Убить Приора

И потеряв тебя, я сам себя бы потерял. (Д.Мильтон «Потерянный рай»)

      — То есть после вашего рождения Жан-Франсуа отпустил вашу мать?       Методичный стук ложки об изнанку кружки даже успокаивает. Маттиас думает, что, если ничего не выйдет, можно будет попробовать гипноз — в конце концов, что ему терять? За все эти воспоминания он держится не больше, чем за шрамы на спине.       Жёлтая картина привлекает внимание. Сегодня болит голова. В окно пробиваются редкие солнечные лучи, полоской падая на его кресло, и он протягивает руку, тыльной стороной ладони ловя долгожданное тепло. Зима всегда его удручала: холодно, сыро, мрачно и так уныло… Ева ставит чашку с чаем на его столик, садится в кресло напротив, закидывая ногу на ногу. Маттиас полусидит на боку, прижавшись к спинке мягкого кресла щекой, и пялится в окно. Чувствует себя пятилетним — ну, в теории, потому что когда ему было пять лет, кресла были совсем другими, а окон не было вовсе.       — Отпустил — это не совсем то слово. Скорее, дал погулять, насладиться свободой. Хотел, как обычно, показать, какой он неебаться щедрый покровитель. — Язык гладит сухие, потрескавшиеся губы. Маттиас подтягивает к себе колено, прерываясь на наблюдение за птичкой, севшей на ветку за окном. — Он всегда был именно покровителем, не отцом. Госслужащим, священником, гласом божьим, проповедником, но не отцом. Тем более не дедом.       — А что насчёт вашего отца?       — Биологического? Я видел его всего пару раз, один из которых — на фотографии. К нам почему-то допускали только отца Алекса, ну мы и считали его общим папой.       — Как он к вам относился?       — Хорошо, — тихий скрип обивки сопровождает движения Маттиаса: он подтягивает к себе второе колено, залезая на кресло полностью, становясь визуально меньше, — насколько мог. Он любил маму, хотя это странно: по сути, их знакомство началось с вынужденного изнасилования.       — Они оба стали заложниками обстоятельств.       Маттиас флегматично кивает, переводя взгляд на тёмную поверхность чая. От кружки идёт слабый пар.       — Думаю, в том положении, в котором он оказался, он сделал всё, что мог. Научил меня сворачивать журавликов из бумаги, — Маттиас улыбается, возвращая внимание на окно, — рассказывал, как работает лупа и почему на Луне нет жизни. Читал нам книжки, которые приносили учёные. Правда, без реального внешнего мира перед глазами трудно было сориентироваться во всей этой информации.       Ева удивлённо приподнимает бровь.       — Вас… не выводили на улицу?       — А какая там улица? — Маттиас позволяет себе насмешливую ухмылку, но тут же прячет её за поворотом головы. — Над лабораторией была смерть — внешний мир мог убить любым случайным прикосновением к отравленной природе. Мы были важны для программы, уёбки боялись рисковать. Это потом уже мы с Алексом выяснили, что имунны к большинству ядов и радиорезистентны, можем хоть лизать эти ёбаные деревья за Периметром.       — А в город?       — Алекса брали, меня нет. Я был слишком слаб, чтобы оказаться полезным.       Ева кладёт чайную ложку на блюдце, и Маттиас ещё долго слышит тихий звон, постепенно исчезающий в ультразвуке. Мерный стук капель дождя о подоконник успокаивает и расслабляет. Ему хочется спать, но нервозность и напряжённость рядом с Евой не дают мозгу расслабиться, хоть он и пытается — ради Йонаса. Свечка сегодня другая: пахнет гранатом и, кажется, яблоком.       — Как вы ощущали поведение Жана-Франсуа в то время?       Маттиас пожимает плечами, пытаясь разобраться в формулировке вопроса.       — До того, как Алексу исполнилось пять, мы росли более-менее спокойно. Ну, в сравнении со всем последующим, естественно. Регулярные тесты, эксперименты. Учёные жаждали понять, чем мы отличаемся от обычных детей и псиоников с чистыми и существуют ли эти отличия в принципе. — Маттиас наконец-то поворачивается к Еве, вытаскивает кофту из-под пояса брюк и демонстрирует старый ожог на рёбрах. — Жгли, били током, топили, тестировали болевой порог и отклик мозга на эти импульсы. Проверяли память, речь, рефлексы. Психологическая экспертиза тоже была. Мы казались обычными. Деда это расстраивало: он ждал, что его охуенные гены сыграют лучше.       Ева сочувственно поджимает губы. Маттиас, заметив это, отворачивается, заправляя кофту в штаны, и отпивает чай. Руки мёрзнут от прохладного ветра из приоткрытого окна, но он не хочет говорить об этом.       — Более того, из-за тяжёлых родов и сильного стресса у меня начались тики… года в три, наверное. Сначала простое моргание и подёргивание рта, потом подключилось всё тело. Его это бесило. Он был уверен, что я веду себя так, потому что хочу его разозлить и не слушаюсь, передразниваю. Постоянно говорил мне, чтобы я прекратил «дёргаться как идиот».       — Но вы не могли.       — И всё равно пытался.       — Эмоциональное напряжение ухудшало клиническую картину?       Маттиас кивает, бросая ложку в кружку с чаем: до этого ровная гладь жидкости начинает волнообразно подёргиваться.       — Дыхательные тики развили запинки. Я мог прерываться на середине слова, чтобы вдохнуть или сглотнуть, проглатывал начало и конец слов, из-за этого речь была не особо внятной.       — Это его тоже бесило?       — Конечно, я же мямлил. Выглядел для него жалко.       — И сами считали себя жалким?       Маттиас не отвечает, сдувая прядь волос с лица.       — Сотрудники лаборатории не замечали ваших проблем? Или намеренно их игнорировали?       — Ну почему, замечали. Приходил грузный дядька и пытался в терапию, но он был больше заинтересован в выгоде из этого своеобразного эксперимента. Мама учила контролировать дыхание, таблетками какими-то пичкали. Они в итоге только усилили тики.       Ева меняет ноги, кладя на колени планшет. Маттиас думает, что как-нибудь надо будет посмотреть, что она там про него пишет. Не знает, что это даст, но само желание — навязчивое и нервное — подавить трудно.       — Вы сказали, что Жан-Франсуа отпустил вашу маму из лаборатории и она ушла.       — На какое-то время, да. Потом вернулась. Сказала, что не могла бросить нас. Видимо, что-то материнское взыграло. Ублюдок был только рад иметь её в поле зрения. Любые привязанности означали для него точку, куда можно надавить.       — Вы чувствовали себя любимым? Важным, нужным?       Маттиас обкусывает губу, ощущая, как вслед за тонкой кожицей, сорванной зубами, появляется капля солёной крови. Он слизывает её, не чувствуя ничего. Ощущение, будто немеет сердце, ему давно знакомо. Закапываться вглубь и искать эти эмоции, погребённые под болью и страхом, не хочется. Ева молчаливо ждёт, не подгоняя, и Маттиас ей за это благодарен, хотя желание размозжить ей череп всё ещё присутствует.       — Мне не нравится убивать, — невпопад произносит он, по-прежнему не смотря на Еву, — но это было единственным способом защититься. Я хотел быть в безопасности. Это было необходимым условием, при котором она гарантировалась хотя бы на время. Любви недостаточно. Мама была слабой, она не могла противостоять Жану-Франсуа. Никто не мог, и я чувствовал себя таким же слабым, как она. Я ненавижу её за это. И отца. Они должны были защищать нас, но вместо этого тряслись перед ублюдком как трусы. Они были трусами. И я ненавидел себя за то, что не могу защититься, что я тоже трясусь перед ним. Когда я убиваю, контроль в моих руках, и трясутся передо мной. — Маттиас ковыряет обивку кресла, смахивая оторвавшийся пух бархата. — Но это не приносит удовольствия, даже не снижает тревогу, просто блокирует её. Когда убиваю я, мне не могут сделать больно. Ну и я считаю, что есть люди, заслуживающие смерти, уж извините. Воздух — тоже роскошь. Единственный вариант, при котором мразь не может сделать больно — это если она гниёт в земле.       — Вы считаете, что люди неспособны на изменения?       — Не все. Для того, чтобы измениться, надо принять, что прошлый ты — неправ. Не все способны на это. Есть и просто непростительные вещи, за которые в тюрьму сажать даже на пожизненное — это слишком хорошо.       Ева кивает, едва слышно тапая по экрану планшета.       — Какой приговор вы бы вынесли себе?       — Я уже не раз выносил себе приговор. Это очевидно.       — Но вы ведь способны к изменениям, почему тоже заслуживаете смерти?       Маттиас смотрит на неё, не зная, что ответить. Что-то болезненно сжимает сердце. Он никогда не думал о себе в таком ключе. Нужно слишком много сил, чтобы простить себя. У него их нет. У него есть ревущий внутри монстр, саднящая плоть, жаждущая крови, уменьшенный вариант того, кого он так ненавидит, есть страхи и невыплаканные слёзы, именующиеся слабостью уже третий десяток лет. Никаких смягчающих обстоятельств, но невероятное подсознательное тяготение к жалости. Он был маленьким и слабым — отговорки, отговорки. Он был ничтожным, а у ничтожных нет права голоса. Теперь, когда оно есть, его голос звучит достаточно громко, чтобы быть услышанным? И если так, стало быть, у слабости появился рупор, у жалости появилась лазейка, но это всё бессмысленно, это всё неважно. Смертный приговор и голову с плеч — Красная Королева бы одобрила и не церемонилась. Йонас, его сердобольная Алиса, слишком запутался в своём беге за Белым Кроликом, не распознав, что давно преследуют его, и пасть, сочащаяся кровью и обильной слюной, сомкнётся на его шее. Должна была. Почему нет?       — Почему нет?       Ева приподнимает бровь, обозначая вопрос.       — Почему я не ударил Йонаса, когда он ударил меня? А Лу? Должен был.       — Хотели?       — Не знаю. И да, и нет.       — И всё же вы не ударили.       — Он бы ударил.       — И вы бы стали похожим на него. Что бы это означало?       — Что мне всё равно.       — Но вам не всё равно. И вы умеете любить. Так почему приговор одинаков и для него, и для вас?       Маттиас качает головой, отворачиваясь. Сегодня сладкое его не интересует. Во рту сухо и кисло. Солнце постепенно заходит, на улице темнеет, и он думает, что Йонас скоро закончит смену. Думает, как сядет к нему в машину, уткнётся в шею и будет дышать — потому что этот запах его любимый. Мысли о Йонасе приносят покой. Маттиас только сейчас замечает, как дрожат плечи и руки. Ева, вздохнув, нарушает повисшую тишину:       — Что изменилось после того, как вашему брату исполнилось пять?

***

      Высокие стены, холодный пол и отсутствие окон. Маттиас идёт, чувствуя, как периодически подрагивают веки, губы и брови — большую часть времени он не замечает этого, если только дедушка не кричит. В последний месяц он обнаружил, что дёргает ногой, когда в комнату входит та неприятная женщина с грязно-жёлтыми волосами или сам дедушка. Попытки «вести себя нормально» не принесли успеха. Да он и не понимает, что такое это «нормально». Старается быть тихим и послушным, почти не говорит. Нога подрагивает, когда он делает шаг. Тело будто не принадлежит ему, не подчиняется, но дойти нужно. С тех пор, как Алексу исполнилось пять, его стали чаще забирать из комнаты и подолгу не возвращать. Маттиас скучает. Он не знает, что они там с ним делают, но догадывается — шрам на рёбрах ещё свежий и такой тактильно-приятный, что он его иногда расчёсывает, практически не чувствуя боли. Ещё несколько поворотов, и он будет на месте. Главное не попасться. Папа рассказывал, что, когда в коридорах выключается свет, это означает, что наступила ночь, потому что ночью солнца нет. Маттиас не совсем понимает, что такое солнце, но точно знает, что оно жёлто-оранжевое, плоское и с короткими, толстыми лучами вокруг. Папа говорил, что солнце тёплое. Маттиас мечтает как-нибудь облизать или потрогать его луч, чтобы точно удостовериться, тёплый ли он.       Алекс ждёт его за очередным поворотом. Маттиас чувствует, как кто-то хватает его за руку, и Алексу везёт, что он не успевает пискнуть. В объятиях брата тепло и спокойно. Маттиас прижимается, пряча лицо у него на груди, стоит и почти не дышит, пока лёгкие не решают раздуться сами. От стен отскакивает звук, похожий на сглатывание во время вдоха.       — Смотри, что нашёл.       Алекс раскрывает ладонь, и Матт видит небольшую конфету в ярком фантике. Шипучка — его любимая.       — С черникой!       — Как заказывал.       — Спасибо! — Маттиас клюёт его в щёку и разворачивает конфету, запихивая её в рот. Чуть не роняет, когда руки вздрагивают — Алекс молча подставляет ладонь под его челюсть. — Сейчас зашипит!       — Ага, знаю. Ты маму видел?       Маттиас, занятый рассасыванием конфеты, пожимает худыми плечами.       — Она куда-то ушла.       — С Дебби?       — Угум.       — Давно?       Шипучка, спрятанная в карамель, выливается Маттиасу на язык, и он довольно сощуривается, топая ногами и качаясь вокруг Алекса.       — Не знаю. Было двадцать, стало двадцать два, а её нет.       — Значит, уже два часа прошло…       — Смотри, шипит!       Маттиас широко открывает рот, демонстрируя Алексу слегка фиолетовый язык. Оба слышат тихое шипение и потрескивание. Маттиас забавно щурится от кислоты. Алекс заглядывает ему в рот и улыбается.       — Круть. Нравится?       Он часто-часто кивает.       — Тогда на, держи ещё одну. С черникой больше не было, извини.       Матт забирает конфету с ладони, довольный до жути, прячет в потайной карман в штанах, но затем, выпрямившись и неуклюже покачнувшись, грустнеет.       — А ты?       Алекс отмахивается.       — Я такие не люблю, ешь.       Темнота коридора скрадывает очередную улыбку. Маттиас прилипает к руке Алекса, обвивает своими, смотрит на него снизу вверх, перегоняя конфету из одного угла рта в другой. Алекс выглядит хмурым. Внезапно он дёргается, поднося свободную руку к лицу. Маттиас замечает что-то тёмное у него на пальцах, чувствует запах крови.       — Что это? Тебе больно?       Алекс качает головой, обтираясь краем задранной футболки.       — Уже нет. Не переживай, всё нормально.       — У тебя кровь!       — Перестарался.       — Что они там делали с тобой? Они делали тебе больно?       Алекс кладёт руки ему на лицо, ласково обнимает за щёки, заглядывая в испуганные глаза. Матт чувствует его тепло, чувствует запах крови и спирта — последний исходит от его волос.       — Всё нормально. Тебя это не коснётся, я точно знаю. А если коснётся, то я тебя вытащу, хорошо?       Моргание продолжается несколько секунд, не давая Маттиасу сфокусироваться на лице брата. Крошечная слеза стекает по щеке, теряясь под ладонью Алекса. Маттиас чувствует, как его захлёстывает страх — дрожь распространяется от плеч по всему телу, крупная, неконтролируемая.       — П-почему они забрали тебя? Ты чем-то заболел?       — Нет, — Алекс устало вздыхает, — нет, я здоров. Понимаешь, когда мозг у нас в голове слишком долго работает, он устаёт, как ты в конце дня, когда засыпаешь на полу. И течёт кровь из носа. Из-за давления.       — Какого давл… ения?       — Внутричерепного, — важно отвечает Алекс, явно подхватив это слово у взрослых. — Я теперь кое-что умею.       — Что?       — Пока точно не знаю. Но это что-то очень им всем интересно.       Маттиас кусает губы, непроизвольно жмурясь. Чувствует, как Алекс мягко гладит его по скуле.       — Они хотят отнять это у тебя?       — Они не могут. Никто не может отнять это у меня, Маттиас. Как и тебя самого, хорошо? Ну тише.       Алекс кладёт ладонь ему на затылок, аккуратно прижимая к себе, и Матт, зажмурившись, замирает так, пытаясь справиться с дрожью и подёргиванием шеи. Он не знает, сколько они так стоят, — с ощущением времени у него всегда было плохо — но в какой-то момент тело успокаивается, и это приносит радость. Маттиас слабо улыбается, изворачиваясь так, чтобы заглянуть Алексу в глаза. Они берутся за руки и тихо идут по коридору, перескакивая пятна света на полу. Обычно мама не уходит никуда по ночам, Алекс прав. Что-то не так, но Матт не может понять, что именно, и это его расстраивает. Он хочет ответить Алексу, хочет быть полезным, и бессилие, скреплённое молчанием, заставляет его нервничать. Веко вновь подрагивает.       — Когда она уносила Дебби, то сказала, что «это не должно повториться».       Алекс замирает, и Матт, резво перепрыгивавший с одного квадрата плитки на другой, чуть не падает, в последнюю секунду успевая удержаться за руку брата.       — Что?       — Она сказала что-нибудь ещё? Ты видел, куда она пошла?       Маттиас качает головой. Они стоят так несколько секунд, пока Алекс, очевидно, что-то подумав, не возобновляет движение. Он молчит, и Маттиас тоже молчит. Вдалеке кто-то хлопает дверью одного из множества лабораторных офисов и палат. Маттиас достаёт вторую конфету, закончив с первой, роняет фантик — Алекс наклоняется, чтобы поднять, и снова прижимает ладонь к носу. Капли крови остаются на его коже. Маттиас не спрашивает, но чувствует, как что-то большое и колючее, мешающее дышать, распирает грудную клетку. Он непроизвольно чешет почти зажившую шишку над виском.       — Болит?       — Уже нет.       Алекс поджимает губы, небрежно вытирая ладонь об штанину.       — Тебе надо научиться писать, чтобы он больше тебя не трогал.       — Я умею!       — Стал бы он тогда орать? Не умеешь.       — Умею!       — Не умеешь.       — Нет, умею! — Маттиас останавливается, чтобы топнуть ногой, и нахмуривается, обиженно изогнув губы. — Умею, просто не так красиво, как ты.       — Тихо, не пищи! Конечно, тебе же всего четыре, а мне уже почти семь. — Алекс говорит это без гордости, скорее, как констатацию факта, но Маттиас всё равно заметно расстраивается. — Ты одно слово час пишешь. С ошибками. И никому непонятно, даже папе.       Маттиас вырывает руку из ладони Алекса, отворачивается и, сев на пол, начинает тихо плакать. Его худые, костлявые плечи дёргаются от всхлипов, русые волосы небрежными кудрями рассыпаются по макушке, прикрывая покрасневшие уши. Слышится тихих стук — Маттиас пытается убрать конфету с языка так, чтобы она не мешала ему обижаться на брата. Алекс, постояв за спиной, подходит и садится рядом на корточки. Пытается заглянуть Маттиасу в глаза, но он горделиво отворачивается, пряча покрывшееся некрасивыми красными пятнами лицо в ладонях. Маленькие, хрупкие ладошки с тонюсенькими пальцами — Маттиас всегда недоедал.       — Ладно, прости, — Алекс осторожно убирает одну из ладоней с его лица, пытаясь поймать взгляд. — Прости, Матт. Я не хотел тебя обидеть. Ты простишь меня?       Маттиас поджимает губы и громко шмыгает носом. Слёзы подсыхают на розовых щеках.       — Ты больше не будешь говорить, что я не умею писать?       — Не буду.       — Тогда прощу.       Алекс протягивает ему руку, и Маттиас вкладывает свою ладонь, поднимаясь с громким сопением. Стирает слёзы рукавом, часто-часто моргая. Алекс никогда не обращал внимания на его подёргивания так, как это делал дедушка. Рядом с ним Маттиас чувствовал себя полноценным и защищённым.       — Пойдём. Если нас найдут тут — накажут.       Маттиас возобновляет прыжки по квадратам плитки. Алекс придерживает его, чтобы не упал, озирается по сторонам, рассматривая названия кабинетов. Половину из них он может прочитать только со второго раза — тихим шёпотом себе под нос. Маттиас слышит, но не разбирает смысла. Когда они сворачивают налево, приближаясь к комнате, Алекс вдруг останавливается.       — Что теперь?       — Ты чувствуешь?       — Что?       — Не знаю, как объяснить, — Алекс жмурится, встряхивая головой; его прямые тёмные волосы падают на лоб. — Маму. Но не по запаху, а… ну, будто ты просто знаешь, что она тут. Такое тихое перешёптывание её голосом.       — Где?       — Где-то рядом.       Маттиас сосредотачивается, переставая гонять конфету по рту, и, помолчав мгновение, качает головой. Алекс дёргает его в сторону, к душевым и туалетам. У них в комнате есть свои, а все остальные тёти и дяди ходят в общие. У приоткрытой двери он замирает. Маттиас копирует его движения, ощущая себя супергероем — он видел мультик про Человека-Паука, но, если честно, ему больше понравился Доктор Осьминог. Если бы у него были такие сильные и крутые щупальца из металла, ему бы не пришлось передвигаться на своих ногах и дедушка не ругал бы его за то, что он постоянно спотыкается.       — Слышишь?       — Что?       — Шёпот.       Маттиас подвигается ближе и прислушивается — изнутри и правда раздаётся едва различимое бормотание. Алекс медленно открывает дверь так, чтобы они смогли протиснуться в образовавшуюся щель. Внутри тускло горит единственная включённая лампочка — над раковиной. Они замирают в темноте углов, наблюдая за мамой со спины. В руках она держит кулёк, бережно его покачивая, и что-то шепчет. Маттиас дёргает Алекса за руку, и они подходят ближе, чтобы расслышать, но мама внезапно прекращает говорить. Вместо этого она на коленях подползает к низкой ванне и складывает кулёк в воду. Маттиасу не видно, что там происходит, зато видно Алексу — он сначала хмурится, разглядывая поверхность воды, а затем резко дёргается, подскакивая к маме.       — Что ты делаешь?!       Он кричит так громко, что у Маттиаса закладывает уши — или ему так кажется от испуга. Мама вздрагивает, отшатывается от ванной и нелепо падает за пол. Плавающий там кулёк разматывается, и Маттиас, подойдя ближе, замечает крошечное лицо Дебби под водой. Их маленькая сестра, родилась всего полгода назад. Он не понимает, что она там делает. Когда мама их купает, она всегда сначала говорит им раздеться, потому что одежду стирают и дезинфицируют — Маттиас, правда, без понятия, что значит это слово. Алекс, перегнувшись через бортик, достаёт Дебби из воды, бережно прижимает к себе и стучит ей по спине. Из посиневших губ выливается вода. Маттиас смотрит на маму, — замершую в порыве отчаяния и ужаса, дрожащую и заплаканную, — не осознавая, что произошло.       — Зачем ты её топила? — Слова Алекса — хлёсткая пощёчина им обоим. Мама мотает головой, не произнося ни слова, а Маттиас, перебрав в мыслях все значения слова «топить», приходит к ужасающему пониманию. Накатившая тревога заставляет его не прекращая дёргать кистью и моргать. — Отвечай!       — Алекс, тише, тише. Перестань кричать, я просто…       — Не подходи!       Алекс отшатывается, отступая от ванны и закрывая собой Маттиаса. Дебби, громко закашлявшись, сипит, и спустя мгновение её лицо сморщивается — помещение заполняет звучный детский плач. Маттиас протягивает к ней дрожащую руку, позволяя обхватить несколько пальцев. Ладонь у неё, конечно, совсем крошечная. Он улыбается ей, наблюдая, как её губы вновь становятся бледно-розовыми, и выглядывает из-за плеча Алекса. Маму заметно трясёт.       — Это не должно повториться, Алекс. Не должно. Она девочка. Он сделает с ней то же, что и со мной. Ты понимаешь?       — Что он сделал с тобой?       — Ты ещё слишком маленький…       — Отвечай!       Мама поджимает дрожащие губы и смахивает слёзы с лица. Пытается подползти ближе, но так, чтобы Алекс не заметил, не среагировал.       — Милый, мне жаль, мне так жаль, — её голос странно сипит. Маттиас чувствует, как горло сдавливает спазмом. Всеобщая напряжённость проникает под кожу, и из глаз, вторя маминым, текут непроизвольные слёзы. — Я не хотела… Я должна была сделать хоть что-то. Прости меня, солнышко.       Алекс отвлекается, чтобы посмотреть на Дебби. Она, успокоенная Маттиасом, не плачет, но тяжёлое затруднённое дыхание слышно всем. Матт помнит, как год назад его засунули в бассейн вместе с каким-то дядей и кучей датчиков, и этот дядя постоянно отпускал его — тогда он проваливался под воду и дёргался там, пока не начинал задыхаться от недостатка кислорода или глотать её. Было страшно, мучительно страшно и больно, когда вода текла по носу и горлу. Мама пыталась сделать то же самое с Дебби? Маттиасу кажется, что его сестра слишком маленькая для подобных экспериментов.       — Ты пыталась убить её, — тихо подытоживает Алекс, и Маттиас, вцепившийся ему в руку, гулко сглатывает. Концепт смерти ему не понятен, но ощущение, будто внутри что-то разрывается и падает на дно желудка, сжирает его с головой. Убить, убить… Мама… убить? Она ведь любит их. — За что?       Мама, давясь рыданиями, предпринимает ещё одну попытку подползти к ним, на этот раз успешную. Прикладывает к спине Дебби ладонь, и она перестаёт хрипеть. Алекс тут же отступает, смотрит так зло и строго — Маттиас никогда в жизни его таким не видел. Это пугает. Ему хочется сбежать отсюда, ему страшно и холодно. Хочется, чтобы мама улыбнулась и сказала, что Алекс всё неправильно понял, что она просто купала Дебби, и ничего из этого не является правдой. В маленькой голове не помещается такое большое понятие, как смерть. Дедушка тоже часто кричит, когда Маттиас делает что-то не так, толкает и дёргает за волосы, но когда Маттиас ведёт себя хорошо, дедушка отводит его посмотреть мультики на большущем экране и приносит новые книжки, а ещё позволяет папе посидеть с ними подольше. Он тоже может… убить? Маттиас глотает слёзы, засовывая дрожащую ладонь в карман потрёпанных штанов.       — Алекс, милый…       Он не откликается, только сбрасывает с Дебби мокрые тряпки и пытается держать её так, чтобы не было холодно. Маттиас снимает свою плюшевую куртку, отдавая Алексу. Как только макушка Дебби пропадает в светлом плюше, она перестаёт жалобно пищать. Алекс разворачивается, кивнув Маттиасу на дверь, и уходит. Мама кидается вслед за ними, мотая головой. Умоляюще, надрывно сипит:       — Нет-нет, Алекс, пожалуйста, не говори ему об этом. Он убьёт меня, если узнает.       Алекс останавливается, оборачиваясь. Смотрит на неё пустым взглядом. Маттиас, ухватившись за его рукав, чувствует так много, что это пугает его, захлёстывает. Осознание больно ударяет по затылку несколько раз, и от чрезмерных подёргиваний начинает болеть голова.       — Алекс, я прошу тебя. Клянусь, я больше не причиню вам вреда. Я просто хотела сделать хоть что-то, чтобы спасти её от этой участи. Алекс, милый? Ты сохранишь этот секрет? Пожалуйста.       Алекс не отвечает. Долго молчит. Дебби вновь начинает плакать — Маттиасу не нравится этот звук, от него хочется сморщиться и уйти подальше. Мама оседает на пятки, вымокшая от расплескавшейся воды. Её лицо выглядит серым, глаза словно прикреплены к лицу двумя большими чёрными кругами, искривлённый рот едва держится на коже.       — Я никогда тебя не прощу, — Алекс бросает это так холодно, что Маттиасу становится больно за маму. Его спина исчезает в дверном проёме. Матт, шмыгнув носом, смотрит на маму, и она протягивает ему руку, осторожно улыбаясь. Слёзы продолжают течь по её красивому, но ужасно осунувшемуся лицу. Маттиас вкладывает свою ладонь, опасливо оборачиваясь, и быстро обнимает её, когда удостоверяется, что Алекс не подглядывает.       — Я тоже тебя не прощу.       — Мне жаль, крошка. Ты не должен был этого видеть.       Мама проводит ладонью по его голове, и Матт чувствует себя взбудоражено. Конечности, вздрогнув, опускаются. Он щупает место, где была шишка — не находит.       — Дедушка накажет тебя. Он говорил, что тебе нельзя…       — Да пошёл он на хуй, — зло шепчет мама себе под нос. Маттиас хмурится.       — Что такое хуй?       Она не отвечает. Целует его в макушку и подталкивает к двери, обещая прийти позже. Маттиас шлёпает один по коридору, стараясь не наткнуться на взрослых. Проскальзывает в комнату. Алекс, замерший к нему спиной, стоит над пеленальным столом и плачет. Бесшумно, как-то тоскливо. Маттиас подходит к нему и молча обнимает. Дебби, кажется, дремлет, дёргая во сне конечностями. Когда старший брат плачет, Маттиас чувствует себя странно — ему хочется забрать эту грусть, но он не понимает как и куда. Плечи Алекса дрожат. Он кажется таким маленьким и уязвимым. Для Маттиаса он всегда был большим старшим братом — тем, за кем ему можно спрятаться. Кто приносит ему конфеты в обход правил и не кричит ни за что, кто рассказывает ему истории, когда тело трясёт от тревоги, и держит за руку по ночам. Алекс накрывает его ладони своими, и они стоят так, впитывая тепло друг друга, пока Алекс вдруг не дёргается, вытирая с лица слёзы. Несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает. Маттиас садится на маленький стул рядом с пеленальным столом, внимательно наблюдая за братом. Через несколько мгновений в комнату входит мама и учит их пеленать Дебби. Вскользь сообщает, что вновь беременна. Алекс не улыбается — и Маттиас, посмотрев на брата, тоже. Гнетущее чувство предрешённости витает в этой комнате, сколько Матт себя помнит.

***

      А он ебал предрешённость. Нет в этой жизни ни судьбы, ни тем более справедливости. Только бесконечная боль и мрак с редкими лучами солнца, слепящими глаза до рези. Маттиас держит Лу на руках, теряясь в накатившей панике. Её одежда пропитывается кровью, дыхание становится тяжёлым и хриплым. В серых глазах пульсирует страх и какое-то тоскливое отчаяние. Маттиас возвращает себя в реальность, больно прикусив губу, оглядывается по сторонам в поисках помощи, но пустая улица злобно хохочет над ним и его слабостью, умирающей под лунным светом. Плевки звёзд скатываются по щекам Лу какими-то скупыми слезами. Она хватается за него, но Маттиас знает, что он — не спасательный круг, он — камень, привязанный к её лодыжке, и они оба идут ко дну.       — Нет-нет, ты не умрёшь у меня на руках. Слышишь, Лу? Не вздумай отключаться. Сука, ублюдки!       Он взрыкивает, зажмуриваясь и быстро прикидывая, что делать. Нести её в клуб — не вариант, оставлять здесь — тоже. Ему нужно вызвать скорую, срочно. Нужно…       — Матт? Блядь, как больно…       Он смотрит на неё, чувствуя, как лицо искажает трещина удушающей боли. Лу зажимает пулевое ладонью, почти полностью покрытой кровью, и Маттиаса откидывает в миллион подобных воспоминаний.       — Скажи Иво, что…       — Закройся! Не смей мне такое говорить, поняла? Всё, молчи. Дыши и молчи.       Маттиас вновь зажмуривается, прижимая Лу к себе ближе, крепче, чтобы она не боялась, чтобы она знала, что может спрятаться за его спиной, и он будет держать её за руку, когда ей страшно, и он будет рассказывать истории, когда её бьёт нервная дрожь, и он никогда не оставит её одну, что бы ни случилось, и ему очень, очень жаль, что так вышло, он пытался лишь спасти её от этой участи, сделать хоть что-то… Лица касается тёплая, мокрая ладонь, но он не открывает глаз. Этот город, чёртова французская агломерация, если подумать, не занимает много места на бренной земле. Чтобы пересечь его от одного конца до другого, понадобится всего несколько часов. Чтобы найти шёпот любимого сознания в дрянном Термитнике, наполненном дерьмом, замызганными торчками и вонючими барыгами, нужно не больше одного мгновения вечности. Маттиас хватается за Йонаса, как за соломинку, чувствуя, что его сносит бурный поток эмоций — своих и чужих. Кажется, говорит его имя вслух, пытаясь выделить в тысячах подобных сознаний. Внутри него так много силы, способной поставить на колени все существующие миры, и так мало веры в себя, когда до ушей доносятся тяжёлый хрип и болезненные стоны. Йонас. Йонас. Он сегодня в ночную, стоит на парапете и тихо курит, наблюдая за звёздами. Они все под одним небом — рождаются, живут и умирают, а всё его существование вновь вертится вокруг одного хилера с голубыми глазами и светлыми волосами, его вера вновь в бережных, целебных руках.       — Пожалуйста. Ты ей нужен. Срочно.       Его боль — в залеченной шишке, в перетянутых синяках и слезах на красивом лице. Хорошие люди не должны плакать, не должны страдать. Хорошим людям не должны простреливать живот, они не должны смотреться в зеркало по утрам и ненавидеть себя. Маттиас слышит сильный звон в ушах, чувствует, как из носа по губам течёт кровь. Горло дерёт. Хорошие люди не должны терять выбор из-за плохих. Хорошие люди должны жить, смеяться и любить, а не плакать. Маттиас поднимает веки, слипшиеся от крови, и смотрит на Лу слегка осоловело, не сразу сумев сфокусироваться. Улыбается ей — окровавленные зубы вряд ли поднимут ей настроение, и Маттиас сплёвывает, отхаркивая кровь. Закашливается. Знает, что из окон на них смотрят случайные свидетели. Вышедшая покурить дама замечает их и, вскрикнув, принимается рыскать в сумочке. Маттиас ласково гладит Лу по щеке и шепчет ей прямо в голову, что всё будет хорошо. Нервно вздрагивает, когда она, моргнув, всё-таки отключается, но дышит — он проверяет её пульс, слышит тихий шум её сознания. Мигалки заметны издалека. Маттиас облегчённо выдыхает, когда машина скорой помощи останавливается перед ним, а из распахнувшихся дверей выпрыгивает Йонас и ещё один медик с носилками. Они забирают Лу у Маттиаса, и на руках вместо её тепла ощущается неприятная пустота. Он обессиленно роняет голову на грудь, позволяя крови течь с лица тонкими струйками, капать на красный асфальт, подёргиваясь от ветра. Перед глазами всё плывёт.       — Маттиас?! Придурок…       Кто-то касается его лица, резковато приподнимая, гладя по щетинистой челюсти, ощупывая, осматривая. Эйфория зажигается где-то в темечке. Матт, скривившись, отмахивается от рук Йонаса.       — Я в порядке. Иди к ней!       — Ты уверен?       — Блядь, да! — он срывается на крик и закашливается, чувствуя, как голову сжимают противные тиски. — Сука, так и будешь стоять тут? Пинок для скорости организовать?       Йонас запрыгивает в скорую помощь, где его коллега уже суетится над Лу, и, выругавшись, захлопывает дверцу.       — Позвоню тебе после операции, и не дай Единый ты сдохнешь тут!       Маттиас показывает ему большой палец вверх и дожидается, пока скорая скроется из виду, чтобы лечь на холодный асфальт. Несколько зевак, наблюдавших за ними, пытаются подойти, но он не позволяет. От этого голова болит ещё сильнее. Барьеры падают, и он слышит рой голосов отовсюду. Потоки самых различных мыслей сливаются в один раздражающий шум, звенящий болью и тяжестью. Маттиас может поклясться, что чувствует, сколько весит его мозг сейчас. Он позволяет кровавым слезам бесконтрольно течь по щекам. Звёзды на небе, эти мерцающие плевочки, твердят ему одну истину — хорошие люди не должны жертвовать собой ради других. А плохие — что ж, плохие должны быть наказаны.       Луна перемещается в небе, зная, что скоро ей придётся уступить место солнцу. Маттиас вдыхает медленно и глубоко, осторожно садится — к горлу тут же подкатывает тошнотворный ком. Его выворачивает на асфальт кислотой из желудка. Пытается встать. Получается со второй попытки. Он отряхивается от пыли и возвращается в клуб, зажимая уши руками, когда громкая музыка слишком сильно бьёт по мозгу. Выстрел ведь был на самом деле практически неслышным, — иначе люди бы засуетились — но в голове звучал так громко. Боль Лу звучала так, сука, громко. Маттиас склоняется над раковиной, включив воду, и засовывает лицо под холодную струю. Это приносит слабое, но облегчение. Окровавленные ладони пугают, как в детстве. На них было уже столько крови… Маттиас мочит бумажные полотенца, чтобы вытереть глаза. Кровь не прекращает течь из-под век. Он чертыхается, ударяя кулаком по раковине, сносит керамику, проделывая дыру в овальной нише, и отрешённо наблюдает, как вода стекает не только в слив, но и в скол, на пол. Содранные костяшки вспыхивают резкой болью. Ева права — в нём так много злости, и даже спустя почти тридцать лет он не выплеснул и половины. Маттиас закрывает кран, швыряя мокрую бумагу в мусор. Возможно, эта злость будет с ним всегда — тяжёлая, смердящая, бесконтрольная. Но Йонаса он ведь не ударил. И Лу. Её возможно контролировать? Маттиас щурится от рези в глазах, прижимаясь к холодной стене. Считает до двадцати и, закрыв уши, выходит в зал, веля диджею отключить музыку и выгнать всех нахер. В опустевшем клубе становится легче дышать. Маттиас глотает таблетки обезбола, закашливаясь, и ждёт немного, пока они не начнут действовать. Забирает телефон с бара, не помня, какого хера вообще оставил его здесь. Потанцевать хотел? Охуенно потанцевал. Маттиас морщится, откладывая самобичевание до лучших времён. Знает, что Йонас не даст Лу умереть, но всё равно нервничает так, что руки сводит судорогой. Мерзость.       — Рексио, закроешь клуб, — командует он, кидая бармену электронный ключ со звенящим японским брелком.       — А вы, босс?       — Пойду прогуляюсь. Подышу смогом Термитника, сломаю парочку шей, пущу кому-нибудь кровь. — Маттиас наигранно спокойно перечисляет, изящно водя ладонью в воздухе. — Ну ты знаешь, как это бывает.       Тот лишь послушно, с доброй усмешкой на губах кивает, наблюдая за уходящим восвояси боссом, давно ничему не удивляясь — платят ему за эту должность так, как в Центре большинству барменов не платят, поэтому рот раскрывать — дело неблагодарное.