Убить Приора

И Он отрет с их глаз каждую слезинку. Смерти больше не будет, и не будет больше ни скорби, ни вопля, ни боли, потому что все прежнее ушло навсегда.

(Откровение Иоанна 21.4)

      Глаза уже давно привыкли к золоту, но Лу всё равно щурится. В апартаментах Иво прохладно — он заходит первым, закрывая окна на кухне, переключает что-то на сенсорной панели управления и запускает кухонный блок. Лу знает, что у него дохера работы, но он всё равно здесь, с ней, нянчится, оберегает, волнуется. Лу становится противно от самой себя — от того, как отчаянно она в этом нуждается. Горячая ладонь ложится на щёку, Лу поднимает голову, встречаясь взглядом с Иво. Молчит. Он ласково касается её кожи, не спеша заводить разговор, но тяжёлое напряжение, повисшее в воздухе, не оставляет выбора. Что-то противно пищит в блоке, и Иво приходится отступить, позволив ей глубоко вдохнуть.       — Расскажешь, что случилось?       Его плечи заметно напрягаются. Ложка, засунутая в кофе, не касается стенок, когда Иво размешивает кубик сахара. Лу не собирается спрашивать дважды — ждёт на диване, подобрав под себя ноги.       — То, чего я боялся, но ожидал, — Иво приносит ей кружку, ставя на кофейный столик вместе с турецкой пахлавой, садится рядом, достаточно близко для того, чтобы их колени и локти соприкасались. Лу чувствует, будто её посттравмат вернул их к началу отношений, где каждое случайное прикосновение ощущалось лавиной эмоций, вызывало дикую жажду и смущение. — Я всё улажу. Главное сейчас, чтобы твоему восстановлению ничего не мешало.       Лу морщится.       — В меня стреляли, Иво. Я должна быть в курсе опасности, чтобы иметь возможность ей противостоять, и ты знаешь это.       — Опасности больше нет. По крайней мере, на ближайшее время.       — Маттиас постарался?       — В том числе.       Лу отворачивается. Раньше унять гнев было гораздо легче. Теперь же ей приходится буквально уговаривать себя, заземлять болью, и то не всегда помогает. Она раздражительна, замкнута, плаксива и подавлена. Характеристика лучшего работника в охране Приора Инквизиции всех времён.       — Если не скажешь ты, я спрошу у Маттиаса.       Иво цокает, качая головой. Выдержка у него всегда была лучше, даже с тем пожаром, который он прячет за непроницаемой маской холодности и безразличия к окружающему миру. Лу знает, что дорога ему. Знает, что может сказать и сделать то, за что других бы вздёрнули без выяснения обстоятельств, и этим не хочется пользоваться, но Лу давит в слабую точку Иво Мартена — давит в себя.       — Прошу, не манипулируй.       — Я хочу знать правду.       — Правда в том, что в этом мире слишком много озлобленных людей и мало прощения, проповедуемого Единым.       Лу смотрит ему в глаза, подозрительно сощуриваясь. Перебирает в голове варианты, пытаясь найти ответы в чёрной бездне, выталкивающей её наружу.       — Это кто-то, кому я сделала больно?       — Неважно, Лу, — Иво аккуратно касается её лица, проглаживая скулу от крыла носа до уха, спрятанного за чёрными волосами, — я не допущу подобного впредь.       Отказы злят. Лу отталкивает его ладонь с характерным шлепком, отсаживается в угол дивана и раздражённо поджимает губы. Смотрит затравленно, так, будто это Иво в неё выстрелил. Замечает на его лице отпечаток боли, и ей самой становится мерзко от того, что всё так — она ненавидит злиться на Иво, но иногда эмоции становятся сильнее, чем она, больше, шире, они поглощают и закрывают глаза красной пеленой.       — Ты сам веришь в то, что говоришь? Я не могу вечно сидеть в твоих апартаментах, а как только я выхожу на улицу — я в опасности. Даже если ты наймёшь мне охрану, это ничего не изменит. — Лу сжимает кулаки, случайно пихая пяткой столик, и кофе разливается, оставляя на стекле некрасивое пятно. — Иво, я способна позаботиться о себе. Прекрати это. Сходи к врачу, если тебя так травмировала моя смерть, но я не собираюсь проводить всю жизнь в неведении и под контролем! Я хочу знать, что происходит.       Иво садится ровно, складывает руки на колени. Не двигается, молчит, практически не дышит, и Лу думает, что, возможно, это было слишком. Вина, давно знакомая и привычная, подступает к горлу. Лу щурится от слёз, вскакивая с дивана и закрываясь в ванне с хлопком двери. Иво не следует за ней — Лу не слышит шагов, хотя, возможно, в этом виновата гулкая пульсация в ушах. Она опирается на край раковины, заглядывая себе в глаза, смотрит в отражение, не узнавая ту яркую, весёлую, честную и умную Лу Рид. Тень, калька, жалкая пародия — вот кто она теперь. Истеричная, бешеная, наполненная кровью, болью и дырами, из которых сыпется пепел, так много пепла: её погоревшие мечты, её извращённая юность, молодость, омрачённая ужасом их жестокой реальности. Слишком много боли, слишком много чёрных полос. Чёрный — её любимый цвет. Если белый несёт гибель, почему чёрный не становится проводником в гнилом мраке её души? Лу сжимает пальцы на раковине, слыша глухой треск керамики. Смотрит в зеркало, не позволяя себе отвести взгляд, и минута за минутой — её лицо превращается в серое, ничего не значащее пятно без черт, без родинок и пор, кривой улыбки и мерцающего огонька жизни в зрачках. За спиной что-то мелькает, тихий шорох пугает так, будто звучит оглушающим взрывом. Лу продолжает смотреть. Хочет увидеть совесть, сострадание, любовь, хочет увидеть себя, своих мать и отца, своих детей, которым не суждено появиться, свою сущность в спектре этого бытия — но видит совсем другое. Смазанные черты возвращаются на место, картинка пересобирается в то, чего она так боится, что избегает и от чего шарахается по ночам. Спрятанное в тени, облезлое, мерзкое, гудящее жаждой крови, пульсирующее низменными желаниями, отсутствием чего-то человеческого. Безумием.       — Почему ты боишься?       Серые глаза не выражают ничего, и пустота, сочащаяся из прожилок в радужке, сжирает её так резко, что не остаётся даже капли — ни страха, ни боли, ни вины. Пустота, угрожающая и ласкающая одновременно.       — Почему ты не хочешь принять меня?       Шёпот на ухо неслышный, он звучит у неё в голове голосом, которому невозможно противостоять. Глаза подёргиваются едва различимой дымкой, будто голограмма, встроенная в покрасневшее от лопнувших капилляров яблоко, и она знает, что больше не одна. Никогда не была и не будет. Страх, исчезнувший на мгновение, возвращается так резко, что она сбивается с дыхания, роняя крупные слёзы в раковину. Они утекают в слив, а она, не отрывая немигающего взгляда, всё смотрит в своё отражение, смотрит, пока не перестаёт узнавать черты пустого лица. В этой пустоте можно спрятаться, а можно погибнуть. Исчезнуть или просто наблюдать. Бесконечное ничто, влекущее за собой, потому что в нём нет боли и вины, в нём нет ничего, кроме отсутствия жизни, и это по-своему успокаивающе.       — Я бы забрала твою боль, если бы ты позволила. Страх, отчаяние, ужас… Любовь.       Почти ласковый гул, похожий на пульсацию крови в висках. Чёрные зрачки сужаются, впрыскивая онемение в нервные окончания. Она не может пошевелиться, даже вдохнуть лишний раз — кажется, будто за неё это делает кто-то другой. Сердце, ухнувшее в груди, перестаёт ощущаться. Цвет пустоты всегда был серым. Она делает лицо бледным, безжизненным, и оно становится красивым. Холодный расчёт, залёгший тенями под скулами и челюстью, прекрасен, им хочется упиться досыта, стать серой, стать молчаливой, блеклой, смертоносной и беспристрастной. Бессмысленность растекается на языке сладостью наркотика. Прядь волос, дёрнувшись от невесомого прикосновения, оголяет ухо.       — Отдай контроль. Отдай себя. Я защищу тебя, как он не смог. Никто не сможет, кроме меня. Прими это. Прими меня.       Слюна течёт по глотке так, словно бы состоит из мёда. Невротический экстаз — её трясёт, но дрожи нет. Чёрный зрачок дёргается, а после замирает, перехваченный, подчинённый. У шёпота на ухо — её голос, но чужой тон, высеченный из её связок. Шизофреническое блаженство — видеть это всё в зеркале. Безумие, поделённое на двоих, уже не кажется таким страшным. Ничто не кажется, даже слёзы, застывшие у нижних век, даже пуля, ещё вчера застрявшая в животе. Прими она её, и свинец бы не оставил в её внутренностях следа? Запах, давно ставший её частью, лизнуть металл — и это будет пищей на ближайшую вечность.       — Боль — лишь тренажёр для силы.       Лу резко замахивается и разбивает зеркало. Из-под кулака летят окровавленные осколки, со звоном падая в раковину. Седьмая мелькает в каждом из них, красивая, возвышенная пустотой, разочарованно поджавшая губы. Лу ударяет рёбрами ладоней по краю, и керамика с грохотом разлетается на куски. Кожа рвётся, сочится кровью, исполосованная стеклом, но Лу не чувствует боли. Она орёт что-то, слабо похожее на «уйди», «не подходи», «исчезни», когда в ванную вбегает Иво и ловит её в спасительный круг из ласковых, осторожных рук. Прижимает к груди, успокаивающе шепча что-то на ухо, и это непохоже на гул, одолевший её мгновение назад. Лу мечется, бьёт его кулаками в грудь под визг слетающей со стен плитки, рвущихся натяжных потолков и выломанного душа, пока не слабеет, пока не остаётся ничего, кроме страха и боли, понимания собственной ничтожности и её правоты.       — Лу, Лу, посмотри на меня, — Иво обнимает её лицо ладонями и заглядывает в покрасневшие глаза. Интересно, кого он видит в них: ту, которую он когда-то полюбил, или ту, которую не спас? — Ты слышишь меня?       Она слабо кивает, и Иво целует её в лоб, прижимаясь к месту поцелуя своим. Его руки неспокойны, она чувствует дрожь кожей, и ей становится стыдно. Что она может ему дать, что даёт — дополнительную нагрузку к тяжёлой работе? Он едва спит с её постоянными кошмарами, отвлекается, терпит, жалеет и бесконечно сочувствует. Любит или просто поддакивает сжирающей вине? Лу смотрит на него и боится, потому что внутри у неё так пусто, так бессмысленно и отвратительно пусто. Она грубит ему, отталкивает, отстраняется, не ценит и не чувствует. Не чувствует? Лу поджимает губы, сдерживая рыдания. Не чувствует. Не любит?       — Я хочу домой.       — Ты дома.       Она морщится, отворачиваясь. Смотрит на изрезанные стеклом ладони и чувствует возвращающуюся боль.       — Мне надо к себе домой.       — Лу?       — Я напишу. Не трогай меня, блядь, Иво, не прикасайся!       Лу отползает к разбитой раковине, отдёргивая руки, рывком поднимается с пола. Покидает ванную, апартаменты, Центр, но не покидает сердца Иво, следующего за ней на скорости в двести километров в час — попутным ветром, пульсом под кожей, ласковой мелодией фортепиано и тихим дыханием.       Одинокий жилой блок наполнен пустотой. За стеной пьяный сосед опять ругает власть, мерный гул вентиляционной системы не даёт погрузиться в полную тишину. Лу смотрит на парад немытых тарелок, расставленных по барной стойке — сколько она уже сидит дома: день, два, пять? Лу не знает. Время стало слишком эфемерным, чтобы считать его. Она не отключает камеры, потому что ей плевать — и ещё потому, что Иво, вероятно, находит в них сейчас единственное успокоение. Он бесит Лу. Её воротит от Иво и воротит от себя. Она не понимает, что это такое, но противный голосок твердит, захлёбываясь довольством: «Ты знала, что так будет. Страсть проходит, и остаётся только мерзкая привычка, больная привязанность на кончике ножа». Лу садится на кровать и позволяет слезам течь по щекам, не меняясь в лице. Эмоции выходят из неё так же бесконтрольно, как редкие бесшумные выдохи. Закончив с очередными рыданиями, Лу засовывает себя в душ и долго стоит под кипятком, давясь удушающим паром. Пишет Кей, пишет Иво, пишет Гектор и даже новая секретарша, но Лу не отвечает, выбрасывая телефон в какой-то из многочисленных углов квартиры. Йонас молчит, как и Маттиас. Лу находит это странным, но выяснять причины не спешит. Ей кажется, будто с каждым днём от неё отваливается кусок кожи и мяса, обнажая Седьмую. Лу замечает её в движениях и взглядах, тихом шёпоте себе под нос и хватке на ноже. Жаль, что человеческому организму требуется еда — Лу с таким нежеланием подходит к кухонному блоку, что кнопки на нём продавливаются на год вперёд, а следы от лезвия на столешнице выглядят так, будто она просто от скуки решила порезать пластик. Чтобы не думать, Лу забивает себя силовыми тренировками, иногда засыпая прямо на полу рядом со штангой. Мечется по квартире, а потом лежит в кровати часами, пялясь в пустую стену. Всё вокруг выглядит таким омерзительно-спокойным на контрасте с бешенством внутри неё, и Лу разносит квартиру в щепки: бросает тумбочку в стену, сметает грязную посуду телекинезом, срывает с креплений телевизор, швыряя в окно — он застревает в ставнях, опасно покачивается. Если упадёт и размозжит кому-то башку, её посадят. Лу смотрит на треснувшую чёрную рамку и на мгновение хочет, чтобы он упал. Хочет, чтобы разбился и разбил чью-то голову. Тогда Иво увидит, что спасать нечего, желать нечего. Тогда она останется одна, и это будет правильно.       Хорошие люди не должны желать себе смерти, а плохие — что ж, плохие получают по заслугам.       Сосед, видимо, протрезвев от грохота, приходит к Лу поинтересоваться, не сошла ли она с ума. Увидев её в дверях в крови, тяжело дышащую и абсолютно безумную, спешит отвалить без лишних комментариев, трижды щёлкнув замком своей халупки. Если Лу захочет — выломает ему дверь меньше, чем за минуту. Она сжимает кулаки, уходя вглубь квартиры под аккомпанемент громкого хлопка. Петли противно визжат от силы удара, но Лу всё равно. Она падает на колени у погнутой тумбы и разгребает из-под щепок и стекла разбившуюся фоторамку. Мама и папа смотрят на неё, улыбчивые, молодые. Живые. Лу отползает к стене, прижимаясь к ней лопатками, стискивает в руках фотографию, ощущая, как щиплет глаза. Чувствует себя ребёнком — брошенным, потерянным. Откуда-то с низа грудной клетки поднимается до ужаса простое желание: обнять папу, прижаться к нему и выплакать всю боль, пожаловаться, обнажить слабость и найти защиту; обнять маму, уткнуться ей в шею и сипеть мольбы о прощении, слушая тихое «солнышко» и «милая», чувствуя успокаивающие ладони на спине и в волосах. Они так далеко, так невозможно далеко, и осознание, что Лу больше никогда не сможет обнять их, коснуться, поговорить — ломает.       — Куда вы исчезли? — Солёная слеза скатывается по щеке последней из чаши терпения и внутренней силы: Лу чувствует, как рассыпается на пепелище детских мечт и простых радостей. Как давно это было? Сколько световых лет назад? Те счастливые крохи были даны ей, чтобы показать, чего достойны не такие, как она? — Я скучаю. Я так скучаю, мама, и мне так жаль… В кого я превратилась? Я больше ничего не чувствую, только пустоту и бесконечную вину, и это так, сука, больно. Я устала. Я потерялась, я порчу всё, к чему прикасаюсь, и я не знаю, что делать дальше…       Лу шумно всхлипывает, неосознанно поглаживая фотографию. Лицо папы, руки мамы. Яичница с беконом по утрам, вечное солнце из окна, суп со звёздочками, тихая музыка и байк из покрышек. Гордые, любящие взгляды и она, покоряющая новую вершину, у подножия которой валяются побеждённые соседские мальчишки. Сказки на ночь, мультики допоздна, танцы в гостиной и яблочный пирог каждое воскресенье. Лу захлёбывается слезами, стараясь не капать на фотографию. Небрежно стирает их с лица рукавом кофты и прижимается к изображению лбом, зажмуриваясь до белых мушек перед глазами.       — Я бы очень хотела, чтобы вы были рядом и сказали мне, как жить дальше. Почему вы не рядом, почему не рядом, ПОЧЕМУ НЕ РЯДОМ?!       Лу вскакивает и бросает треснувшую рамку в стену. От удара она окончательно разламывается, и фотография выпадает, залетая куда-то под кровать. Лу не ищет её, пытаясь унять вздрагивающее от истерики тело. Дышать тяжело, глаза застилает пелена слёз. Она жалеет себя, бесконечно, бесконтрольно, денно и нощно, будто это она — та, кого убили, кто потерял всё, что имел. Будто заслуживает. Лу переворачивает широкую тумбу, служащую ей столом, и бросает её куда-то в сторону, слыша характерный хруст пластика. Рычит, кричит, плачет, стеная от боли, падает на кровать, даже не пытаясь вытряхнуть из неё ошмётки сломанной мебели, и засыпает. В голове появляется какой-то неясный образ, но Лу чувствует исходящую от него опасность. Кажется, кто-то бежит за ней — или она за кем-то. Помещение наполняется удушливым газом, и Лу пытается проснуться, откашливаясь, сгибаясь пополам. Трясёт головой, сбрасывая сонную дымку, распахивает глаза и видит такие же — серые, равнодушные — над собой. Руки, смыкающиеся на горле, — её руки. Седьмая придавливает Лу к кровати, и она даже не чувствует — знает, что не сможет пошевелиться. Губы синеют от недостатка кислорода, глаза закатываются, а у Лу даже пискнуть не выходит: она неподвижно лежит в кровати и может только умоляюще смотреть на Седьмую. Так она и умрёт — задушенная собственными руками. Какая незавидная смерть.       — Упрямая и глупая. Упиваешься жалостью. Думаешь, они станут жалеть? — Голос звучит нигде и одновременно везде. — Они убьют тебя и будут рады. И ты будешь, да? Идиотка. Я — твоя единственная надежда, а ты ведёшь себя как…       Лу жмурится, напоминая себе, что это всё нереально. Седьмой не существует. Она просто спит, и ей надо проснуться, иначе она умрёт. Это сон, всего лишь очередной мерзкий кошмар — она видела десятки подобных. Лу брыкается, встряхивая руками, и ловит новый вдох, один из самых сладких в своей жизни. Распахивает глаза, резко садясь на кровати. Тяжёлое дыхание смешивается с гулом кондиционера за окном. Сосед, судя по звукам, спит. Лу смотрит на ладони с запёкшейся на них кровью, устало вздыхая. Сон не приносит ей отдыха, теперь это очередное место, в котором она встречается лицом к лицу с последствиями своих выборов. Лу вздыхает, ожесточённо отбрасывая край одеяла с тела. Вся простыня вымокла от пота.       — За тобой охота.       Лу подскакивает на кровати, и дыхание спирает. Она закашливается, чувствуя, как болит голова от накатившего страха. Седьмая величественно сидит на уцелевшей тумбе, смотря куда-то в окно, вся обвешенная оружием. Лу кажется, что она чует запах крови.       — За тобой и за ним. Ему повезло больше, а ты должна научиться защищать себя. Недостаточно просто остаться в живых раз, — Седьмая медленно поворачивает голову, смотря на Лу с холодом, за которым прячется какая-то извращённая забота, — нужно научиться выживать всегда. Новый мир, новые правила, старая-добрая упрямая Лу. Ослиха.       Лу морщится, отсаживаясь на противоположный от Седьмой край кровати. Какого хера… Она окончательно сошла с ума?       — Тебя не существует.       — Дура.       — Прекрати обзываться.       — Прекрати быть той, кого можно обозвать.       Лу хватает подушку и бросает в Седьмую. Резкое, отточенное движение — Седьмая ловит её и кладёт на колени, под ладони. Её статичная маска на лице пугает.       — Чего ты хочешь?       — Я сказала. Уже двести раз, но ты же не слушаешь. Тебе интереснее поплакать над салатом и разъебать квартиру. Удовлетворена?       — Ты не можешь разговаривать со мной. Тебя нет в этом мире. Ты — это я. У меня что, шизофрения?       — Я бы назвала это идиотизмом и крайней степенью кретинизма. Ты не сумасшедшая, просто дура.       Седьмая поворачивается к ней, пересаживается на кровать. Лу больше некуда двигаться — только на пол падать и позорно ползти к стене. Ей до ужаса страшно. Где блядский телефон? Может, стоило выпить перед сном таблетку? Лу надеется, что Иво ещё не спит, что он увидит Седьмую в камерах и приедет как можно скорее.       — Никто, кроме тебя, меня не видит. Смирись уже. И прекрати бояться. Разве я сказала, что хочу убить тебя? — Седьмая качает головой, вытаскивая из ножен тонкое лезвие. Проводит им по своей ладони — на ладони Лу появляются такие же капли крови. — Это бессмысленно. Я хочу защитить тебя и предупредить об опасности.       Лу сглатывает, сжимая саднящую руку в кулак. Седьмая прячет нож, вставая с кровати.       — Истреблены не все. Найди их и уничтожь. Только так ты будешь в безопасности.       — Что?       — Пора научиться спасать себя самой. Я буду рядом, когда ты возьмёшь в руки оружие.       Седьмая чуть склоняет голову, прищуриваясь, и… выходит в окно. Исчезает дымкой, просачиваясь через трещины в стеклопакете. Лу успевает только шумно выдохнуть и потянуться к ней, прежде чем просыпается, резко подскакивая на кровати. Оглядывается по сторонам, осоловело моргая. У кровати нет ни одной уцелевшей тумбочки — всё это было лишь очередным кошмаром. Она здорова, она не видит злого двойника каждую, сука, секунду. Седьмая нереальна.       Ухмылка, шелестящая на ухо, спускается по коже крупными мурашками.       Лу трёт лицо, морщась от головной боли. Засыпает в себя таблетки, заливая прохладной водой, и подходит к окну, расчищая путь телекинезом. Щепка в ступне — последнее, чего бы ей сейчас хотелось. Из открытой створки дует холодный ночной ветер. С каждым днём на улице становится всё теплее и теплее. Осталось привести в порядок внутреннее и радоваться возобновившемуся циклу всего живого в природе. Из угла что-то мигает. Лу, обернувшись, притягивает в руку телефон. По экрану тянется крупная трещина, но сенсор рабочий. Купит ли Иво ей новый мобильник, если она скажет, что разбила этот? Лу с жестокой усмешкой думает, что он купит ей хоть десять таких, лишь бы она успокоилась. Лу не может — её мечущая душа не может найти пристанище, и даже любимые тёплые руки и тихий голос перестали быть отдушиной. Как такое возможно? Это тоже временно? Любила ли Лу его когда-нибудь вообще? От одной мысли о том, что она больше не любит Иво, становится мерзко до тошноты. Этот смрад у неё внутри убивает всё живое и красивое. Лу заходит в диалог с Маттиасом, замечая, что в последний раз он был в сети два дня назад, и, привалившись плечом к окну, пишет короткую смску.

почему мы не умеем летать?

вы

      Серая надпись у ника сменяется на синюю меньше, чем за полминуты. Не смей прыгать. заставлятик       Лу только качает головой, дёргая уголком губ. Смотрит на город с высоты птичьего полёта — если бы умела, точно полетела бы. Летать ей понравилось, это приносит успокоение и какую-то особую лёгкость от земных страданий.

мне снилась седьмая. сказала, что за нами с тобой охота

вы

Знаю. Сарду уже поделилась со мной этой охуенной новостью. заставлятик       Лу складывает два плюс два моментально, чертыхаясь себе под нос. Конечно, это Сарду. Лу отняла у неё дочь — возможно, самое дорогое, что было в её жизни. Винить её стыдно.

блядь. и сколько их?

вы

Без понятия, но это вопрос времени. Сверим списки по новой. Кого-то упустили, кто-то обижен косвенно или просто потому что заняться нечем. Хочешь участвовать? заставлятик

конечно

вы

Ёбырь твой будет против. Он считает, тебя нужно оберегать, пока ПТСР не утихнет. Не могу сказать, что не согласен. заставлятик

а твой?

вы

)) заставлятик

))

вы

я не останусь в стороне

вы

Ладно, поговорю с ним. Ты в порядке? заставлятик

нет

вы

Я тоже. заставлятик

что случилось?

вы

Позже. Йонасу напиши, он волнуется. заставлятик       Йонас коротко обрисовывает ситуацию — Лу сочувствует ему, упоминая, что Маттиас в порядке, ему, видимо, просто нужно время. После отвечает Кею. Он предлагает приехать — помочь и просто поддержать хоть как-то. Лу, обведя разъёбанную хату придирчивым взглядом, соглашается. Кей появляется на пороге спустя минут сорок с продуктами и мягкой улыбкой. Лу глядит в его тёплые глаза, не понимания, как так выходит: она смотрит на Кея и чувствует практически непреодолимую нужду открыться ему.       — Это что-то эмпатическое?       — Возможно, — Кей пожимает плечами, проходя в квартиру. Усиленно прячет удивление и шок за дружелюбной маской, но Лу знает, как всё это выглядит — она съехала с катушек. — А возможно, ты просто рада меня видеть.       Он оборачивается, ставит пакеты на чистый квадрат пола и подходит, заглядывая Лу в глаза. Смотрит долго, молча, словно выслеживает что-то — эмоцию, которую хочет забрать раз и навсегда. Лу опускает глаза в пол, давясь виной.       — Расскажи мне, Лу. Доверься. Тебе это нужно.       Она мотает головой, и Кей отступает, поджимая губы. Выглядит так, будто его пришибли сковородкой за доброе дело. Лу вздыхает, хватая его за руку, не даёт отойти далеко, аккуратно касаясь лица. Кей ласково улыбается — он точно рад её видеть, даже во всём этом дерьме находит что-то положительное и смешное, готов убираться вместе с ней ни свет ни заря, слушать бесконечное нытьё и играть жилетку для слёз. Лу ценит его готовность прийти на помощь и быть рядом, но чувствует, что это только её боль, которую нечестно было бы разделять с кем-то — Лу должна вынести её в одиночку.       Или с Седьмой.       — Я доверяю тебе, Кей. Больше, чем ты думаешь.       Лу гладит его по скуле, и Кей улыбается, принимая её неготовность открыться. Может, когда-нибудь, когда это перестанет приносить такую боль. Он сбрасывает куртку и уходит за электрическим веником, вытряхивая из резервуара старый мусор. Лу разбирает крупные куски убитой мебели, складывая их в большие пакеты у двери, Кей сметает за ней осколки, пыль и ошмётки поменьше. Когда квартира возвращается в привычный вид, — за исключением пустоты из-за отсутствия самодельных тумбочек из пластиковых ящиков — Кей замечает засохшую кровь на ладонях Лу. Ничего не спрашивает, отводя её в ванну, чтобы промыть рану и забинтовать. Мягко, осторожно вовлекает в объятия, и Лу чувствует тепло, скользящее от затылка к разлёту плеч и вниз по всему телу. Кей приносит ей покой, в котором она так нуждается сейчас.       — Ты чудо, знаешь это?       Он улыбается. Лу едва успевает разглядеть в его больших честных глазах смущение, прежде чем он отворачивается, утыкаясь ей в макушку.       — У тебя хорошие друзья, Лу. Хочу быть в их числе.       — Ты там давно.       Он отпечатывается весёлым поцелуем на её макушке, не продолжая диалог. Лу тоже не пытается занять чем-то тишину. Молчать с Кеем приятно — Лу будто погружается в своеобразный вакуум, в котором она на сто процентов в безопасности. Сердце болезненно сжимается, когда мысль от Кея и его объятий переходит к Иво. Как он там, что думает, чем занят? Лу не знает, сколько уже не связывалась с ним, и внезапно, найдя покой своей мечущейся душе хоть на секунду, она понимает, что скучает по Иво, по его ласковым рукам и глубоким чёрным глазам, смотрящим на неё с извечной нежностью, бережностью. Лу наговорила ему обидного дерьма — и как в таком случае поступать, что делать? Одной мольбы о прощении будет мало, хотя Лу знает, что Иво её простит, и от этого ещё паршивее. Кей, наверняка почувствовав её сменившийся эмоциональный фон, сжимает руки крепче, и Лу впечатывается щекой в его широкую грудь, жмурясь. Крупная ладонь касается волос на затылке, Кей глубоко вдыхает, прежде чем произнести:       — Если станет невыносимо, Лу, звони, и я приеду. Ты не одна.       И Лу прикусывает нижнюю губу, надеясь, что не разрыдается перед Кеем. Каждое его слово, каждая буква, окутанная теплом, — чем она это заслужила? Врала ему, подставила перед Иво, заставила наблюдать за собственной смертью, а Кей, эта чистая душа, огромное сердце, болящее за неё, говорит, что ничего не изменилось — они по-прежнему команда, напарники, плечом к плечу. Глаза щиплет. Лу вдыхает глубже, чем обычно, чтобы расслабить напряжение в диафрагме. Кей — её маленькая точка на смятой карте жизни, место, куда можно вернуться, человек, к которому можно обратиться. Всегда ждущий, всегда сочувствующий, всегда рядом и понимает.       — Похоже, из метро не летали к звёздам, а?       — Что?       Лу отстраняется, когда Кей разжимает руки. Он загадочно улыбается, обнимая её за плечи.       — Было бы круто. Садишься утром на своей станции, а через пару часов выходишь на Луне. — Лу только приподнимает бровь, не совсем понимая, как это относится к предыдущей теме их диалога. Кей кивает сам себе и становится серьёзнее, чуть пригибаясь к ней. — Пусть сейчас паршиво, но мы ещё полетаем, Лу. Вместе. Боль притупится, и тебе станет легче, а ветер сдует яркость с воспоминаний. Останешься только ты и чистый белый лист.       Лу смотрит на Кея и улыбается, чувствуя, как под сердцем совсем немного, но теплеет. Он пишет что-то в телефон, а затем готовит ужин. Лу помогает, чем может. Дурацкий фильм мелькает на экране ноутбука — Кей после недолгой экспертизы заключил, что телевизор теперь только выкинуть. Когда главная героиня целует друга детства, Лу отворачивается, отвлекаясь на вставшего за дополнительной порцией чипсов Кея. Он кивает на загоревшийся экран мобильника Лу.       — Вуд?       Она ловит кинутый телефон и читает смску: Маттиас напоминает ей, что перед тем, как они соберутся продавить Иво и склонить его к новому внутреннему расследованию и, очень вероятно, подкопам под Совет, Лу нужно поговорить с ним и решить личные дела. Она отправляет ему в ответ плачущий стикер и отбрасывает телефон на угол кровати: ему всё равно уже ничего не страшно.       — Он не отвечает Мартену, а тебе пишет. Из больницы выскочил, переругались. Непрофессионально.       Лу вздёргивает бровь.       — Я ему тоже не отвечаю.       — Ты другое. Тот день был его сменой. Из-за него меня выдернули с выходного. И это далеко не первый раз. Мне приходилось оставаться на две, три, даже четыре смены подряд, а когда я уходил на заслуженный выходной, Гектор становился телохранителем на полставки, потому что никого нового из-за тотального недоверия Иво нанять не мог. А этот скакал хрен пойми где.       — Злишься?       — Ещё бы. Он не умеет работать.       Лу пожимает плечами, забирая протянутую миску с чипсами и колу.       — Не думаю, что у него есть опыт на такой должности. Но у меня его тоже не было. Впрочем, и я не телохранитель года, как видишь.       Кей несогласно мотает головой, усаживаясь рядом. Лу замечает, как его добродушное лицо искривляется гримасой раздражения.       — Ты отлично выполняла свои задачи, Лу. Не сравнивай с тем, что сейчас — ты временно отстранена. Вуд же — разгильдяй. Если бы не телепатия, он был бы абсолютно бесполезен для Мартена.       — Кей…       — Грубо, я знаю, но как есть. Я проработал с ним год. Понимаю его, сочувствую горю, но надо научиться разделять личное и рабочее, когда от тебя зависят жизни и благополучие других.       Лу вздыхает, касаясь плеча Кея. Он, наполнившись раздражением, медленно, через нос, выдыхает его. Смотрит на Лу, выдавливая улыбку.       — Прости, вырвалось.       — Ничего, выговорился. Долго копил?       — Ещё бы. Плевать, кого он там убил и что натворил, но за эти импульсивные прогулы и «у меня секретные дела, исчезну на три дня и выключу телефон, не скучайте» я ему башку хочу отвинтить. А нельзя, — Кей вздыхает, пихая Лу плечом, — вот такая несправедливая жизнь.       Она берёт его за руку, крепко сжимая, и Кей расслабляется, возобновляя фильм. Уходит уже под вечер, на прощание стиснув её в объятиях. Лу остаётся одна, чувствуя, как накатывают страх и паника, пьёт таблетку, запоздало о ней вспоминая, и наконец-то пишет Иво. Он отвечает спустя минут десять, наверняка занятый работой. Говорит, что будет ждать её приезда. Лу переодевается в свежие шмотки, выкатывает байк на улицу, выпустив в небо облако сладкого белого дыма, и седлает своего любимца, не сразу слыша какой-то писк. Виски сжимает болью.       Несколько голосов за углом — четверо, может, пятеро. Сальные комментарии, гогот, шарканье ботинок и знакомый подрагивающий тон, едко отвечающий им. Противоположная стена озаряется огоньком света, резкий вскрик — а следом озлобленное рычание и глухой удар. Опять писк. Лу жмурится, не понимая, какого чёрта так болит голова. Ей нужно к Иво — она хочет извиниться, хочет поговорить с ним, взять за руки, прижаться, обнять, сказать, что иногда она не в духе, иногда она сама не своя, иногда она другая.       Байк вновь наклоняется вбок. Лу снимает шлем и подходит к углу, прислушиваясь. Ошибки быть не может — да и даже если, не уедет же она. Наверное, в таком состоянии лучше было бы уехать.       — Эй, ушмарки! — Лу обозначает своё присутствие, выходя в свет узкого переулка. Сотни таких по всему Термитнику кишат бандитами и просто мелкими хулиганами. С момента, как Иво распорядился начинить Термитник камерами, они стали ловчее и изощрённее в своей жажде крови. — Чё столпились? Впятером закладку ищете? Тут неудобно дрочить друг другу будет, вам бы домой идти.       Лу бегло оценивает ситуацию: у одного подпалена куртка на плече, и искусственная кожа вплавилась в настоящую. Орал, скорее всего, этот. Хотя, может, и тот, у которого полчерепа теперь лысое. Лу поджимает губы, наконец-то встречаясь с Тиной взглядом — она жутко напугана, но пытается храбриться. Голая грудь, выпавшая из грубо порванной прямо на ней кофте, сжатая костлявой грязной ладонью, будит что-то в Лу — что-то тёмное, опасное, уродливо-ужасающее. Самый высокий и языкастый делает шаг ей навстречу.       — Чё ты сказала, шлюха?       Лу смотрит ему в глаза, переставая видеть. Тихий голос на задворках сознания шелестит одной и той же просьбой: «Позволь мне, прими меня». Лу неприязненно дёргает губой и вдруг улыбается.       — Я сказала, мамкин выблядок, чтобы ты шёл на хуй отсюда дрочить своим дружкам их грязные маленькие хуи в другом месте. Вы же любите это делать: курите травку и спускаете друг на дружку. Зачем вам девчонка? — Улыбка превращается в оскал, Лу выводит руку из-за спины, крепко сжимая кусок арматуры, вырванный из земли. — Вам и так хорошо.       — Эй, Доф, слышал, чё сучка заливает? Говорит, мы педики! Ха-ха, сегодня две будет, подольше развлечёмся. — Лу приходится поднять голову, чтобы не разорвать зрительного контакта, когда эта каланча подходит ближе. — А то в прошлый раз дырка быстро сдохла. Мелкая была.       Арматура хулиганьё не особо пугает, и это к лучшему, это на руку. Не все ещё по телику её лицо видели — и это тоже, несомненно, плюс. Лу склоняет голову, опасливо прищуриваясь, проводит взглядом сверху вниз, задерживаясь на паху, и цокает с отвращением. Это задевает каланчу. Придурок, лапающий Тину, не убирает руки с её тела, и каждая секунда капает Лу на мозг, кровью в золотое блюдце. Их похабные улыбки — красная тряпка.       — Ты не хочешь этого делать.       — Да? Неужели? И что ты мне сделаешь? Ударишь своей палкой? — Ещё один шаг навстречу, ещё одна капля и усиливающийся шёпот над ухом. — Я тебе её в пизду засуну и буду ебать, пока ты не сдохнешь, шмара.       Кап-кап. Глаза заливает керосином. Одна искра — и всё сгорит. У Тины на кончиках пальцев формируется слабый, подрагивающий от ветра огонёк. Дороги ли их жизни хоть кому-то, кроме них самих, и если нет, то стоит ли чего-то такая жизнь? Как вообще определяется её стоимость?       — Сколько будет один плюс один?       — Чё?       — Давай, — шепчет Лу, и рука, вцепившаяся в арматуру, подлетает к черепу борзой каланчи. Слышится хруст костей, капли крови орошают её лицо. Остальные подскакивают к ней, пытаются окружить, но она не позволяет — тело помнит тренировки на износ, помнит все приёмы и подсечки, смертельные удары и нечестные увороты. Эмоции исчезают, и по венам разливается чистая холодная ярость, напитывая серую радужку. Точки зрачков пульсируют пустотой. Арматура входит кривому мужику под ключицу, и она не слышит криков, как не слышит ругательств и своего тяжёлого дыхания. Цепляется за этот тихий писк, только теперь понимая, что пищит девчонка, испуганно свистя судорожными выдохами. Кто-то пытается бежать, заметив, как резко чаша весов дёрнулась в её сторону, но оторванный кондиционер, слетев с ржавых креплений, не позволяет мужику скрыться, впечатываясь в живот. Мокрое чавкание раздробленных костей звучит почти приятно. Она отпинывает каланчу к стене, роняет на него чей-то подоконник и вновь бьёт арматурой — всё так же по лицу. Удар за ударом, и его мерзкая рожа превращается в кровавое месиво, он оседает, уже не сопротивляясь, но она не может остановиться: удар слева, удар справа, раздробленный череп, повисшая на кусках мышц нижняя челюсть. Девчонка вновь пищит, и она разворачивается, молниеносно подскакивая к оставшимся двум. Если ударить посередине, тот, что лапал девчонку, умрёт быстро и почти безболезненно, а если чуть левее и ниже — будет мучиться несколько часов, парализованный, но в сознании. Девчонка подпаливает второму футболку и оседает на пол, прикрывая голову и обнажённую ублюдками грудь. Она не чувствует ничего, когда въёбывает арматурой мужику по уху. Он падает и начинает визгливо плакать. Жалкое ничтожество.       — Сзади, — шелестит ветер, и она, обернувшись и успев пригнуться, минует пролетающий над головой кирпич, разламывая в ответ хрупкую коленную чашечку. Уебан падает на асфальт с нечеловеческим криком, и она морщится, отказываясь от слуха. Становится одной натянутой струной, тетивой лука, готовой выпрямиться, выстрелить на поражение. Каланча больше не встаёт. Тот, с раздробленным кондиционером тазом, тоже. Самый пугливый, спрятавшийся за мусорку, дышит слишком громко — она замечает, как дрожит контейнер, за который он держится. Медленно подходит, каждым новым уверенным шагом обозначая очередной приговор. Они — манекены на тренировке, бессмысленные куклы, чьим предназначением было сделать её сильнее, быстрее и беспощаднее. Руки не дрожат, когда она заносит арматуру над тощим уродом и резко опускает, ударяя стену. Он перекатывается, пригибаясь к полу. Омерзительно рыдает, не переставая что-то лепетать. Отпустить? Мгновением раньше они собирались впятером изнасиловать девчонку. Выблядки. Она смотрит на него как на грязь под ногами, лениво качая в ладони окровавленный кусок арматуры. Испачканное красным лицо не выражает ни одной эмоции. Подонок вдруг достаёт телефон и пытается что-то нажать. Она впечатывает ему острый конец арматуры в ладонь, протыкая плоть и кости, и пригвождает к асфальту. Новый вскрик пульсирует кровью в висках, а затем начинает гудеть. Она морщится, не понимая, отчего так болит голова.       — Лу, — зовёт тонкий голос. Она не оборачивается, наступая последнему подонку на ногу. Голос не успокаивается, за спиной слышатся шаги. — Лу, полиция! Лу!       Запястье сжимает чья-то рука. Она дёргает кистью и резко, точно отвешивает пощечину, отталкивая податливое тело. Девчонка падает на пол, испуганно отползая. Головная боль становится сильнее с каждой секундой. Она смотрит на девчонку, схватившуюся за щёку, и распознаёт в её взгляде страх и обиду. Голая грудь, испачканная пылью и кровью, мелькает в лоскутах порванной кофты. Она сжимает и разжимает кулаки, возвращаясь к слуху, улавливая собственное дыхание. Полиция. Головная боль. Мигалки хочется выключить. Она часто-часто моргает, и наваждение спадает. На его место приходят страх и подскочивший адреналин. Лу хватает Тину за руку, рывком поднимая на ноги, и тащит за собой. Нужно бежать как можно скорее и дальше. Лу не знает, где скрыться. Лишь бы байк не спиздили.