Убить Приора

Куда, несчастный, скроюсь я, бежав

От ярости безмерной и от мук

Безмерного отчаянья? Везде

В Аду я буду. Ад — я сам.

(Д. Мильтон «Потерянный рай»)

      Маттиас пересекает полупустую улицу, показывая средний палец чуваку в тачке, чуть не наехавшему на него. Подъезд предусмотрительно оказывается закрыт. Маттиас пытается позвонить в случайные квартиры, список которых вывешен над дверью, но все либо не отвечают, либо посылают на хуй. В окне первого этажа Маттиас замечает старушку. Вздыхает, быстро сторговываясь с совестью. Она, попав под контроль, послушно идёт открывать ему дверь.       — Добрый вечер, любезная мадемуазель, — Маттиас демонстрирует улыбку из арсенала под названием «чарующие», — благодарю за помощь.       — Что ж у тебя кровь-то из носа течёт, родной? Небось обкололся?       Маттиас прикладывает палец к носу — капли тёплой крови и правда оказываются на коже. Ему нужно отдохнуть, восстановиться после истощения пси, но времени нет. Он должен узнать заказчика раньше, чем это сделает Иво. Маттиас хочет быть полезным — и провести приватную беседу, кем бы ублюдок ни был.       — Давление, милая моя, давление. Видели погоду?       Старушка, печально вздыхая, кивает, шаркая обратно к квартире.       — Да надо было бы её видеть — по коленям всё понятно. Иной раз идёшь…       — Тш-ш.       Маттиас быстро утомляется — отсылает заткнувшуюся бабку обратно в квартиру и поднимается на третий этаж к той, из которой предположительно стреляли. Дверь оказывается незапертой. Хотел побыстрее свалить? Маттиас на его месте выбрал бы крышу — да, улицы здесь узковаты, пришлось бы свешиваться, чтобы поймать нужного человека в прицел, зато меньше шансов попасться. Маттиас находит странным именно это место и время. Неужели заказчик не сумел разузнать, кому принадлежит клуб? Имя самого Маттиаса только слепой и глухой не знает. Он допускает вероятность того, что стрелок не особо интересуется новостями и не знал его лица, но их с Лу история гремела на весь Нью-Пари — нахер было стрелять в неё рядом с тем, кто может дать сдачи?       В пустой квартире горит лишь одна настольная лампа. Маттиас не трогает выключатели — идёт на свет, как мотылёк. Под ногами валяется труп с размозжённой башкой. Огромная дыра под челюстью и в темечке, куски мозга, литры крови, впитавшейся в ковёр. Маттиас выглядывает в приоткрытое окно, замечает сколотый подоконник. Винтовка соскочила, поэтому в живот, а не в голову? Что за ебанат работает в нынешних наёмных структурах? Маттиас сумел обучить Лу за несколько месяцев так, чтобы она орудовала пушками, как вилкой, а этот дебил не сумел винтовку в руках удержать? Маттиас садится рядом с трупом, не распознавая лица в этом красно-розовом месиве. Один из карманов в пыльных штанах оттягивает что-то прямоугольное. Телефон. Маттиас открепляет пуговицу и аккуратно вытаскивает его — сенсорный, но без фэйс-айди. Стрелял людей от бедности, что ли? Как тупо.       Маттиас прикладывает большой палец мёртвого мужика к экрану, предварительно сняв с него перчатку, и просматривает всё: звонки, смски, фотки, даже музыку. Переписывает себе последние входящие и исходящие номера, перекидывает селфи тела под ногами, когда оно было ещё живо и полно сил, просматривает кучу смсок с рекламными акциями, предложениями от банков и промокодами на пиццу. Самый свежий скидывает Йонасу вместе с названием заведения — голодный желудок, заурчав, поддерживает внезапное желание сожрать кусочек-другой. Обойдя квартиру, Маттиас понимает, что, вероятнее всего, последний владелец умер уже давно и она негласно перешла в руки какой-нибудь мелкой банде — как и сотни подобных квартир по всему Термитнику. Места схрона, кто первый занял, того и собственность. Если хочешь себе квартирёнку получше, а она уже заселена вонючими хуями, придётся потерпеть дуло у виска или позвать брата — Маттиас, конечно, всегда пользовался вторым способом. Государство в Термитник не суётся — себе дороже, да и жильё в таких районах стоит дёшево из-за высокого уровня преступности. Для Маттиаса он приемлем — были вещи и похуже молодых ебланов с покоцанной пушкой наперевес.       Маттиас отправляет все выписанные номера одному умеющему выслеживать человеку. Однажды этот человек задолжал Матту услугу — и такую большую, что расплачивается теперь за неё кучей мелких. Маттиас пишет вдогонку, что разобраться надо быстро: отследить, чьи номера и, если были куплены в Даркнете, пробить геолокацию. Сам звонит Мехуту — тело надо бы убрать, оставив какую-нибудь хорошенькую часть в качестве предупреждения мелким сошкам, чтобы они впредь лучше выбирали кандидатов на их щедрую дружбу и сотрудничество. Телефон Маттиас возвращает в тот же кармашек, педантично застёгивая пуговицу, а затем открывает окна пошире — чтобы соседи не засуетились от запаха, пока Мехут в пути.       Информация по номерам приходит спустя час. Йонас не звонит. Матт листает краткую сводку имён, которые видит впервые. Вряд ли заказчики — так, знакомые или коллеги по цеху. По смскам тоже всё глухо. Маттиас раздражённо выдыхает, пиная камень мыском ботинка. Спустя несколько минут появляются результаты по письмам с электронной почты. В одном из них упоминается интересная фраза — если человек знаком с криминальным миром, то распознать ник в Даркнете не составит труда: две буквы оттуда, три отсюда, артикль, прилепленный к концу, и первая цифра возраста. Конспирация на троечку. В Даркнете находится совпадение — Маттиас разглядывает скупую информацию на сайте, посвящённом избавлению от всех надоевших соседей, заклятых врагов и жестоких мамаш. Получается отследить несколько последних принятых заказов: информация о покупателе, конечно же, тоже зашифрована и идёт через кучу неумелых прокси-серверов. Маттиас ждёт, взгрызаясь в пластиковый мундштук, уже, кажется, истончившийся от нервов. Спустя ещё несколько десятков минут приходит имя и адрес — и Маттиас думает, что это так глупо. Смертный приговор, подписанный собственной рукой. Отправляет короткое «спасибо, лисичка» в ответ на информацию и поднимается с лавки, пряча электронку в карман.       Частный сектор для элиты — собственные дома, навороченные камеры, выставленная по периметру охрана. Маттиас, выхлеставший энергетик за время ожидания, чувствует себя чуть лучше — по крайней мере башка больше не трещит по швам, а кровь не капает из носа, стоит ему чуть-чуть нагнуться. Охрана на него не смотрит — отворачивается с пустыми глазами и тупыми лицами. Переглядывается и вдруг начинает дубасить друг друга. Чавкающий кровью хруст костей звучит приятной мелодией-сопровождением нагнетающемуся напряжению. Маттиас ступает по качественному асфальту, выложенному на улице, разглядывая богатые дома с ироничным прищуром. Ни одна, даже самая толстая стена не сдержит его, ни бронированные окна, ни вооружённая до зубов охрана. Плевочки, висящие на небе, владеют большим, чем он, они — часть необъятной вселенной, но здесь, в мире чёрных сердец и свинцовых пуль, его желание становится единственным работающим законом.       Маттиас подходит к нужному дому, медленно поднимается по ступенькам, останавливаясь на крыльце. Наконец-то отпускает охрану из-под контроля, и они, выжатые, побитые, все в крови и слюнях, валятся на потоптанную траву. Живые — сколько ещё милосердия от него требуется? Маттиас хмыкает. Сразу определяет количество людей внутри, находя взволнованное, вымазанное ужасом сознание — она видит его по камерам, он позволяет. Стучит. Дрожащие пальцы тянутся к кнопке экстренного вызова полиции под сигналкой и замирают в нескольких сантиметрах. Маттиас ухмыляется в камеру.       — Невежливо заставлять уважаемых гостей ждать на пороге, мадемуазель Сарду.       Дверь, спустя несколько тяжёлых шагов, отворяется. Он больше не держит её сознание в тисках — хочет видеть на морщинистом лице истинный страх. Обвисшая кожа на шее, под мочками, подёргивается. Маттиас растягивает ухмылку шире, но глаза остаются серьёзными, подёрнутыми предвкушающим веселье блеском.       — Милый домик. Я зайду?       Сарду часто моргает, сводя брови на переносице. Молчит, пытаясь выглядеть бесстрашной. Маттиаса это забавляет — он буквально видит, как она трясётся.       — Какое великодушное приглашение. — Он заносит ботинок над порогом и, подмигнув Сарду, делает шаг. — Очень вежливо. Узнаются манеры благородной дамы. У нас с вами есть одно дельце, которое я бы хотел обсудить. Не требует отлагательств! Вы не заняты, я знаю.       Маттиас останавливается на середине гостиной, оборачиваясь, когда не слышит Сарду за спиной. Она по-прежнему стоит у открытой двери. Маттиас наигранно ласково усмехается.       — Ну что же вы замерли? Холодно на улице, а вы в одной пижаме. Закрывайте.       Сарду размыкает челюсти, но ничего не произносит, выглядя как рыба, выброшенная на берег жестоким течением. Помолчав, опускает голову, захлопывая дверь. Горничная, призраком стоящая у кухни, не двигается, рассматривая что-то в окне. Маттиас склоняет голову набок, играясь, и она, комично ожив, отправляется к холодильнику. Сарду видит, как он управляет безропотной девчонкой, но молчит. Побитые охранники валяются на траве без сознания. Маттиас уверен, что ей плевать на персонал.       — Сколько в доме людей?       — Двое.       — Врёте, — Маттиас растягивает гласные, неспешно прогуливаясь по коридору. Убранство практически воняет отмытыми из госбюджета деньгами: золотые статуэтки, качественные голограммы, безрамочный телевизор, оригиналы картин. — Я чувствую ещё двух.       — Не вздумай…       — Закрой свой поганый рот!       Он разворачивается на пятках, подскакивая к ней, хватает за шею, и Сарду пухнет от пережатой трахеи. Впечатать её затылком в дорогущую картину — удовольствие не хуже рушащейся Стены. Маленькие глазки блекнут, бегая по его лицу, растолстевшие от возраста пальцы царапают запястья, пытаясь вернуть себе дыхание. Маттиас позволяет ей сопротивляться по-настоящему, чтобы наглядно продемонстрировать, как она слаба.       — Я знаю, что ты была в курсе лабораторной программы. Не поддерживала инвестициями, как другие продажные твари в Совете, но была не против. Молчала. Боялась? Это неважно. Совету прислуживали наши. Вы тайно использовали их, выжимали до последней капли и выбрасывали, когда они становились бесполезными. Ты была на церковных пирах. Я не травил тебя, хотя мог. — Маттиас перемещает руку выше, чтобы Сарду вдохнула, и давит ей на гланды, замечая в слезящихся глазах боль. — Ты знала, мой дед считал, что даже если человек не пригодился при жизни, он всё равно полезен? Моих братьев и сестёр разобрали на органы во имя науки. Вкусные деликатесы были на пирах, стерва? О, ну что же ты отворачиваешься? Посмотри мне в глаза — ярость, которую ты там видишь, отчасти твоя вина. Молчание хуже согласия. Это немая поддержка от трусов, подобных тебе.       Маттиас наклоняется к её уху, обманчиво ласково скользя большим пальцем по скуле. Слушает учащённое хриплое дыхание, запинающееся от испуга, ощущает дрожь на поверхности кожи. Улыбается так, чтобы она почувствовала остроту его зубов каждым нервным окончанием, вибрирующим паникой. С довольством шепчет:       — Впрочем, у меня другое мнение. Ты не нужна науке, не нужна Совету, Церкви и тем более не нужна мне. Я вырву тебе позвоночник через глотку и брошу гнить в этом миленьком доме. Все будут думать, что ты взяла отпуск после смерти своей дочурки и уехала куда-нибудь в Турцию. Никто не найдёт тебя здесь. — Маттиас заводит руку ей за спину, касаясь линии позвоночника и косточки над плечами. Невесомо, аккуратно, но Сарду всё равно заметно вздрагивает, искривляя губы в презрении. Смеет злиться. Маттиас весело хмыкает ей на ухо, ощущая движение позади, и перехватывает руку с зажатой в ней статуэткой, едва не разбившей ему голову. От сильного удара по запястью Сарду роняет золотую балерину, и их обоих оглушает грохот. — Отчаянная. Думаешь, что тебе нечего терять? Я найду. Истреблю всех до седьмого колена. Возможно, даже хорошо, что твоя дочь не дожила до момента, когда ты превратилась в такую кровожадную суку, ха-хах!       Сарду как-то сипло рычит и замахивается снова, заметно краснея от усердия. Хочет ударить голой рукой обиды ради? Маттиас хватает её за пижаму, с треском оттягивая край с плеча, и швыряет на пол. Она по инерции проезжается дальше, стукаясь голенью об ножку кофейного столика, болезненно мычит, зажмуриваясь и прикрывая ушибленную голову. Маттиас отряхивает ладони, безразлично пожимая плечами. Пинает статуэтку, доламывая ей оторванную башку. Это даже смешно — внутри оказывается обычный гипс. Маттиас зло улыбается, переступая через Сарду с ответным пренебрежением. Чистые — ничто, когда ты способен занять место их любимого бога.       — Ну и что, блядь, с тобой не так, а? Никакой признательности. Я дал тебе того, кого ты могла бы ненавидеть, презирать. Я показал тебе мишень! — Маттиас хлопает себя по груди, чувствуя, как сбивается дыхание, когда лёгкая боль стекает по грудине к сердцу. — А ты заказала Лу? И это твоя благодарность? Не думал, что ты настолько тупая.       — Она убила мою дочь.       — Я убил её, я! — Маттиас срывается на крик, заставляя начавшую подниматься с пола Сарду боязно отползти. — Лу была под моим контролем. Вина на мне. Мне правда жаль твою дочь, так не должно было случиться, но она оказалась не в то время не в том месте. Случайная, ненужная жертва.       Она стирает с прокушенной губы кровь, размазывая по лицу вместе со скупыми, но жирными слезами размером со зрачок. Поднимает на него злой, затравленный взгляд, показывая зубы в кривом оскале. Верхняя губа подёргивается. Маттиас думает, что так, в пижаме и без макияжа, помятая и зарёванная, Сарду выглядит ещё старее.       — Вы оба будете гореть в аду, и я молюсь об этом каждый день.       — Ого, в бога поверила? Похвально. Правда, поздновато. — Маттиас приближается, не обращая внимания на её участившееся от страха дыхание и поджатые в отвращении губы. — Понимаешь, в чём проблема: меня нельзя убить.       — Не смогу я — это сделает кто-то другой. За тобой охота. Ты, мразь, будешь вечно в бегах, пока не сойдёшь с ума.       Маттиас ухмыляется. Поддевает её подбородок, заставляя посмотреть на себя. Не отворачиваться.       — Тебе не кажется, что я уже? — Он даже делает паузу, ожидая ответа, но Сарду предпочитает молчать. — И что тогда останавливает меня от того, чтобы убить тебя?       — Закон.       — Смешно! Нет, правда, — Маттиас поднимается, одёргивая синюю кофту; вспоминает, из чьего шкафа взял её, и это резко, на долгое мгновение, выбивает его из привычной колеи, погружая в дикую панику, успокаивать которую приходится отвернувшись, — очень смешно. Думаешь, меня интересует закон? Я могу убить тебя прямо сейчас, и никто никогда не узнает, что это сделал я. За много лет подковровых игр я прекрасно научился заметать следы. В отличие от тебя, кстати.       Горничная, появившись в проходе, мягко, приглашающе кивает через плечо. Маттиас заинтересованно прищуривается, заметив накрытый стол, благодарно касается плеча девушки и подносит пальцы к её виску. Сарду, судя по звукам, пробует встать с пола, но болезненное кряхтение сообщает Маттиасу о том, что ногой она ударилась сильно. Девушка морщится, когда он залезает к ней в голову, а следом весь первый этаж заполняется резким вскриком, затихающим почти сразу. Меньше воспоминаний — меньше боли. Маттиас ласково стирает слезинку с румяной щеки и отправляет горничную наверх, в дальние комнаты. Хлопает в ладоши, поворачиваясь к Сарду.       — Но это всё лирика. Я пришёл с дружеским визитом, мадемуазель Сарду. Предупредить. Я не палач, всего лишь ценная ищейка. Пешка, можно сказать. — Он протягивает ей ладонь, предлагая помощь. Сарду, скривив лицо, отворачивается, опираясь на пол, и медленно, с тяжёлым сопением встаёт, отряхиваясь. Маттиас безразлично пожимает плечами, мгновенно меняя вектор внимания. — Сегодня о вашей шалости узнал я, а завтра узнает Иво Мартен. Он и вынесет вам справедливый приговор.       Маттиас смотрит на замершую в проёме Сарду, успев отодвинуть себе стул. Садится, разглядывая немногочисленные красивые блюда на столе. Перекладывает на тарелку несколько изящных тарталеток, наливает сок — сначала даме, затем себе. Приглашающим жестом указывает на соседний стул. Сарду сглатывает, не двигаясь с места. Затем мрачнеет. Маттиас может воочию наблюдать, как её лицо затягивается пеленой страха, отчаяния и злобы. Она морщит лоб, сжимая кулаки. Голос позорно дрожит:       — Продажный Приор Инквизиции, оказавшийся таким же дерьмом, как и ты, будет выносить мне приговор за то, что я пыталась избавить мир от грязи после того, как та уничтожила мою дочь? Воистину справедливо.       Маттиас сжимает зубы. Давит в себе желание подскочить к Сарду, схватить за загривок и уткнуть лицом в миску салата. Вместо этого он откусывает половину тарталетки, жуёт почти лениво, следя за ней цепким ледяным взглядом. Проглотив, улыбается.       — Скажешь это ещё раз, и я выскоблю твои глаза из черепа и съем их с пальцев, как оливки.       Маттиас молча ждёт повторения. Его не следует, и это вызывает довольную ухмылку. Сарду, скрежетнув зубами, проходит к стулу, садится, не прикасаясь к приборам. Маттиас двигает к ней салатницу, чокаясь соком и отпивая несколько глотков.       — А теперь слушай сюда. Только внимательно, не как до этого, ладно? И запоминай. — Маттиас откидывается на спинку стула, разглядывая кухню — у него похожая появилась только после возвращения к Жану-Франсуа. — Передай всем, кто там сидит с тобой в одной песочнице под названием «глупая месть», что, ну, она глупая. Вы не справитесь со мной. Ты одна — тем более. Держись от Лу подальше. Не посещай те мероприятия, на которых будет она, не ходи по тем же улицам. Тронешь Лу ещё раз, и я сниму с тебя кожу заживо и повешу её на крышу своего дома, как флаг. Будет висеть у меня там, развеваться, ласкать мой безумный взор. А когда мне надоест, я вытащу твой полуразложившийся труп из мусорки и сварю кости на обед той собачке в будке. Ты, кстати, в курсе, что это живодёрство — делать из собак охранников и держать их на улице в любую погоду? Приручила, в ответе всё-таки. Ладно, мысль понятна?       Сарду, отодвинув от себя тарелку, сжимает губы в тонкую полоску. Её трясёт уже чуть меньше — привыкла или эмоционально истощилась? Маттиасу, в общем-то, всё равно. Он подхватывает полураскрытую мидию, касаясь раковиной губ, и прожёвывает высосанное мясо, практически не смотря на Сарду. Всё равно считывает каждую её мысль. После перенапряжения это трудно и больно — Маттиас чувствует, как щиплет глаза, знает, что капилляры лопнули, и он выглядит как студент во время сессии. Отоспится потом. Может, Йонас что-нибудь полезное подсунет, и пси восстановятся.       — Ты такой же, как Жан-Франсуа. Жестокий, властолюбивый, бесчувственный псих.       — О, хочешь нащупать ту самую точку? Хорошая попытка.       — Я не остановлюсь, пока не увижу тебя и Рид мёртвыми, урод.       Маттиас хватает нож для масла со стола и всаживает Сарду в ладонь, пригвождая её к поверхности. Слушает громкий, визгливый вскрик и стоны боли, почти не меняясь в лице. Капли крови, собравшись в месте разрыва тканей, стекают по морщинистой коже, впитываясь в скатерть. От боли у неё слезятся глаза.       — Хотя в чём-то ты даже права. Не сделаешь так, как я тебе говорю, и я выслежу всех, кого ты любишь, с кем дружишь или просто встречалась, а затем будут кровь, крики, ужас и смерть… — Маттиас мягко стукает по рукояти ножа указательным пальцем, и Сарду, замычав от боли, жалобно кривится. — Я выиграю. В конце концов, я внук моего деда.       Он улыбается ей — широко, победно, немного безумно. Поднимается из-за стола, наигранно благодарно кивнув хозяйке, и резко выдёргивает нож из её ладони, кладя окровавленное лезвие на пустую тарелку. Сарду заматывает кровоточащую руку салфеткой и баюкает на груди, прожигая спину Маттиаса ненавидящим взглядом. Он замирает у полочки с двумя вазами и очередной статуэткой. Протягивает руку, играючи толкая её. Фигурка летит на пол, с зубодробящим грохотом раскалываясь на несколько частей. Маттиас оборачивается через плечо, с довольной ухмылкой наблюдая за реакцией Сарду — она молчит, неприязненно дёрнув губой.       — Это моё первое и последнее предупреждение, мадемуазель. Дружеское. От месье Мартена подобной любезности вы не дождётесь, — Маттиас громко вздыхает, обводя любопытным взглядом кухню, переходящую в светлую гостиную. — Выспитесь. Завтра вас ждёт много интересного.       Сарду вдруг вскакивает, подбегая к Маттиасу. Заметно хромает, но передвигается шустро. В её бегающих глазах читается мольба, накормленная отчаянием. Маттиас отстранённо сочувствует её горю — понимает, насколько тяжело терять родного человека.       — Не говори ему. Не говори Мартену. Я уеду из страны, я…       — Что-что? — Маттиас удивлённо воззревается на неё, не пытаясь спрятать насмешливую ухмылку. Сарду, выдохнув, откашливается. На её шее всё ещё виднеются отпечатки жестоких пальцев.       — Хочешь информацию из Совета? Не проблема, будет. Только не говори Мартену. Если он узнает, то…       — В делах и в помыслах, — одухотворённо протягивает Маттиас, складывая руки в молитве, как делает каждый Викарий; как делал его дед, — с надеждой на искупление. Доброй ночи, мадемуазель Сарду.       Маттиас разворачивается к ней спиной, слыша свистящие хрипы, и покидает дом, предварительно вытащив мини-флешку из центра управления камерами. Спустившись с крыльца, несильно пинает одного охранника в бок, наблюдая, как он перекатывается на спину, едва заметно дёрнув бровями. Жив, и ладно. Маттиас отходит подальше, разламывает флешку, подпаливая плату зажигалкой, и выкидывает слипшийся пластик в мусор. Вызывает такси, стряхивая с одежды пыль, машинально дёргает рукой, увешанной браслетами, и садится в тачку, ощущая умиротворение и пустоту. Небо скоро начнёт светлеть, блестящие плевочки исчезнут. Маттиас, завернувшись в кофту, пахнущую Йонасом, прикрывает веки, не ощущая вибрации от его смски.       Открывает уже в больнице, сидя в кресле рядом с койкой Лу. Она смотрит на него нечитаемо, легко касаясь руки. Маттиас промаргивается, замечая, что солнце за окном уже давно светит и даже, кажется, греет. Сколько он спал? Судя по боли в шее, несколько часов точно.       — Привет, — получается тихо, мягко и ласково. Лу улыбается, скользя аккуратным прикосновением по его костяшкам. Маттиас не помнит, когда успел разбить их, но бинт, в несколько слоёв обмотанный вокруг ладони, явно накладывал уже Йонас. — Рад видеть тебя живой.       Лу усмехается, но как-то грустно.       — Мне спрашивать, где ты был?       — Не стоит.       — А кто умер?       Маттиас поджимает губы, молча перехватывая пальцы Лу, грея в ладони. Она не отстраняется. Наблюдает за его прикосновением, чуть склонив голову, лежащую на подушке, набок. Маттиас думает, что хочет остаться в этом моменте: светлая палата, тишина, прерываемая едва слышным шумом улицы из приоткрытого окна, живая, улыбающаяся Лу и безмятежность, следующая за её тёплыми касаниями. Маттиас рассматривает её лицо, запоминая: красивый разлёт бровей, холодные серые глаза, блестящие количеством любви и сострадания, спрятанными за такой неподходящей радужкой, ровный изящный нос, чувственные губы, подёрнутые розоватым бархатом, высокие скулы и острые углы челюсти, на которые падает тень от украшений в ушах. На длинной шее, рядом с напряжённой линией сухожилия, пульсирует артерия. Лу замечает пристальное внимание, но ничего не говорит. Маттиас подносит её ладонь к лицу, прикладываясь к пальцам сухими губами. Она закатывает глаза.       — И где вы научились таким манерам, месье Вуд?       Он беззлобно ухмыляется, игриво приподнимая бровь.       — У меня был благородный брат. И нужда мимикрировать под чистых.       — Удивительно. В сопротивление ты тем не менее отлично вписался.       — Рос-то я на улице. Чё там вписываться, всё родное, грязное и мерзотное.       Лу усмехается, играючи шлёпая Маттиаса по ладони. Он в ответ пихает её. В завязавшейся драке нет победителей, но Маттиас сдаётся первым, позволяя Лу хватануть его за кисть и прижать к постели. Она довольно закидывает ногу на свой трофей, и Матту приходится неудобно пригнуться. Он терпит, улыбаясь.       — Тебе разве можно так…       — Хилеры приходили. Я лежу тут чисто для Йонаса, чтобы успокоился.       В глазах Маттиаса мелькает плохо скрываемое беспокойство.       — Он тоже вытягивал?       — Немного в скорой. Хотел больше, но Иво запретил. У тебя тоже хотел, Иво, опять же, сказал, что это ждёт твоего пробуждения. Никто не умирает, можно охладить траханье, короче.       Лу, ещё немного насладившись триумфом, слезает с руки Маттиаса, и он наигранно обиженно прижимает руку к груди, изгибая уголки губ книзу. Лу не покупается, только легонько пиная его пяткой в бедро. Ложится ровнее и мрачнеет. Маттиас откидывается на спинку стула, смотря в светлый потолок, считая неровности и серые пятна.       — Мы не можем бегать друг от друга, да?       Маттиас пожимает плечами.       — Попробуем, если тебе это нужно.       — Тупо.       — Да, наверное. Я не верю в судьбу.       — Жаль, она не перестаёт существовать от твоего неверия.       Лу вторит слабой улыбке Маттиаса, отворачиваясь к окну. Он аккуратно подсаживается ближе, берёт её за руку, смотрит серьёзно и виновато.       — Лу, я знаю, что уже не раз говорил тебе об этом, но я сожалею, что так вышло. Что я не нашёл иного способа, и это разрушило тебя. Ты не заслуживала этого.       Лу садится ровнее, плечом прижимая подушку к койке, молча разглядывает Маттиаса, его зелёные глаза, мерцающие искренностью, то, как трудно она даётся ему, как вина отпечатывается в морщинах на лбу и у вечно ухмыляющегося рта. Когда они только встретились, он выглядел моложе, светлее и ярче, что ли. Все переживания, явные и скрытые, оставили на нём такой же неизгладимый след.       — А чего я заслуживала?       — Свободы, безопасности, равенства, — выпаливает Маттиас почти сразу, едва ли не заучено, но Лу знает, как много скрывается за этими словами. — Любить и быть любимой. Тебе было девятнадцать, Лу. Идеи увлекают, когда ты молода и полна сил. Кажется, что ты можешь изменить весь мир одним своим желанием, но этого недостаточно. Мир меняется только после бесчисленных жертв, боли и крови, а всё это меняет тебя. Безвозвратно.       Лу поджимает губы, щурясь от рези в глазах. Одинокая слеза, выкатившись из-под века, неровно расчерчивает её щеку, падая с челюсти на плечо. Маттиас замечает, как полупрозрачная пелена мешает ему чётко видеть лицо Лу. Она долго молчит, о чём-то размышляя — Маттиас не лезет, но чувствует, что желание узнать упрямое, почти непреодолимое. Приходится приструнить себя, прикусив щёку изнутри.       — Я не жалею, что сделала это. Что пришла тогда на минус второй. Я хотела изменить систему и была готова понести за это ответственность. — Уверенность в голосе Лу смазывается, она вздрагивает, продолжая тише. — Я просто не думала, что это будет настолько больно и тяжело. Я не хотела терять маму, и месье Нарсис…       Маттиас пересаживается на койку, прижимая её к себе. Гладит по голове, позволяя Лу спрятать лицо у него на груди. Она плачет, но почти беззвучно — только плечи вздрагивают и изредка слышно шмыганье носом. Маттиас не говорит ничего, давая ей возможность обнаружить свои чувства и выразить их в безопасности, выстрадать, выплакать трагедию её маленькой, но важной жизни. Став её константой, Маттиас чувствует себя ответственным за часть этих слёз, этой боли. Лу цепляется за его кофту, судорожно сжимая. Шепчет куда-то в ямку на шее:       — Йонас не верил тебе, а я хотела. Почему-то думала, что можно, чувствовала, хотя знала, что Йонас прав. А потом… — Лу всхлипывает, глубокий непроизвольный вдох рвёт фразу, заставляя Маттиаса крепче прижать её к себе, зарывшись пальцами в мягкие волосы на затылке. — Я хотела убежать от тебя, скрыться, убить, уничтожить, забыть, вытравить из памяти, но ты всегда оставался и оставлял только себя. Так много боли, так много лжи и предательств. Я возненавидела тебя, а потом забыла почему. Делала всё, что ты говорил, опять верила. В итоге не ошиблась, но эта вера обошлась мне слишком дорого.       Лу чуть отстраняется, заглядывая Маттиасу в глаза. Подносит ладонь, аккуратно стирая прозрачную каплю, замершую на скуле. Качает головой, вздыхая.       — Тебя нелегко любить.       — Но ты по-прежнему упряма в своём желании. Как и Йонас. Стоит того?       Маттиас замирает, ожидая вердикта. Лу знает, почему он сжимается, это очевидно. Выносит свою судьбу на суд раз за разом, пытаясь уловить изменения в отношении окружающих, успеть выкрикнуть «я же говорил!» до того, как захочется расплакаться. Лу поджимает губы, раздражённо цокая. Смотрит на Маттиаса строго, но с проблесками нежности.       — Стоит. — Она касается его щеки, подхватывая очередную слезу. — Определённо стоит.       Это высвобождает что-то в сердце. Маттиас не понимает, что именно, но оно словно начинает биться чуть легче, чуть быстрее. Он делает вдох, и лёгкие беспрепятственно раздуваются, даря спокойствие. Солнечные лучи касаются лица Лу, подсвечивают блестящие мокрые глаза. Она слабо улыбается. Маттиас запинается в дыхании, не находя в себе сил держаться — что-то большое, необъятное появляется откуда-то изнутри и тянется к Лу, желая обнять её, обхватить одной массой каждую клеточку тела и скрыть, спрятать, защитить и убаюкать. Размякшее сердце и горячие мысли, пульсирующие в висках — Маттиас не узнаёт себя.       — Я был готов к тому, что ты будешь ненавидеть меня после всего, что я сделал, Лу, клянусь. Я почти хотел этого, так было бы легче. — Он передёргивает ртом, прикусывая губу, ощущая солёность на коже. — Но я не был готов к твоей любви, Лу. Я не заслуживаю её, но я так благодарен.       Маттиас жмурится, когда мягкие губы прижимаются к его переносице. Аккуратно, почти невесомо. Секунда, в которую чёрное пульсирующее нечто утихает, прячется глубоко под кожей, давая ему мгновение на жизнь. Жизнь, где есть место состраданию, любви и тихой радости. Счастью, не омрачённому болью. Следом за поцелуем Маттиас чувствует легкий толчок в лоб. Лу смеётся, разряжая обстановку.       — Но тварь ты та ещё. Поганец. Будешь гореть в аду вместе со мной.       — Буду.       — И за ручки держаться, как лучшие подружки?       — В одном котле.       — Не-ет! — Лу спихивает его с койки, откидываясь на подушку. — Они тесные, найдёшь себе свой. Выпросишь у дьявола. Я уверена, вы найдёте общий язык.       Маттиас позволяет себе улыбку — одну из самых широких и искренних за последнее время. Дыхание Лу становится его мелодией, баюкающей в кресле. Маттиас наслаждается тишиной палаты вместе с ней, пока спустя час на плече не появляется ладонь. Спустя секунду ощущается вторая — на макушке, бережно касающаяся смявшихся ото сна кудрей. Маттиас знает, что это Иво — единственный, чьё сознание ему недоступно. По вискам стекает жар и лёгкая боль, заставляющая поморщиться, стиснув зубы, но следом за неприятными ощущениями приходит умиротворяющая пустота. Маттиас промаргивается, оборачиваясь к Иво. Он проводит ладонью по его голове, приглаживая выбившиеся из копны пряди, и намечает улыбку в уголке губ. Боль, пульсировавшая в темечке, больше не мучает, и Маттиас ощущает телепатию, заискрившуюся в крови с новой силой. Устало, но благодарно улыбается Иво в ответ. Сердобольный какой. Щедрый. Маттиас хотел бы быть на него похожим — он всегда завидовал ему. Ценнее, лучше, интереснее, сильнее. Иво мягко стучит кончиками пальцев по его плечу, кивая на дверь. Лу спит. Маттиас бесшумно выскальзывает из палаты, натыкаясь на Йонаса. Видок у него не лучший — по морщинке между бровями Маттиас понимает, что он страшно устал. Иво появляется сбоку, прикрывая дверь, не давая им даже мгновения наедине. Смотрит строго, и Матт распознаёт тему дальнейшего разговора. Морщится. Хочет уйти, но Иво перехватывает его запястье. Йонас неприязненно наблюдает за этим жестом, но комментировать не спешит.       — Рассказывай.       — Что?       — Что случилось?       — Последствия, — кидает Маттиас так, будто это должно объяснить всё произошедшее. Иво не удовлетворяется. От черноты его внимательных глаз становится неуютно. Маттиас выпутывает кисть из его пальцев, нервно поводя плечами. — Лу была в моём клубе. Говорила с кем-то. Потом вышла покурить, я тоже. Её подстрелили. Я позвал Йонаса.       — Ты не мог сделать это как-нибудь безопаснее? Ну, знаешь, не перенапрягаясь до полусмерти.       — Не сгущай. Если бы я позвал кого-то из клуба, они бы просто вызвали скорую, а мне нужен был именно ты и побыстрее. Я же не умер.       Йонас раздражённо закатывает глаза, складывая руки на груди. Его всегда бесила неосторожность Маттиаса. Иво напоминает о себе наклоном головы. Он выглядит так же, как выглядел Александр, когда принимался отчитывать Матта за косяк.       — Дальше.       — Кто-то должен был ответить за это, так что я отследил заказчика. Заказчицу, если быть точнее. — Маттиас растягивает губы в злой ухмылке. — Она сердечно просила меня не сообщать тебе её имени, а я как истинный джентльмен скрою эту невероятную тайну в надежде, что ты никогда не догадаешься.       — Сарду?       — Бинго!       Иво беззвучно чертыхается.       — Продолжай.       — Это всё.       — Не ври мне, Маттиас. В частном секторе Центра слышали драку и крики, а записей с камер нет, как и свидетелей.       Вся эта ситуация, этот чёртов допрос выводят его из себя. Он чувствует себя мелким пацаном на коленях перед Жаном-Франсуа, вынужденный отчитываться за то, что снова не сумел быть «достаточным». Голос дрожит, тон повышается.       — Разговор получился чутка эмоциональным. Она выбесила меня, и я воткнул ей нож в руку.       — И?       — Натравил друг на друга двух или трёх…       — Шестерых.       — Шестерых охранников. Они мешали мне!       — Не забудь о стрелке.       — Ублюдок заслуживал смерти!       Иво оборачивается, глядя по сторонам — проверяя, не решился ли кто-то подслушивать их приватную беседу, постепенно ставшую громче. Маттиас выдыхает запал, сглатывая кислую слюну, матерится себе под нос и, сжав кулаки, смотрит на Йонаса. Он поднимает брови, слышится глубокий вдох — не удивлён, но ошарашен. У них был разговор касательно убийств и излишней кровожадности. Маттиасу кажется, что он видит в синих глазах разочарование и отвращение. Это сильно бьёт по самолюбию и тому, что Маттиас хранит глубоко в сердце, там, куда Йонас успел залезть. Становится больно и противно — от самого себя. Йонас открывает рот, но Маттиас делает шаг к нему, не давая сказать и слова — хочет закончить это всё до того, как ему вновь станет больно.       — Да, Йонас, я убил человека. И я сделаю это снова, и снова, и снова, если понадобится, потому что это то, чем я являюсь — убийцей. — Маттиас шипит, смотря ему в глаза, заставляет себя смотреть, чтобы видеть всю палитру эмоций, которые Йонас обычно прячет или замалчивает. — В первый раз, когда ты ступил на мою территорию, ты был тем, кто предложил убить Иво Мартена. Ты, Йонас! Что случилось? Вспомнил клятву Гиппократа, размяк?       Иво сбоку дышит практически бесшумно, но почему-то не отходит. Маттиас приближается к Йонасу, замирая в нескольких сантиметрах от его лица. Чувствует давно знакомый запах — если прильнуть к красивой шее и упереться носом в ямку под челюстью, он будет наиболее ярким. Маттиас не позволяет глазам слезиться, но замечает, как слезятся глаза напротив. Возможно, лишь потому, что Йонас не моргает. Всё это так бесполезно, бессмысленно — он живёт в вечных бегах и пытается вымолить у людей, встречающихся на пути, каплю любви и понимания, ломая их моральные принципы и ориентиры. Отвратительно эгоистично. Маттиас выдыхает Йонасу в губы, и в этот раз подобный жест не заводит — ему больно, наверняка мерзко и противно.       — Если ты планировал любить только хорошую часть меня, возможно, тебе не стоит встречаться со мной вообще.       Маттиас отстраняется так же резко, как приблизился, и исчезает в длинном коридоре, теряясь между персоналом, оставляя Йонаса с дрожащими ладонями и искривлённым болью ртом одного.