в жалкие хрипы.       — Лу, я не скажу лучше, чем твой лечащий врач, но он прав — ты не будешь чувствовать себя так всегда. Это трудно и больно, я знаю. Тебе страшно, и это нормально, но ты не одна. Никогда не была и не будешь. Всё, что произошло, лишь часть тебя. Малая часть, Лу, просто она отпечаталась глубоко и через травмы. Она не определяет тебя. Ты принадлежишь себе и никому, кроме себя. — Иво ласково гладит её по щеке большим пальцем, заглядывая в мутные от слёз глаза. — Ты больше не беспомощна, но, чтобы двигаться дальше, тебе придётся принять прошлое. Иначе оно будет тянуться грузом всю жизнь. Это изматывает.       Лу горько усмехается.       — Ты знаешь, да?       — Да, — он мягко касается её губ поцелуем и стирает дорожки слёз со щёк. — У тебя есть полное право злиться на него, винить и ненавидеть. Позволь себе. Это тоже часть процесса.       Лу сникает и отворачивается, но затем, подумав, пристраивает голову Иво на колени. Он улыбается, перебирая её волосы, гладя ушную раковину и скуловую кость.       — Мозгоправ сказал, что пока лучше минимизировать риск триггеров. Можешь это устроить? Я сама потом объяснюсь, но пока не хочу его видеть. — Лу морщится, чувствуя, как эти слова отзываются тоской в сердце. — Потому что когда вижу, я не могу на него злиться или ненавидеть, а мне надо, Иво. Очень надо.       — Я понял.       Лу сворачивается у него на коленях, обнимая за талию, и это приносит покой. Симптомы посттравмата, проявившиеся только через полтора месяца после пробуждения от комы, ебут Лу в мозг без смазки каждодневно. Она чувствует это напряжение во всём теле, чувствует, как усталость накрывает, стоит открыть после сна глаза, кошмары становятся слишком реалистичными, а страх словить яркий флэшбек и откинуться от сердечного приступа выше, чем страх от самого флэшбека. Притупленные эмоции приносят разочарование, а уползшее куда-то под плинтус либидо делает это разочарование направленным вовнутрь, на себя. Лу лежит и думает, что надо попросить у Иво хоть какую-то работу, да даже бумажки перекладывать в кабинете у Марка Жонсьера — пусть бурчит ей на ухо целыми днями, пока она будет разгребать его бардак, лишь бы занять себя хоть чем-то и не чувствовать полную бесполезность и ущербность.       Позже Иво приносит ей таблетку — только так она может побороть бессонницу, вызванную страхом уснуть и увидеть очередной кошмар, после которого всё вокруг кажется его продолжением. Таблетка утром, таблетка днём, таблетка вечером, постоянные самотерзания, промывка мозгов раз в неделю и антистрессовая диета. Любая мелочь, напоминающая о травме, может спровоцировать паническую атаку или диссоциацию. Что хуже — Лу ещё не поняла, но главное лишь то, что она в полной, мать его, жопе и просветов пока не видно. Лу пытается напоминать себе, что она жива и даже относительно здорова, и никто, кроме ебливого Викария и продажной суки Вейсс, не умер, но это неправда — Лу чувствует себя мёртвой, несуществующей, и смерть мамы, смерть всех, кто уже не может свидетельствовать против неё в суде, на её плечах. Осознание давит. Бесконечная тревога от прокрутки одних и тех же мыслей выматывает. Отказ от общения с Маттиасом заставляет её чувствовать себя виноватой. Как хорошо было бы, случись она в этом мире красивым пионом или однодневной бабочкой, чей смысл сводится лишь к тому, чтобы ярко сверкнуть в мгновении и истлеть вечностью.       Йонас пишет ей в момент, когда она сидит с Кеем в кабинете Иво, слушая их негромкий диалог, порой прерывающийся на смех — заразительный у Кея и сдержанный у Иво. Фотка новой тачки вылезает почти на весь экран. Модная, красивая, с бензиново-синим отливом, как Йонас любит. Лу улыбается, качая головой, протягивает телефон Кею, затем Иво, думая, что это так в стиле Маттиаса: широкие жесты и наглая улыбка. Она рада за Йонаса абсолютно искренне, но эмоции вся эта ситуация и их отношения в целом вызывают… интересные. Противоречивые, она бы сказала. Впрочем, это никогда не было поводом для злости или осуждения. В конце концов, Йонас прав — они оба не отличаются особой мудростью в выборе пассий. Забрал его с первой сессии. Сидит куксится. йосик врач простат

чё он?

вы

Да кто его знает. Я удивлён, что он на этот раз не срулил хер знает куда. йосик врач простат       Лу закрывает глаза, чувствуя, как сердце от мыслей про Маттиаса начинает биться чаще, а потом резко замирает. Старается думать об этом всём отрешённо.

плакал?

вы

По его лицу всегда понятно только то, что он гандон. Ну слушай, глаза не красные… йосик врач простат

уже что-то. наверное. передай ему, что он не один и всё в итоге будет хорошо

вы

Окей. Ты тоже держишь там. На выходных увидимся, ок? Обниму тебя. йосик врач простат       Лу отправляет какой-то дурацкий стикер в ответ и блокирует экран. Ей хочется расплакаться, но слёз нет. Раз уж её психотерапевт получил свои херовы дипломы и знает теперь всё на свете, Лу принесёт ему этот невероятный «инсайт» и понаблюдает, как он со скрипом будет думать, что же ей в итоге делать и как себя вести, потому что лично её это дерьмо рано или поздно доконает.       А Йонас бросает телефон на специальную полку рядом с подстаканниками и смотрит на профиль Маттиаса, наверняка пытаясь понять, о чём он думает. Маттиас не думает — в его голове такая звенящая пустота, что это даже приятно. Нужно признать, что возможность наконец-то поделиться всем, что он так долго держал в себе с кем-то, кто, возможно, хотя бы самую малость, поймёт, и правда ощущается как свобода. Помимо этого, Маттиас ощущает стыд и неприязнь к самому себе. Мадемуазель Кассегрен сказала, что это логичная реакция психики — установки в его голове отрицают необходимость открыться кому-то и позволить познать эту боль. Переживание негативных эмоций отождествляется со слабостью, а чёткий запрет на эту самую слабость порождает существенные психологические блоки. Маттиас думает, что такими успехами через год-другой сможет получить диплом мозгоправа — благо, охуенный пример терапевтической практики каждый день смотрит на него из зеркала.       Аккуратное прикосновение задевает угол челюсти. Маттиас лениво поворачивает голову, отвечая на взволнованный взгляд Йонаса своим расслабленным. Перехватывает его ладонь, поворачивая тыльной стороной вниз, и отпечатывается поцелуем на сердцевине. Глупо, наверное, и смешно, но ладони у Йонаса всегда пахнут чем-то сладковатым и немного латексом перчаток. Маттиасу нравится этот запах.       — Как прошло?       Ему не хочется шевелить языком, — сессия его слишком вымотала — но поговорить с Йонасом хочется. Он склоняет голову набок, прищуриваясь, выстраивая в глазах немой вопрос, и Йонас кивает, придвигаясь к нему ближе, не забирая ладонь от благодарной ласки.       — Не знаю. Чувствую себя странно. Нормально, наверное? Не привык болтать о прошлом с кем-то. Обычно я стараюсь не думать об этом в принципе.       Йонас понимающе кивает, поглаживая ладонь Маттиаса большим пальцем. В салоне играет тихая музыка и пахнет новой кожей обивки. Теперь Йонасу не нужно будет кататься на общественном транспорте, вызывать такси или ходить пешком. Маттиаса греет эта мысль.       — О чём говорили?       — О моей матери. Об её отце. С чего всё началось, обстоятельства, при которых я родился. — Маттиас поворачивает руку Йонаса так, чтобы поцеловать его запястье, и недовольно щурится, слыша, как кто-то сигналит им в зад. Чёртов Центр с его мизерной парковкой. Йонас лишь усмехается, целуя Матта в лоб, прежде чем завести тачку и тронуться с места. — Ты знал, как мало времени в полутора часах? Я только начал говорить, а она уже такая «всё, родной, закругляйся, позолоти даме ручку и вжвыривай отсюдава». А ты знаешь, как быстро и много я болтаю.       Йонас усмехается.       — О да, как начнёшь, тебя хер остановишь. Бесконечный философский поток в ретроспективе.       — Что это, я слышу претензию?       Йонас едва заметно вздрагивает, когда Маттиас кладёт ему ладонь на колено. Машина, впрочем, едет ровно — прекрасная выдержка.       — Нет, что ты, я рад. Не приходится тратить деньги на телевидение, ты со своими рассказами заменяешь мне трукрайм по вечерам, пока я готовлю.       — А по ночам я заменяю тебе ту кривую секс-куклу в полнорост? Кстати, ты так и не рассказал, что произошло с её бедными надувными дырками и почему ты прятал её в шкафу на балконе.       — Отвали.       Прохладные пальцы скользят по коленной чашечке вверх к бедру, прослеживая шов джинсов. У Йонаса сбивается дыхание, и он так усиленно следит за дорогой даже на красных светофорах, что Матту становится смешно. Он накрывает его пах ладонью, следя за реакцией, замечает дёрнувшийся под кожей кадык и усмехается себе под нос, скользя ладонью обратно к коленке.       — Зато по ночам не заткнуть тебя. Правда, философии в твоих стонах мало…       — Я выкину тебя из машины, если ты не замолчишь.       — И кто тебя тогда здесь трахнет?       Йонас резковато поворачивается к нему, вбирая в лёгкие глубокий рваный вдох, и Маттиас дёргает уголком губ, довольный собой. Эмоции Йонаса — как самый сладкий и дорогой десерт с подачей от шеф-кондитера. Светофор загорается зелёным, и он, с ужасной, но непреднамеренной провокацией облизав высохшие губы, возвращает внимание на дорогу.       — Тебе мало вчерашнего?       — Мне всегда мало, Йонас. К тому же ты постоянно меня жалеешь.       — Я не хочу сделать тебе больно.       Маттиас усмехается с лёгкой грустью, стискивая его бедро покрепче.       — В этом и смысл: я хочу, чтобы было больно. Ты как врач должен хорошо чувствовать границу. Где, как не в сексе, искать выхода эмоций?       Йонас молчит, вцепившись в руль. Маттиас наблюдает за ним со снисходительно-добродушной ухмылкой. Такой хорошенький, когда сдерживается или злится. Нахмуренное лицо со сведёнными бровями и поджатыми розовыми губами — одно из его любимых в эмоциональной палитре Йонаса. Маттиас обнаруживает в себе пакостное желание укусить его за этот выдающийся нос и, не найдя ни одного аргумента «против», исполняет его, когда Йонас, резко свернув к обочине в каком-то тихом переулке, залезает к нему на колени.       — Придурок, ты чё делаешь?!       Сморщенное возмущённое лицо пробивает Маттиаса на смех. Он по-хозяйски кладёт ладони на бёдра Йонаса, чуть сжимает, слыша в ответ шумный выдох, и залезает ими под серую толстовку, заставляя Йонаса выгнуться и задрожать, прижаться к нему.       — Сука, эти твои вечно ледяные руки…       — Убрать?       Йонас раздражённо хватает его за челюсть, задирая голову кверху, и заглядывает в бесстыжие глаза. Морщит нос, но не отстраняется, нетерпеливо ёрзая у него на коленях. Места в машине так мало, что об удобстве даже говорить нет смысла, но Маттиасу нравится так. Пусть будет тесно, душно и неудобно, пусть Йонас постоянно соскальзывает коленом с края сидения, ударяясь о ручник, и глубже насаживается на его член, сжимая плечи до боли, пусть стонет от этого так, что он перестаёт слышать себя, собственный пульс и тяжёлое дыхание, пусть дёргает его за кудри, заставляя запрокинуть голову до жалкого хрипа, пусть кусает шею и уши, царапает грудь и ещё свежие синяки на рёбрах, пусть хватается за запотевшее окно пассажирского, оставляя вполне очевидные отпечатки в момент, когда он чувствует сознание проходящих мимо людей, пусть скользит красивым обрезанным членом по его оголённому торсу, потирась головкой о пресс, заставляя держать кофту в зубах, давиться ею и слюной, пусть осыпает проклятиями за звонкие шлепки по заднице, проступающие красными следами ладоней, от которых сильнее сжимается на члене и шепчет что-то сбивчивое, нечленораздельное, пусть неотрывно смотрит в глаза и самозабвенно стискивает крепкие пальцы на горле, забирая себе воздух, когда дышать становится невозможно, а по животу стекает что-то горячее и вязкое — плевать, лишь бы ему нравилось, потому что Маттиасу нравится Йонас и его терпкое удовольствие.       — Получается, обмыли покупку, — довольно заключает Маттиас, намеренно медленно вытаскивая пальцы изо рта и облизываясь. Йонас вспыхивает смущением, тут же раздражается и бьёт его по руке, когда видит, как он тянется к животу подцепить ещё одну белёсую каплю спермы. — Твоё недовольное лицо меня возбуждает, ты знал?       — Заткнись, — беззлобно бросает Йонас в ответ, устало ссутуливаясь. Маттиас ласково проводит подушечками пальцев по его обмякшему члену, обрисовывая контур головки. Йонас нажимает на кнопку, опуская окно ради узкой щели, через которую он глотает свежий воздух. — Не дразни. И так спина ноет.       Маттиас расплывается в насмешливой улыбке, обвивая руки вокруг его талии и прижимая к себе. Говорит ему куда-то в диафрагму.       — Такой молодой, а уже кряхтишь как дед. Что будет дальше?       Йонас вплетает пальцы в его волосы, ласково массируя кожу. Он слышит тяжёлый вздох над головой.       — Увидишь, если останешься.       Маттиас распознаёт в этой короткой фразе то, что уже давно витает между ними, незримо, но ощутимо. Страх Йонаса, который он не решается облечь в слова. Маттиас знает, о чём эта боль, но обещать что-то? Гарантировать? Однажды он пообещал кое-что драгоценному человеку и не сдержал слово. Призраки прошлого, облачённые в глубокую, невыносимую вину, до сих пор преследуют его из-за этого.       — Говори, Йонас.       Он вновь вздыхает. Отстраняется, пытаясь удобно усесться на коленях у Маттиаса. Штаны натянуть ему не разрешают.       — Что, прямо так? Тут?       — Лучше момента не придумаешь. Говори.       Осторожное прикосновение греет кожу под грудной мышцей. Маттиас садится ровнее, предоставляя Йонасу своё тело и всего себя.       — Я хочу, чтобы ты продолжил ходить на терапию.       — Не знаю.       — Маттиас.       — Я вполне справляюсь и сам. Выворачивать там себя наизнанку не приносит мне особого удовольствия, если ты не в курсе.       — Но это необходимо, — синие глаза подёргиваются печалью, которую Матт выносит с огромным трудом, — тебе станет легче, а мне спокойнее.       Губы непроизвольно растягиваются в саркастичной ухмылке. Маттиас отворачивается, не желая показывать Йонасу вспыхнувшую вдруг где-то в глубине чёрного сердца злость, но Йонас обхватывает его челюсть, доверительно улыбнувшись, и гладит подушечкой большого припухшие от поцелуев губы. В голове проносится так много вариантов ответа — от самых жестоких и обидных до «давай не будем поднимать эту тему», но Маттиас ведь сам надавил, теперь сдавать назад будет глупо, хоть и очень хочется. К тому же Ева сказала, что ему недостаёт доверия к окружающим. Ещё бы, после всего, что он пережил… Впрочем, с Йонасом честность это не просто желание, а необходимость, как глоток свежего воздуха.       — Знаешь, люди говорят, мол, не додумывай за других, ты понятия не имеешь, о чём их боль и злость, но я знаю, Йонас, я умею читать мысли. И куда бы я ни пришёл, где бы ни появился, вокруг всегда будут множиться голоса, перечисляющие мои грехи. Я сильно сомневаюсь, что разговорчики о моих душевных терзаниях каким-либо образом изменят мнение людей вокруг. — Маттиас перехватывает руку Йонаса, складывая себе на сердце, чтобы он чувствовал учащённый пульс. — Иногда я думаю, что хотел бы быть одним из тех детей, которых мой дед убил за ненадобностью. Без телепатии или любого другого сверхдара. Потому что тогда меня бы здесь не было, я бы очень грустно умер ребёнком и все бы стенали о том, как жесток и несправедлив этот мир ко мне, а не из-за меня.       Йонас долго молчит. Маттиас чувствует, как он выводит узоры на груди. Капли спермы, оставшиеся на коже, засохли, и теперь её стягивает и слегка жжёт. Он прикидывает, найдутся ли у Йонаса салфетки в его новой клёвой тачке. Потолок и правда низковат: Йонасу приходится сидеть пригнувшись.       — Смысл терапии не в том, чтобы изменить чьё-то мнение о тебе, а в том, чтобы оно перестало тебя заботить. Когда это случится, тебе станет легче. То, о чём ты думаешь, Маттиас, это… очень печальные мысли.       — Обычные.       — Вот видишь? Поэтому я и просил тебя обратиться к врачу.       — Врачи, врачи, вечно врачи, — Маттиас закатывает глаза, перемещая ладонь Йонасу на щиколотку, приподнимая штанину и сжимая косточку, скрытую высоким носком. — Я устал от них, поэтому к чёрту. Тебя достаточно.       Йонас поджимает губы, раздражённо дёргая подбородком. Смотрит куда-то в окно. Мутная пелена, созданная их горячим дыханием, постепенно рассеивается, расползаясь по стеклу. Йонас двигает языком во рту, проходясь по кромке зубов. Он часто делает так, когда пытается подобрать слова и сдерживает себя от того, чтобы не бросить что-то резкое и обидное.       — Каждый раз, когда ты целуешь меня, когда мы трахаемся, болтаем в кровати, да просто касаемся друг друга, ты неосознанно передаёшь мне картинки из прошлого. Я чувствую твой страх, твою беспомощность, я знаю, что ты пережил, Маттиас, я видел. Только то, что было тогда, давно прошло, но эту боль ты продолжаешь нести с собой, и меня не достаточно, потому что я не могу помочь тебе. И меня это бесит. Я чувствую себя таким же беспомощным. Но знаешь, кто может помочь? Ты сам. А врач нужен для того, чтобы показать тебе, как это сделать. — Голос Йонаса становится тихим и успокаивающим, таким доверительно-интимным, что Маттиасу хочется ему верить, как бы абсурдно ни звучали его слова. — Я лишь могу быть рядом, пока ты проходишь через это. И после, если ты захочешь.       Проблема в том, что в его голове столько тьмы, что выкорчевать её оттуда практически невозможно. Маттиас научился жить с нею, но теперь, когда она мешает Йонасу и волнует его, он не знает, что с этим делать. Возможно, не стоило тогда возвращаться к нему? Не стоило напоминать о себе и оставлять в памяти собственное имя. Это было так эгоистично и необходимо. Маттиас думает о том, что было бы, если бы Йонас больше никогда не вспомнил его, не заговорил с ним? Нашёл бы себе кого-то подходящего и достойного, а дальше семья, дети, счастливый брак и тихо прожитая жизнь. Ему претит сама мысль об этом, картинка чужих рук на теле Йонаса и чужой улыбки, делающей его счастливее, и это тоже, наверное, эгоистично.       — Ты же не хочешь оставить меня одного, как все они оставили тебя?       Маттиас выплывает из смога дрянных мыслей, несколько раз удивлённо моргая.       — Это манипуляции, Йонас? Я телепат, не выйдет.       Он раздражённо взмахивает ладонью, отстраняясь, и Матт ощущает холод на месте, где лежала его ладонь.       — Всё, о чём ты постоянно говоришь в промежутках между кровожадными планами и манией величия, это смерть, Маттиас, суицид, и я боюсь, — он выдыхает признание ему в лицо, вновь переходя на холодный шёпот, — я боюсь, что однажды, вернувшись домой, я найду тебя мёртвым в ванне с кровью и буду абсолютно бессилен как хилер. Так что если есть возможность использовать манипуляцию, чтобы ты остался, если ты останешься — я не буду жалеть, что играл грязно.       Маттиас чувствует пальцы на челюсти. Трёхдневная щетина наверняка колет Йонасу кожу. Дыхание учащается, что-то надламывается, но он ещё не понимает что, не осознаёт. Думает только, что никто и никогда не хотел его так, как хочет Йонас. Никто не делал это просто так. У Маттиаса не складывается в голове, как это вообще возможно. Чувства Йонаса ему непонятны, и оттого становится интереснее.       — Мне нужно, чтобы ты остался. Мне нужен ты, — вышёптывает Йонас сокровенную исповедь ему в губы. — Я хочу показать тебе мир таким, каким вижу его я: чуть светлее, чуть лучше, чуть безопаснее. Соглашайся. Я хорошая компания.       Маттиас улыбчиво качает головой, вертя на языке вопрос, который давно хотел задать. С того самого момента, как Йонас появился на фестивале, как Маттиас произнёс то, что носил в себе долго и тяжело, что не позволял себе признать, но очень хотел верить, что оно взаимно. Потому что за всё это время, после возвращения Лу в мир живых и функционирующих, Йонас ни разу не сказал то же в ответ.       — Почему тебе не всё равно?       Он улыбается, сразу распознавая намёк. Тоже качает головой, не переставая указывать Маттиасу на комичность ситуации. Неловко это всё и не особо красиво, но они не в романтичных книжках, где герои признаются друг другу в любви под дождём.       — Хочешь, чтобы я сказал это вслух?       — Хочу.       — Прямо так, у тебя на коленях, в ебучей машине, со спущенными штанами, да?       Маттиас опускает взгляд, замечая, как подёргивается член Йонаса в ответ на пристальное внимание. Он ёрзает на коленях, недовольно фырча.       — Ладно, только прекрати пялиться. — Йонас садится ровнее, молчит несколько секунд, гладя скулу Матта от носа к ушной раковине. — Мне не всё равно, потому что я тоже люблю тебя. И я нуждаюсь в том, чтобы ты остался рядом.       Признание, такое простое и глупое, греет сердце. Маттиас чувствует, как улыбка сама выползает на лицо — он не может её сдержать, да и не хочет. Пусть Йонас видит, что делает с ним. В конце концов, это полностью его вина.       — Я был уверен, что ты будешь ненавидеть меня за то, что я сделал с Лу, всю оставшуюся жизнь.       — Ну это другое! Конечно, я тебя ненавижу. — Йонас двигается ближе, почти касаясь его губ своими. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал с Лу, но в этом вся прелесть Маттиаса Вуда: ненавидишь тебя, но всё равно любишь. Какие-то мелочи вроде твоей улыбки или подлинного отношения к окружающим. Понимаешь в итоге, что есть там что-то хорошее, мягкое и красивое. Я хочу это сохранить и приумножить, как бесценное богатство. Понял, да? Короче, мы договорились?       Маттиас слегка подаётся вперёд, прихватывая его нижнюю губу своими, и улыбается.       — Ладно, я попробую.       — Отлично! Хороший мальчик, — Йонас, хитро ухмыльнувшись, обхватывает его лицо руками и звучно целует в переносицу. — А щас я, пожалуй, слезу, а то у меня уже ноги трясутся.       — Конечно, у тебя дрожат коленки рядом со мной, Йося.       Он только тычет ему в лицо средним пальцем, застёгивая штаны, и заводит машину, швыряя на ещё тёплые колени пачку салфеток.       Когда Маттиас приходит на работу, Лу всегда где-то отсутствует, и поначалу это не смущает, но проходят недели, а сообщения остаются непрочитанными, и Маттиас начинает волноваться. Эта липкая тревога его бесит. Иво, как обычно, восседает за столом, на котором они с Лу наверняка не раз трахались, как и в каждом уголке этого кабинета, потому что если нет — что ж, Лу гораздо скучнее, чем он думал. После короткого брифинга и обсуждения текущих проблем, в основном связанных с непрекращающейся делёжкой полномочий между Церковью и Советом, Маттиас, допив огромную кружку чая, нарушает создавшуюся тишину прямо и сразу в лоб:       — Где Лу?       Иво отрывает взгляд от голографического монитора, и Маттиас заранее знает, что он скажет, но всё равно ждёт, пока он произнесёт это вслух, потому что в секунде до правды есть извращённо-приятное спокойствие.       — Она решила, что на данный момент вам лучше не видеться. Ты можешь быть одним из её триггеров.       Маттиас чувствует, как кислит на языке. Вина, поднимающаяся откуда-то из недр подсознания, огромная и всепоглощающая. Большую часть времени он старается не думать об этом, просто идти дальше и надеяться, что когда-нибудь он сможет избавиться от этого удушающего кома в горле. В конце концов Лу уже дала ему по лицу, выговорилась, и они, вроде как, даже пришли к консенсусу… Маттиас прикусывает нижнюю губу, когда замечает, что она подрагивает. Иво встаёт из-за стола, обходит, присаживаясь на край, становится одного с Маттом роста. Говорит:       — Она не отказывается от тебя. Ей просто нужно время, чтобы прийти в себя. Чем меньше потенциальных триггеров будет вокруг, тем быстрее это случится.       Маттиас кивает — наверное, кивает, он не знает. Теряется где-то между «Лу» и «решила, что вам лучше не видеться», ощущая дежавю. То время, когда Алекс вернулся к Жану-Франсуа, было тяжёлым и тёмным. Это было всего на несколько месяцев, запланировано и обговорено, но казалось, что дни тянутся неделями, а оборванное общение превращает Маттиаса в сгусток паранойи, страха и тревожности. Как и сейчас. Он отсчитывает три секунды и делает глубокий вдох. Чувствует прикосновение длинных пальцев на плече. Тело подчиняется аккуратному давлению на лопатку, и Маттиас подходит ближе, принимая то странное, но важное, что Иво даёт ему — поддержку через простые объятия.       — Однажды всё станет хорошо. Сила живёт в том сердце, которое наполнено верой.       — А если нет?       — Так не бывает. — Голосом Иво, думает Маттиас, можно успокаивать разбушевавшиеся стихии, не то что одного потерянного в себе псионика. Он бережно гладит Маттиаса по затылку как ребёнка, и это напоминает о ласке брата, чьи руки когда-то приносили такой же покой и умиротворение, но самое главное — дарили желанное ощущение, будто ты в домике, в безопасности. — Ни одна ночь не вечна.       — Обещаешь?       Кажется, Маттиас всхлипывает, а, возможно, это лишь ветер бушует за окном. Иво не отвечает — какое-то время он молчит, и единственное, что даёт Маттиасу понять, что он не один, это тепло чужого тела и крупная узкая ладонь, скользящая по затылку. А после Иво вдруг начинает напевать что-то, не размыкая губ, и Маттиас узнаёт одну песню, строки которой были выцарапаны в лабораторной камере, куда их бросали, когда ничего не получалось, когда не удавалось достичь нужных показателей или когда они слишком долго плакали. Из динамиков, подвешенных к потолку, всегда что-то играло: иногда классика, иногда эта песня, иногда зачитывались обучающие материалы, и запись не прекращалась даже ночью. Маттиас ненавидел эту камеру всей душой и попадал туда чаще остальных. Мягкий низкий голос, напевающий одну и ту же мелодию, не окунает Маттиаса в воспоминания тех лет, но почему-то даёт ощущение присутствия. Теперь, когда он знает, что до него в этой же камере сидел Иво, читал послания предыдущих узников, а, возможно, он был и тем, кто нацарапал их, эти воспоминания не кажутся такими мрачными. Маттиас зажмуривается, ставя подбородок ему на плечо. Слушает тихое мычание, стараясь не шуршать одеждой, и думает, что перетерпит вину и эгоистичное желание видеть Лу рядом, если по итогу это поможет ей почувствовать себя лучше.       — Клянусь.       Маттиас отстраняется, чтобы заглянуть в абсолютно чёрные глаза. Бездна, поделённая на два зрачка, спрятанная в одном человеке, тёплая и спокойная — как долго пришлось её приручать? Сколько душ погорело в процессе, прежде чем эта тьма научилась не пить кровь живых? Иво ласково сжимает его плечо и, улыбнувшись в привычной манере, — то есть практически не изменившись в лице — возвращается за стол, к работе. Маттиасу тоже нужно идти — его ждёт очередная тренировка терпения с Марком Жонсьером. Он не убил этого напыщенного индюка только потому, что это расстроило бы Иво.       Громкая музыка бьёт по ушам. Маттиас пропихивает трубочку между квадратами льда и отпивает, удовлетворённый коктейлем. Остаётся у бара, наблюдая за толпой, качающейся практически в унисон. Его клуб продолжает жить после того, как нижние этажи перестали использоваться по их секретному назначению. Маттиас сдаёт отдельные помещения для всяких индивидуальных предпринимателей и маркетов, которым нужно место для склада. Из всего его бюджета хотя бы эти деньги не будут кровавыми. Впрочем, если учесть, как именно бар перешёл к нему в руки… Маттиас морщится, делая очередной глоток. Слабый алкоголь стекает по изнанке горла в желудок. Этого слишком мало, чтобы напиться, но Маттиас и не собирается терять контроль сегодня — он пришёл сюда расслабиться. Столько всего связано с этим местом, столько воспоминаний каждый раз всплывает в голове — Маттиас думает, что, как бы он ни хотел, часть его, умершая вместе с Александром, навсегда останется там, в прошлом. Он будет тянуться к тому, что больше не может иметь, даже если его мозг пересоберут на операционном столе. Это его история, его жизнь — Маттиас не собирается отказываться от себя, сколько бы боли в промежутках между этими буквами ни пряталось.       Он рассматривает толпу и вдруг замечает Лу. Последний раз, когда он её видел, был… почти месяц назад? Маттиас не считал, но, по ощущениям, прошла вечность. Она с кем-то говорит. Маттиас не видит лица, но может спокойно залезть к ним в голову, если потребуется. Он уверен, Лу даже не почувствует. Почему она пришла сюда? Вместе с привкусом алкоголя Маттиас сглатывает привычное ощущение дежавю, откидывающее его на два с половиной года назад. Когда это было — через несколько недель после того, как они пришли на минус второй в сопровождении Ули, заявив о желании присоединиться к мятежу? Кажется, что это было в другой жизни. Тогда играла похожая музыка, Маттиас стоял у бара, привычно — параноидально — рассматривая толпу, и заметил их, самозабвенно танцующих на его территории.       — Эй, Рексио, сколько эти двое выпили?       Бармен, трясущий шейкер, прищуривается, разглядывая тех, на кого указывает Маттиас. Он давно говорил ему купить сраные очки.       — Девчонка текилу хлещет. Стопки четыре уже всадила. Белобрысый коктейль брал.       — Один?       Рексио пожимает плечами, соглашаясь кивком головы, и возвращается к медитации с шейкером. Маттиас не думает долго — велит ему смешать голубую лагуну и налить ещё одну стопку текилы, а затем отправляется на танцпол. Никто не пихает его локтями и не давит ноги — Маттиас не позволяет им приближаться к себе, мысленно приказывая уйти с дороги. Первым его замечает Йонас. Останавливается, переставая дрыгаться под музыку, сощуривается, и Матт замечает подозрение в его взгляде. Возмущённо приподнимает бровь. Йонас молча качает головой и пихает Лу в плечо. Диалог, сука, тарантиновский.       — О, эм, привет! — Она запыхавшаяся, вся в мыле, но абсолютно счастливая. — Мы тут это…       — Танцуете, я вижу. Круто. Принёс вас угостить.       Маттиас протягивает им алкоголь — Лу без задней мысли опрокидывает в себя стопку под недобрым взглядом Йонаса. Он принюхивается, прежде чем глотнуть. Маттиас едва сдерживается от усмешки. Неловкость исчезает, когда Лу вдруг хватает его за руки и возобновляет танец. Пьяная, поэтому не зажимается. На минус втором зажималась, хоть и храбрилась. Маттиас подтаскивает её к себе, обхватывая за талию, и плавно качает бёдрами, смотря через её плечо в синие глаза, мерцающие отражением светомузыки. Что-то в них есть, что-то, что заставляет Маттиаса задерживать дыхание и подолгу не отворачиваться. Йонас занимает его мысли, и это плохо, это бесит. Маттиас стискивает зубы, не зная, куда деть этот интерес и себя вместе с ним, дёргает уголком губ в ожесточённой ухмылке, наказывая самого себя, и скользит руками по телу Лу от лопаток до задницы под внимательным взглядом Йонаса. Эмоции, если и мелькают на его лице, не распознаваемые. Когда он отвечает на пристальный взгляд, Маттиас сглатывает слишком громко, но музыка всё равно скрадывает любые звуки. Йонас не услышит, даже если Маттиас сейчас признается ему в любви — но может прочитать по губам, как и «я собираюсь использовать всех вас как расходный материал и вы уже не сможете сбежать». Лу устало повисает на нём, и Маттиас отправляет её к бару, выпить ещё. Они остаются один на один с Йонасом, окружённые экстатически выгибающейся толпой и тысячью запахов. Маттиасу кажется, что он чётко ощущает один — запах медицинского латекса.       — Почему именно этот клуб?       Йонас пожимает плечами, залпом допивая коктейль.       — Стало интересно, настоящие ли тут тусовки или чтобы прикрыть…       — Настоящие, — прерывает его Маттиас, гордо ухмыляясь. Подходит ближе. Йонас не двигается. Тогда Маттиас на пробу обхватывает его предплечье, покачиваясь в такт музыке. Получает ответные движения, почти ленивые и выглядящие не особо заинтересованными, но он чувствует цепкий взгляд в районе переносицы и не может перестать довольно улыбаться. Йонас проводит ладонью по его плечу вниз, задевая грудную мышцу. Тёплые, почти горячие руки. Синие глаза сверкают в темноте, затянувшей весь клуб на одно мгновение. Маттиас отнимает руку, ощущая связывающийся под диафрагмой узел. Мешает дышать. Йонаса не хочется просто трахнуть, как десятки мальчиков до этого, его хочется поцеловать — и это проблема, во-первых, потому, что Маттиас не собирается поддаваться слабости на пути к величию и умерщвлению ебучего деда, а во-вторых, потому что Йонас не дастся. Он не целуется с первыми встречными, Маттиас знает — птичка по имени шутливая Лу ему уже напела.       Она как раз проходит мимо них, когда Маттиас решает сделать шаг назад. Он улавливает, что она думает о нём, ищет его в толпе. Наверняка и Йонаса тоже. Маттиас кивает в её сторону.       — Что-то не так.       Йонас реагирует моментально: идёт за Лу следом, догоняя её уже у туалетов. Маттиас оставляет перехваченный у него бокал на барной стойке и приходит спустя мгновение, опираясь плечом о косяк. Лу выворачивает наизнанку, Йонас любезно держит ей волосы, едва заметно морщась. Маттиас усмехается.       — Кажется, кто-то не дружит с текилой.       — Каждый раз одни и те же грабли, — отзывается Йонас вместо Лу. Маттиас прищуривается. Мысленно даёт себе по башке.       — Долго вы вместе?       Йонас удивлённо поднимает брови. Косится на него как на идиота. Маттиасу это нравится — подсознание ликует от подобной реакции, и он сжимает кулаки крепче, складывая руки на груди.       — Я её друг.       — Друг, — вторит Маттиас себе под нос. — А ты будешь дружить с ней в следующий четверг после восьми?       — Не понял.       — Здесь будет тусовка. Только для парней.       Йонас хмурится. Лу, скрючившаяся в новом рвотном спазме, отвлекает его на несколько секунд. Маттиас замечает тяжёлую борьбу на его лице, сдерживаясь, чтобы не усмехнуться. Это ничего не значит — возможно, если он трахнет этого белобрысого хилера, его чёрное сердце успокоится.       — Слушай, если ты решил так тупо подкатить, сейчас вообще, блядь, не к месту.       Маттиасу словно дают пощёчину. Это отрезвляет. Голос Йонаса скрипит раздражением, и Матт отступает, пряча неловкий стыд за наклоном головы, погрустневшие глаза — за дрожащими русыми ресницами. Изо рта Лу вытекает кислая слюна, она мотает туалетную бумагу, чтобы промокнуть губы. Йонас приглаживает её волосы и чертыхается. Поднимает голову, выстреливает в Маттиаса взглядом — он чувствует, как дробится грудная клетка. Что это, вина в его небесной радужке? Интерес за хрустнувшими рёбрами?       — Ладно, прости, это было грубо, ок? Я нервный. Можешь принести ей стакан воды? — Йонас облизывает высохшие губы, и Маттиас не успевает остановить себя — смотрит, как розовый язык, пройдясь по нижней, бледной, но очерченной, исчезает во рту. Йонас слишком трезвый, чтобы не заметить это. — Ну, если ты её, конечно, найдёшь в этом проклятом месте.       Маттиас не понимает, почему так глупо реагирует на Йонаса. Держаться достойно не получается. Он чувствует себя идиотом. Ухмыляется, срочно натягивая привычную маску уверенности на лицо.       — Это моё проклятое место.       — Твоё? — Лу снова пригибается к унитазу, и Йонасу приходится вцепиться в копну её искусственных волос, чтобы после не вымывать из канекалона блевоту. — Ты типа… в смысле оно твоё?       Недоумение на лице Йонаса выглядит так же красиво, как и злость, и несмелая улыбка, адресованная исключительно друзьям. Маттиас ему не друг, даже не знакомый. Напряжение, которое Йонас испытывает рядом с ним, можно пощупать и нарезать на куски — ими Маттиас планирует заткнуть себе глотку на ближайшую вечность.       — Я типа владею этим баром.       — И двумя… этажами снизу?       Маттиас раскидывает руки, явно красуясь. Улыбается Йонасу, отступая к двери. Гордо басит:       — И двумя этажами снизу.       Подмигивает, прежде чем уйти, но не может запретить себе подслушивать: замирает за дверью, засовывая ухо в щель между косяком, и внимает его озадаченности.       — Как псионик, живущий в Термитнике, может иметь три огромных этажа помещений и оставаться при этом в тени? Почему я ни разу ни от кого не слышал о нём, Лу? Какие у него вообще пси?       Она отрывается от унитаза, вновь вытирая рот туалетной бумагой, и обессилено садится на пол, вряд ли различая реальность.       — Чё блядь?       Надолго её не хватает — объятия с белым другом происходят уже через несколько мгновений. Маттиас отправляется в бар за водой, чтобы через неделю узнать от Ули, что Йонас наводил о нём справки: у Шазы, в больнице, у своих многочисленных знакомых-бандитов и в интернете.       — Мальчик интересуется тобой, — серьёзно предупреждает она, запрыгивая на стол. — Очень активно.       Маттиас довольно хлопает в ладоши.       — Видишь, а ты говорила, что я подкатывать не умею!       Уля качает головой: конечно, её не воспринимают всерьёз.       — Если всё развалится из-за них…       — Кто он, хилер? — перебивает Маттиас, перестав улыбаться. Уля кивает. — Какая ступень?       — Официально четвёртая.       — Официально! И ведь это всегда хилеры, милая моя. Пиздливый народ. Будет лезть глубже — поинтересуйся им в ответ. Так, чтобы Центр услышал, как ты интересуешься нашим чудесным доктором. Пусть знает своё место. Но сначала предупреди. Лучше завуалировано, через Шазу. Мальчик не должен знать, что я ему угрожаю, верно?       Маттиас подмигивает Уле, и она, понятливо кивнув, спрыгивает со стола, покидая переговорную. Дрожь в ладонях бесит почти так же, как и противоречия, которые он испытывает, когда пробует играть против Йонаса. Это будет больно. Наверняка будет. Маттиас не уверен, что готов, что хочет. Он моргает, и…       Картинка возвращается к настоящему. Лу уже нет в толпе. Маттиас делает ещё глоток и оставляет недопитый коктейль на барной стойке. Обходит людей, проскальзывая к двери на выход. Чёрное небо блестит далёкими звёздами. Маттиас с мечтательной улыбкой вспоминает, как один поэт сравнил их с плевочками. Запрокидывает голову, рассматривая созвездия, пытается вспомнить их названия. Шторм унёс миллиарды жизней и сделал планету практически непригодной для обычных людей, но какое это имеет значение для целой вселенной? Никакого. Ни он, ни его пси не значат ровно ничего для галактик и солнечных систем. Он может чувствовать себя королём в этом городе, но за пределами Земли…       — Подкуришь?       Лу появляется сбоку, останавливаясь на расстоянии нескольких шагов. Маттиас ловит её в фокус и удивлённо приподнимает бровь — странно, он думал, что она его избегает. Зажигалка щёлкает металлической крышкой, огонёк подпаливает кончик сигареты. Лу приходится подойти для этого ближе — и, затянувшись, она остаётся на том же месте. Маттиас чувствует запах её волос.       — Как ты?       — Не знаю, — она пожимает плечами так, будто они говорят о погоде. — Жива.       — Я скучаю, — честно признаётся Маттиас, и его голос надламывается на середине слова, заставляя Лу сникнуть. — Прости.       Она отворачивается к дороге, напротив которой они замерли, затягивается — Маттиас слышит шорох, с которым тлеет сигарета — и приваливается к его плечу, выдыхая. Маттиас, не зная, как реагировать, чувствует, что немеет.       — Я знаю. Мне жаль.       Тишина на миг оглушает. Ему становится так пусто и больно, а потом, через мгновение, — стыдно за свои эмоции. Как тот, кто виноват, он не должен испытывать ничего, кроме вины и раскаяния, но ему обидно, и эта обида сжирает его с головой. Пульс стучит в ушах. Маттиасу хочется отстраниться и уйти, хочется не видеть Лу ещё месяц, а может быть, и год. Хочется послать её к черту, вернуться в прошлое и швырнуть Жану-Франсуа под ноги, чтобы он растоптал её, как и хотел. Лу вздыхает, обнимая его за руку, прижимается щекой к плечу. Тихо шепчет после новой затяжки:       — Я тоже скучаю. Мне просто нужно немного времени.       Обида, стиснувшая сердце мерзкими ледяными щупальцами, отпускает. Маттиас вдыхает и выдыхает на немой счёт в три и, только избавившись от дрожи в ладонях, позволяет себе уткнуться Лу в макушку носом. На запахах держится большая часть ярких воспоминаний. Маттиас чувствует, как слеза, упав с его ресниц, исчезает в волосах Лу. Он не собирается плакать — не хочет заставлять Лу жалеть его.       — Я понимаю. — Холодные пальцы находят такие же, мягко переплетаясь. — Я буду ждать тебя.       Маттиас слышит, что Лу усмехается. Беззлобно, скорее, смущённо и с толикой благодарности. Они стоят так — рядом, оперевшись друг на друга, — пока Лу не отстраняется, ласково потрепав Маттиаса по плечу. Пока его не оглушает жуткий грохот, дезориентируя в пространстве. Лу распахивает глаза, ловя его взгляд. Что-то не так, но Маттиас не понимает, что именно. Лу удивлённо подносит ладонь к животу, и они оба смотрят на её окровавленные пальцы.       — Лу!       Он успевает подхватить её, не дать удариться затылком об асфальт. Паника подскакивает к горлу. Какого хера… Маттиас вертит головой, пока не ощущает присутствие живого сознания в окне третьего этажа высотки. Одно его желание — и винтовка, из которой вылетела пуля, упирается дулом в чей-то подбородок, а следом приоткрытые створки окна окропляет кровь и склизкие кусочки мозгов. Маттиас держит Лу на руках, прижимая к себе, слыша, как часто и рвано она дышит. Телефон остался за баром. Беспомощность убивает, и на этот раз у Маттиаса нет плана.