Убить Приора

Утром когда я проснулся мне паказалось што я уже умный но я ашибся. Каждое утро я так думаю и все время ашибаюсь.

(Д.Киз «Цветы для Элджернона»)

      Слёзы непроизвольно текут по лицу, и он отворачивается, чтобы дедушка не видел их. Дедушка ненавидит слёзы — говорит, что это признак слабости, что весь Маттиас — одна маленькая бессмысленная слабость. Прошло уже полгода со дня его рождения, но ничего не изменилось. Алекс говорит, что это хорошо, а дедушка ругается. Маттиаса таскают в разные комнаты — чаще всего цепляют какие-то провода к голове и рукам, и на больших квадратных мониторах появляются кривые полосы и картинки чего-то, похожего на сырой фарш. Алекс говорит, что так выглядит человеческий мозг. Когда Маттиас плачет и упирается, его тело дёргает от боли, и он не понимает почему и как это прекратить. От этой боли стучат зубы и дёргаются веки. Алекс называет её «током». Маттиас ненавидит ток, хотя папа рассказывал, что ток — это электричество, а электричество — свет. Маттиас думал, что солнце это свет. Взрослые постоянно лгут.       Дедушка дёргает рукой, и Маттиас рефлекторно отшатывается, прикрывая голову. Он только хмыкает. Последние десять минут Маттиас молча слушал его крики, пытаясь оправдаться. Что он может с собой сделать — что дедушке от него нужно? Если он бесполезный, почему бы просто не оставить его в покое? Маттиас устал, он хочет есть, хочет в туалет и к брату. Алекс обещал принести ему ещё конфет, как вернётся, но Маттиас не видел его уже три дня. Что, если он… умер? Дрожь пробирает всё тело, по лицу проходит судорога, и Маттиас обнимает себя за плечи, не смея садиться на стул, хотя ноги трясутся. Дедушка, посмотрев на него, качает головой, неприязненно цокая. Большая слеза катится вниз по щеке. Маттиас сжимает кулаки, чувствуя, как раздуваются ноздри от нового вдоха — дедушка опять обзывает.       — Я не урод!       — Что?       Маттиас дёргается, отступая за спинку разноцветного стула. Мотает головой, отмалчиваясь. Дедушка подходит ближе.       — Что ты сказал?       — Ничего! Я… ничего. П-прости, деда, прости.       — Прекрати дёргаться, Маттиас. — Голос теряет нотку грозности, становится мягким, обтекаемым, располагающим. Маттиас осторожно поднимает на дедушку пристыженные глаза. — Что ты сказал, можешь повторить?       Он слизывает с губы солёную слезу. Часто-часто моргает, пытаясь прекратить подёргивание — если не перестанет сейчас же «кривляться», дедушка ударит его по голове.       — Ты назвал меня уродом, — тихо шелестит он, заламывая руки. — Я не урод. Я не п-понимаю, что мне делать. Что нужно… Я это не умею. Я ничего не умею. Можно я пойду, п-пожалуйста? У меня болит живот.       Дедушка долго смотрит не моргая. В какой-то момент Маттиас перестаёт различать его лицо, и остаётся только холодная зелень радужки — он всегда видит этот цвет. Маттиас ненавидит это лицо, но ему нельзя ненавидеть дедушку. Почему он его бьёт? Почему кричит? Маттиас ничего не сделал. Дедушка склоняет голову набок и вдруг улыбается — так широко, что Маттиас, испугавшись, отступает ещё на шаг, подтягивая за собой стул.       — Я не произносил этого.       — Но ты сказал!       — Нет. Я подумал. — Белые зубы, обнажённые приподнятой губой, — новый цвет, на котором Маттиас задерживает внимание. Дедушка протягивает к нему руку, почти ласково обхватывая запястье крупной ладонью. Холодная. — Ты такой же, как Александр. Наконец-то. Прекрасно! Пошли.       — Куда?       — К Алексу. Ты же хочешь к нему?       Маттиас, шмыгнув носом, расслабляется и кивает, улыбаясь. Его наконец-то отведут к брату! Он скучал. Без Алекса тут очень тоскливо — и мультики неинтересные, и еда невкусная, и Дебби постоянно плачет, отбирая у Маттиаса единственную игрушку. Он не против делиться, но ему страшно спать без неё и без Алекса. Маттиас вприпрыжку идёт за дедушкой, воодушевлённо разглядывая проходящих мимо людей. Почти никого не узнаёт — здесь слишком много лиц и имён. Дедушка дёргает его за руку, подтаскивая к себе, когда он отвлекается, и Маттиасу приходится, споткнувшись, бежать за широким шагом. Перепрыгивать с плитки на плитку не получается, но Маттиас не расстраивается — ещё чуть-чуть, и он увидит Алекса! А потом они вместе пойдут смотреть мультик про кота в забавном берете.       Мимо проходят двое. Маттиас видит белое полотно, которым укрыты носилки и что-то маленькое, лежащее на них. Оборачивается, пытаясь рассмотреть. Замечает несколько красных пятен, расползшихся по покрывалу. Страх подступает к горлу, острый, подсознательный. Маттиас тормозит, но дедушка, вновь дёрнув его, тащит за собой. Кожа на запястье отзывается болью. Маттиас пытается вырвать руку из крепкой хватки, но это бессмысленно — дедушка, только разозлившись, останавливается и, притянув его к себе, шипит в лицо:       — Прекрати упираться.       — Что они несли, деда? — Маттиас мотает головой, продолжая попытки высвободить руку. — Они несли Алекса?       — Не говори глупостей. Алекс ждёт тебя в лабораторной.       — Я н-не хочу туда. Там кровь. Я не хочу. Пожалуйста, пусти, деда.       Он качает головой, дёргая уголком губ. Маттиас слышит тихий смешок.       — Как жаль, что я не спрашиваю, чего ты хочешь. — Жёсткие пальцы впиваются Маттиасу в подбородок, заставляя задрать голову и посмотреть на дедушку. — Либо ты идёшь сам, либо я несу тебя за шкирку. И никаких книжек, мультиков и конфет. Понял?       Тяжёлый взгляд разъедает что-то в Маттиасе — что-то, отвечающее за эмпатию, радость и человечность. После такого взгляда он всегда чувствует себя пусто. Кивает, перестав вырываться. Дедушка довольно хмыкает и поднимается на ноги, пересекая по полторы плитки за раз. Маттиас чувствует, что дышать становится тяжелее, он запыхался и устал, но ничего не говорит. Это бесполезно — дедушка просто скажет, что он слабак.       За открывшейся дверью Матт видит несколько кресел, учёных и кучу экранов с непонятными картинками. На краю дальнего кресла сидит Алекс, держа у носа салфетку. Маттиас замечает кровь. Вырывается из ослабленной хватки и подбегает к брату, врезаясь в него объятиями. Алекс, спрыгнув с кушетки, ласково гладит его по голове, улыбаясь. Недолго. Спустя пару мгновений над головой Матта звучит вопрос:       — Что случилось? Почему он здесь?       Дедушка подтаскивает к мониторам стул, величественно усаживаясь. Смотрит на Алекса с лёгким прищуром — Маттиас подглядывает за ним из-под отросшей чёлки.       — Хотел тебя увидеть.       — Раньше ты не приводил его сюда.       — Раньше он не читал мои мысли.       — Что? — Алекс отстраняет Матта от себя, заглядывая ему в глаза. Маттиас непонимающе моргает. — Что ты сделал?       — Не знаю…       — Он такой же, как ты. Хотя, может, и что-то новое продемонстрирует.       Алекс поджимает губы, когда к ним подходит знакомая тётя в медицинских перчатках — дедушка ласково зовёт её Беккой. Заводит Маттиаса за спину, закрывая собой, мотает головой, ощериваясь.       — Нет, не надо. Он ничего не умеет. Это просто случайность. Он вам не нужен.       — Александр.       — Он вам не нужен! — Алекс ударяет Ребекку по руке, оттесняя Матта к стене. Дедушка молчаливо наблюдает за ними. — Он ничего не умеет. Не трогайте его! Убери руки!       Маттиас дрожит от испуга, не понимая, что происходит. Алекс подхватывает с железной подставки какую-то штуку, похожую на молоток из мультика, но меньше, и размахивает им перед собой, направляя на Ребекку. Маттиас прячется за его плечом, стуча зубами и оглядываясь. Ещё двое взрослых встают со своих мест, медленно подходя к ним. Двигаются все, кроме дедушки — он по-прежнему наблюдает, чуть склонив голову набок. Маттиас замечает на его лице ухмылку.       — Не прикасайтесь к нему!       — Александр.       — Уйдите! Отойдите!       — Мы не сделаем ему больно…       — Неправда! Вы будете тестировать его так же, как и меня! Убери свои руки!       Железный молоточек ударяет Ребекке по руке. Она тут же отдёргивает её, и Маттиаса поднимают с пола, отрывая от брата. Он видит, как Алексу что-то колют, как он дёргается в попытках высвободиться и побежать в его сторону, но через некоторое время обмякает и закрывает глаза. Маттиаса сажают в кресло. Дедушка вытаскивает из пачки салфетку и небрежно вытирает его зарёванное лицо. Ребекка с ушибленной рукой крепит к голове какие-то приплюснутые кружки, от которых тянутся верёвки — провода, как объяснял Алекс. По ним идёт ток и информация. Маттиас скрещивает руки, не в силах унять дрожь, всё оглядывается на Алекса, которого укладывают в соседнее кресло. Пытается дотянуться до него, но дедушка удерживает Маттиаса за плечо, кивая наверх. Провода порвутся? Маттиас не понимает, почему они так важны. На экранах что-то мелькает, странное и неинтересное. Он хочет обратно в комнату, к маме и папе. Почему Алекс не двигается?       — Он просто спит, — поясняет дедушка, заметив его взгляд. — Проснётся вечером.       — А когда вечер?       — Скоро.       В комнату приводят девушку, которую Маттиас раньше никогда не видел. Она выглядит испуганно и раздражённо. Её сажают на стул перед ним и говорят читать её мысли. Маттиас не понимает, как это делать. Разве люди могут так? Мама умеет лечить, папа управляет воздухом и показывает им фокусы, но мысли? Что такое мысли вообще? Маттиас морщится, чувствуя, как в висках стреляет болью. Дедушка нетерпеливо поясняет, что ему нужно сделать то же, что он сделал в комнате. Сосредоточиться, представить, будто проникаешь внутрь чьей-то головы — так говорит ему «Бекка», поглядывая на дедушку. Маттиас правда пытается, но от усилий только болит голова. Девушка, сидящая перед ним, закатывает глаза. Он не знает, сколько проходит времени, но в какой-то момент Маттиас слышит тихий женский голос, называющий его «бедным мелким».       — Продолжай.       — Мне больно. — Маттиас смаргивает слёзы, замечая, как девушка тоже морщится. — Я не хочу больше, деда. Можно я п-пойду?       — Ещё. Читай дальше, Маттиас.       — Я хочу в туалет.       — Читай!       Матт дёргается, пытаясь отползти от дедушки, и отворачивается, пряча голову. Крепкая рука хватает его за плечо и возвращает на место. Он смотрит на девушку, следуя инструкции — представить, что проникаешь внутрь, зацепиться за мысли. Перед глазами стоит мутная пелена слёз. Маттиас морщится от боли под веками и мотает головой, сжимаясь на кресле, отказываясь продолжать. Тогда по проводам с белыми приплюснутыми дисками бежит ток — и Маттиаса бесконтрольно трясёт на кресле. Он не понимает, что хуже и обиднее: боль, ощущающаяся даже в зубах, или невозможность контролировать тело? Живот болит сильнее. Маттиас пищит, вырываясь, просит отпустить его, но никто не слушает. Где мама? Ему не нравятся такие игры. Маттиас любит играть в прятки и догонялки, а ещё в камень-ножницы-бумага, а не в это. Почему боль не прекращается? Почему деда делает ему больно?       Маттиас сжимает зубы, когда очередная короткая порция тока прекращается. Слышит, как девушка говорит — или думает — об оплате. Деньгах и свободе. О вони в этой лаборатории и непонятных графиках на экранах. По бёдрам растекается что-то влажное и тёплое. Маттиас боится открыть глаза. Сбоку прокатывается стул на маленьких колёсиках, скрипит сидение. В нос ударят неприятный запах. Всё тело дрожит, и Матт не знает, как это прекратить, а от громкого усталого вздоха дедушки становится стыдно.       — Единый… Уберите его отсюда. Второго тоже. Продолжим в пятницу.       Они действительно продолжают в пятницу, и ещё через месяц, и через год, и через два, но ничего не меняется. В какой-то момент Маттиас даже привыкает к ударам током, но привыкнуть к тому, что говорит дедушка, у него не получается. Каждый раз слова, прошёптанные или произнесённые раздражённым криком, ранят и заставляют плакать. С каждым разом он плачет всё реже, смотрит всё злее. Не понимает, почему так, за что и зачем, но в груди, под сердцем, зреет какая-то ледяная тоска, не забывающаяся даже в моменты тихой радости. Их не так много, но Маттиас всё равно старается улыбаться — играет, когда есть возможность, бегает, читает, ест конфеты и смотрит мультики. Когда Дебби становится взрослее, они с Алексом упрашивают деда, чтобы он разрешил им смотреть мультики втроём. Никого больше не берут — все остальные ещё мелкие. Мама постоянно беременна. Маттиас знает имя каждого, но их так редко приносят к ним в комнату, что приходится обманом и уловками просачиваться в запретные лабораторные комнаты, чтобы повидаться. Несколько раз их ловят. Алекса дедушка всегда забирает в свой кабинет, откуда он подолгу не возвращается, а Маттиаса закидывают в одинокую тусклую камеру с толстенной дверью на несколько часов или на ночь. Из динамиков играет либо музыка, либо обучающие материалы — лингва, математика, биология, история и, конечно же, учения Единого. Дедушка много времени уделяет рассказам про этого Единого, но Маттиас не верит, что в этом мире существует бог, иначе допустил бы он такое? Все вокруг говорят ему, что он лишь инструмент для чистых, выведенный искусственно, все его эмоции и желания синтезированы для лучшей социализации — Маттиас несколько раз повторяет эти слова, пока идёт обратно в комнату, но всё равно не до конца понимает их смысл — и ничего, кроме их пси, ценного в них нет, но Маттиасу кажется это странным. Он смотрит на Алекса и видит живого человека. Смотрит на Дебби и видит любопытную кроху с кучей различных эмоций. Смотрит на себя и… Маттиас не знает, что он чувствует. Ему обидно, больно, стыдно, мерзко, страшно и плохо. К семи тики становятся регулярными, частыми, сессионными. Таблетки не помогают. Мама опускает руки, не пытаясь больше добиться от дедушки и местного доктора помощи. Алекс развивается лучше, чем Матт — это им говорят часто, как бы кстати между оценкой способностей и расписанием на неделю. Маттиас получает название своему дару — телепатия — и долго думает, почему его назвали в честь телевизора: он что, тоже мультики должен показывать? Алекса начинают тренировать ещё и физически — какие-то странные способы, как сделать другому больно. Маттиаса приобщают к полезному в шесть. Два раза в неделю он приходит в большой зал, где десятки таких же, как он, в особых костюмах пинают груши, стоят в супер крутых позах и кричат, прежде чем пнуть противника. Маттиас не понимает, зачем это нужно — ему всё ещё хочется смотреть мультики, играть с Алексом в камень-ножницы-бумага и учить Дебби оригами, но он чётко уясняет, что все они здесь — оружие, а оружие должно быть сильным и смертоносным. Иногда Маттиас сидит в туалете, плачет и думает: как он может стать сильным, если дедушка постоянно говорит ему, что он слабый и «практически бесполезный»? Маттиас по-прежнему не умеет писать, но с каждым годом дедушка всё меньше обращает на это внимание, и Матт не пытается научиться, стараясь всячески обходить нужду написать что-то от руки. Вместо этого он много читает и практикуется набирать текст на клавиатуре как можно быстрее. Перепечатанная в блокнот информация запоминается ещё лучше. Он пересказывает выученное маме, папе, Алексу и даже Дебби, ощущая какое-то внутреннее удовлетворение и радость — он не глупый, не урод и не бесполезный. Может, он не умеет так хорошо читать мысли, как Алекс, не умеет создавать воспоминания, подменять и стирать их, но он хорошо читает, печатает и даже рассказывает наизусть стихи!       Только это всё бессмысленно, потому что дедушке от него нужна лишь телепатия и тотальная послушность. Он смеётся над тиками, продолжает припоминать Маттиасу те несколько раз, когда он писался на кресле и в кровати, приводит Алекса в пример, и в какой-то момент Матт начинает ненавидеть брата. Алекс замечает это. Называет его дураком и обнимает. Говорит, что если бы мог, если бы Матт действительно хотел этого, он отдал бы ему всё без остатка. Долго на него обижаться не получается, но Маттиас всё равно пытается. Так легче. Так можно оправдывать слёзы, текущие в подушку — он не слабый, просто обиделся.       В мультиках и обучающих программах постоянно говорят о том, чего он никогда не видел и не знает. Дедушка куда-то уходит, учёные сменяются, еда появляется сама собой, лампочки горят от электричества, — тока — но откуда это всё, Маттиас не понимает. Мама по секрету говорит, что там, наверху, есть целый огромный мир, солнце, окна и обычные дома, но где этот верх? Когда Алексу исполняется десять, дедушка берёт его наверх, и это становится целым событием: во-первых, потому что никто из них раньше не бывал наверху, а во-вторых, потому что Маттиаса не берут.       — Но я… я умею читать мысли!       Дедушка останавливается так резко, что он врезается в него, болезненно ойкая. Смотрит строго и равнодушно — Маттиас привык к этому взгляду. Он прячет дрожащие руки, приказывая плечам не дёргаться, смотрит уверенно, собирая весь свой страх в кулак и сжимая так крепко, чтобы тот даже не пискнул.       — Зачем ты мне там нужен, расскажи? — Дедушка хватает его за край футболки на плече — ткань трещит по шву. — Не льсти себе, щенок, ты и мысли-то не умеешь читать нормально. Дёргаешься весь. А вдруг ты описаешься там, прямо при всех? Что мне с тобой тогда делать?       Глаза наполняются слезами так быстро, что Маттиас не успевает даже моргнуть. Привычная обида душит, комом вставая в горле. Дедушка отпихивает его, неприязненно дёргая губой, когда он нелепо сваливается на пол, баюкая ушибленный локоть.       — То-то же. Беги к мамочке.       Маттиас вытирает с лица слёзы и поднимается с пола, собирая рассыпавшиеся из кармана конфеты. Дедушка вздёргивает бровь. Протягивает руку. Маттиас отшатывается, пряча своё единственное сокровище.       — Отдай конфеты.       — Они мои!       — Маттиас. Живо.       Он мотает головой, прикрывая карман ладонями.       — Маттиас.       К горлу подкатывает тошнота — Матт морщится, чувствуя, как его трясёт от страха и отвращения. Приходится сложить все конфеты дедушке в руку. Он удовлетворённо кивает и выкидывает их в ближайшую урну, даже не удостаивая Маттиаса взглядом. Проходит несколько минут, дедушка не появляется из-за угла, и Матт засовывает руку в мусорку, нашаривая конфеты. Чувствует себя мерзко, когда пальцы пачкаются в чём-то липком, но конфеты находит и прячет в карман, надёжно застёгивая его на пуговицу.       Дедушка, впрочем, его энтузиазмом воодушевляется и предлагает Маттиасу игру — если он покажет, на что способен, и этого окажется достаточно, билет наружу ему обеспечен. Игра странная: Маттиас несколько раз слушает правила, но не понимает, что в ней весёлого. Дедушка говорит, что его поместят в специальные декорации, похожие на лабиринт, где он должен будет бегать и прятаться от монстров — всё как в его любимых супергеройских мультиках. Победа наступает в момент, когда он найдёт выход из декораций. В качестве защиты и оружия у Маттиаса будет только телепатия. На вопрос «как защититься чтением мыслей?» дедушка не отвечает, только отмахивается. Ну и ладно — Маттиас любит игры, тут уж он точно сможет показать, чему научился на тренировках и тестах.       Дверь открывается, дедушка подталкивает Маттиаса в декорации, а сам возвращается за экраны. Там всё — замысловатые картинки с датчика, прикреплённого к его виску. Маттиас не понимает, как эта штуковина работает, но очень надеется, что она не будет бить его током — это отвлекает и дезориентирует. В лабиринте темновато. Маттиас щурится, чтобы увидеть, куда идти и кто там прячется в чёрных углах. Когда замечает прошмыгнувшую вдалеке тень, становится страшно, но он берёт себя в руки, вдыхает — и медленно выдыхает, как учила мама. Надо показать себя, чтобы дедушка взял его наверх погулять вместе с Алексом.       Маттиас идёт вперёд, оглядываясь по сторонам — узкие коридоры из голых стен, темнота вместо потолка, холодный пол. Он следует за редкими лампочками, вкрученными в стык двух плоскостей под ногами. Эта игра его пугает — и весёлой не выглядит. Он оборачивается, чтобы посмотреть на дедушку и окруживших его учёных, столпившихся у экранов, но за спиной оказывается лишь такая же темнота и пустые стены. Маттиас, поджав губы, возвращается к началу, пытаясь найти дверь, в которую вошёл, но спустя несколько минут понимает, что лишь петляет по одним и тем же проходам — или они разные? Не разберёшь. Дыхание спирает. Каждый шорох начинается казаться чужим шагом. Маттиас останавливается, опираясь спиной на стену, прикладывая маленькую ладонь к груди — под ней бьётся загнанное сердце. И где монстры? В мультиках у супергероев были водяные пушки или лазерные пистолеты, а у него лишь голые кулаки и телепатия, с помощью которой можно лишь прочитать у кухарки в голове, что сегодня на ужин.       Шорох.       Маттиас поворачивает голову на звук, долго всматриваясь в тускло подсвеченную темноту. Ничего не происходит, но руки начинают трястись. Либо он выиграет, либо его не возьмут наверх. Он должен, просто обязан — там наверняка столько интересного, куча конфет и настоящее солнце! Мама рассказывала про целый парк с каруселями и качелями — Маттиас любит качаться, пока никто не видит и не трогает его, под музыку из проигрывателя.       Шорох. Шаг.       Маттиас зажимает рот ладонью, когда видит дёрнувшуюся тень. В затылке резко пульсирует болью. Он пытается залезть тени в голову, но ничего не выходит. В тусклом свете дорожки из лампочек блестит что-то длинное. Маттиас различает лезвие ножа и распахивает глаза, быстро оглядываясь. Срывается с места, бежит вперёд, пока не упирается в тупик. Возвращается назад, сворачивает в другой проход, выбегая в новый коридор, ничем не отличающийся от предыдущих. Игры дедушки ему не нравятся. В них всегда страшно, больно или обидно — чаще всё разом.       Шорох.       — Дедушка? Т-тут слишком темно, — Маттиас слышит, как запинается его голос от частых непроизвольных вдохов, и морщится. — Я б-боюсь темноты. Давай сыграем в-во что-нибудь другое?       Ответа не следует даже после тихого «пожалуйста, деда». Маттиас прижимается к стене, оглядываясь по сторонам. Шорохи усиливаются, превращаясь в твёрдые быстрые шаги. Маттиас ждёт, пока они станут очередной тенью. Различает силуэт человека. В руках у него нет ножа, и Маттиас облегченно выдыхает. Это женщина. Он выходит ей навстречу, застенчиво улыбаясь. Тянет руки, гулко сглатывая.       — Вы… вы тоже п-потерялись? Я не знаю, как выйти отсюда. Я больше не хочу играть, — Маттиас задирает голову, чтобы смотреть в глаза приближающейся женщине; она молчит. — Вы поможете?       Женщина останавливается, пригибаясь к нему. Всматривается в лицо, улыбаясь. Маттиасу кажется, что улыбки не должны быть такими страшными.       — Конечно, милый, я помогу. — Она проводит кончиками пальцев по его лицу, позволяя взять себя за руку. Маттиас воодушевлённо приподнимается на носочки, стараясь не думать о том, что играет нечестно — дедушка сказал, что ему нужно найти выход самостоятельно, но если он боится, можно ведь попросить помощи у тёти. — Себе. Я выйду отсюда, только если убью тебя. Ещё и заплатят. Совесть утихает быстро. Будет не больно.       Маттиас отшатывается, но женщина хватает его за руку, не давая сбежать. В ушах так громко шумит кровь, что он почти ничего не слышит. Она улыбается, доставая откуда-то нож — такой же, как у прошлой тени. Маттиаса парализует от ужаса. Он замирает, смотря на слепящий блеск металла, видит в лезвии своё испуганное, глупое отражение. Нож взлетает над его головой и, застыв на секунду, несётся вниз. Маттиас мычит, неспособный на более осознанные звуки, и вдруг кусает женщину за руку, пиная в колено. На тренировках им рассказывали, что колени у людей — одно из слабых и болезненных мест. Она взвизгивает и отталкивает его. Затылок снова пронзает болью — на этот раз сильнее. Маттиас слизывает кровь с прокушенной губы и, вскочив, бежит куда глаза глядят, не разбирая поворотов, не думая, не останавливаясь. Что-то внутри твердит ему бежать, страх подгоняет, убирая дрожь из тела, но слабые ноги запутываются, и он падает, больно ударяясь подбородком. Ползёт к тёмному углу, надеясь спрятаться, когда слышит сразу несколько шагов с разных сторон. Звать дедушку бессмысленно — здесь его никто не услышит. Слёзы непроизвольно катятся по лицу, губы дрожат — Маттиас вытирает щёки рукавом пыльной кофты, тихо шмыгая носом, и подтягивает колени к груди. Дедушка был прав? Он никудышное оружие и выход отсюда не найдёт. Когда игра закончится? Маттиас готов посидеть в углу несколько часов, но скоро ему захочется есть и в туалет… Алекс бы справился, наверняка справился — он лучше, взрослее и сильнее, а Маттиас… даже мысли читать нормально не умеет. Он думает о брате, думает, как его выпустят из этого лабиринта, и он побежит к Алексу рассказывать, что случилось. Пусть его даже не возьмут наверх, — ничего, он вырастет и сам выйдет — лишь бы выпустили отсюда. Маттиас никогда больше не будет играть в дедушкины игры. Если это то, во что играют взрослые, Маттиас не хочет становиться взрослым.       Шорох. Шаг, ещё один.       Маттиас задерживает дыхание и выглядывает в коридор, не замечая никого. Пустота пугает. Шаги тоже затихают — слышно только его сердцебиение и щелчки челюсти.       — Вот ты где! А ну стой, сучонок!       Крепкая рука хватает за шкирку, и Маттиаса с визгом отрывает от земли. Ворот кофты впивается в горло, он закашливается, пытаясь разглядеть чужое лицо сквозь пелену слёз. Блеск острого лезвия слепит глаза. Маттиас слышит отчётливую усмешку.       — Не знаю, что тут с вами делают, но мне это место осточертело. Не дёргайся, пацан, а то больно будет.       Кончик ножа упирается ему в живот. Маттиас размахивает руками, пытаясь оцарапать женщине лицо, но не достаёт. Она надавливает, и лезвие протыкает кожу — Маттиас чувствует острую боль и горячую кровь, потёкшую по животу к полоске штанов. На крик не хватает сил — онемевшее тело отказывается подчиняться, и он повисает безвольной куклой, не в силах сопротивляться боли. Так происходит смерть? Разве игры могут заканчиваться смертью? Маттиас хочет пить и к маме. Хочет укутаться в одеяло и лежать так долго-долго, чтобы согреться и забыть обо всём. Больно, темно и холодно. Загнанное ритмом сердце выстукивает по рёбрам сигнал о помощи, но голые стены не могут помочь, как и темнота, и сухость на кончиках пальцев. Глаз опять дёргается, а следом за ним — левое плечо. Слёзы, упав с подбородка, капают на его кофту и бетон под ногами.       Внезапно всё заканчивается — тело падает в пустоту, перед глазами возникает кромешная тьма. Маттиас сворачивается калачиком, не чувствуя холода, и слышит смутно знакомый голос.       — Пошла вон! — Блеск лезвия больше не слепит — оно погружается во тьму следом за самими Маттиасом. — Дёрнешься, и я прирежу тебя!       Маттиас промаргивается. Руки трясутся, локти сгибаются сами по себе — он приподнимается над полом с третьей попытки и смотрит в полутьму, разглядывая силуэты. Один высокий, второй сильно ниже. Алекс! Маттиас рывком вскакивает, на одном воодушевлении подлетая к брату и утыкаясь ему носом в спину. Алекс закрывает его собой, прижимая к телу свободной рукой. В другой он держит нож. Женщина безоружна.       — Знаешь, на что я способен? Кто мы такие? Лишишься жизни быстрее, чем моргнёшь. Уходи, — рычит Алекс своим высоким детским голосом. Ему только-только исполнилось десять. Учёные говорят, что он делает огромные успехи в телепатии.       Женщина, попятившись от прорезавшего воздух ножа в опасной близости от её лица, теряется во тьме, и лабиринт погружается в шероховатую тишину. Алекс разворачивается к Маттиасу, обнимает, выдыхая с ощутимым облегчением, и гладит по голове.       — Мама сказала, что тебя забрали куда-то, и мы побежали искать. Заставили Жана-Франсуа остановить этот ужас.       Последние несколько лет Алекс называет дедушку исключительно по имени. Говорит, что никакой он им не дед — скорее, надзиратель, как в одной взрослой книжке про тюрьму и неверно осуждённого мужчину. Маттиас не хочет этому верить.       — Деда сказал, что если я найду выход отсюда, он возьмёт меня с вами наверх.       — Он соврал, — холодно припечатывает Алекс и, взяв его за руку, идёт куда-то вперёд, петляя по коридорам. — Он не собирался тебя брать. Сказал, что ты бесполезен там.       Маттиас насупливается. Живот болит. Он приподнимает кофту, пытаясь рассмотреть рану, но в сумраке декораций плохо видно.       — Ты тоже так считаешь?       Алекс останавливается. Поворачивается к нему, молча заглядывая в глаза. Оттенок его радужки сливается с окружающей чернотой.       — Я считаю тебя самым лучшим братом. Однажды ты станешь сильнее меня, Маттиас. Я никому не позволю тебя обижать. — Ладонь Алекса ложится ему на щёку, согревая ласковым теплом. Мягкие губы касаются лба. Маттиас слабо улыбается, чувствуя, как сердце замедляет бешеный ритм. — Ты ничем не хуже меня. Крэп, ты пошёл сюда — я бы испугался.       Выход из лабиринта они находят быстро — путь к дверям им подсвечивают после выкрика Алекса. Дедушка никак не комментирует то, что произошло, даже не смотрит на Маттиаса. Мама кидается к нему, задирая кофту, накрывает рану ладонью, и через мгновение глубокая царапина исчезает, а в голове становится так пусто-пусто и приятно. Это дедушка тоже не комментирует, просто молча уходит, а через несколько дней забирает Алекса из комнаты, вскользь сообщая, что они отправляются наверх. Матту обидно до жути. Сколько он просил, сколько сделал для того, чтобы пойти с ними! Почему ему нельзя? Чем он хуже? Он бы посмотрел одним глазком и вёл бы себя хорошо. Уговорить дедушку не получается — Маттиас прекращает попытки, как только улавливает повышенный тон. Когда дедушка кричит, Маттиаса всегда начинает трясти, а дыхание сбивается и внезапно исчезает из лёгких. Он молча наблюдает, как Алекс уходит вслед за дедушкой, помахав ему и Дебби рукой.       — Почему нас не взяли? — тоскливо спрашивает она, прижимаясь к боку Матта, и он может только пожать плечами.       — Не знаю. Я п-просил. Мы слабые. Ты вообще н-ничего не умеешь.       Дебби пихает его в поясницу и расстроенно уходит на кровать. Маттиас злится. На себя, на дедушку, на брата, на маму с папой, даже на Дебби, решившую обидеться на него. Проходит день, два, но они не возвращаются сверху. Маттиас пересматривает мультики и рыщет по книжкам, чтобы понять, что они там могут делать — он был уверен, что уже вечером того же дня увидит Алекса. На время отсутствия дедушки тестов не проводят. Маттиасу скучно в комнате: Дебби играет сама или с мелкими, папа где-то пропадает, а мама, как всегда, молчалива и равнодушна к происходящему. Если он не смог найти выход из лабиринта и защититься от монстров, значит, у него просто другая способность! Проверить легко — придётся только пробраться через кучу взрослых и жутких дяденек с оружием.       — Дéбора, — тихо зовёт Маттиас, подходя к её кровати. Она отворачивается, прижимая к себе игрушечную тучку. — Не обижайся.       — Отстань.       — Я сказал п-плохо. Это неправда. Ты крутая.       — П-п-п-плохо, — она передразнивает его, показывая язык, и это почему-то очень задевает. Маттиас поджимает губы. — Но я же ничего не умею!       — И что? — Маттиас подсаживается к ней на кровать, держа в руках свою плюшевую куртку. Он вырос из неё, но всё равно бережно хранит в шкафу — нравится текстура. — Не обязательно уметь что-то, чтобы б-быть.       Дебби наконец-то смотрит на него, по-прежнему дуя губы. Тогда Маттиас протягивает ей куртку, ласково улыбаясь. Где-то в углу шумит вентиляция, сквозь неё слышны голоса за пределами комнаты. Дебби удивлённо вытягивает лицо.       — Это мне?       — Угум. Хочешь?       — Да, очень!       — Тогда она т-твоя.       Дебби вмиг оказывается рядом, вдевая в рукава хрупкие запястья. Маттиас поправляет смявшийся воротник. Её светлые, почти белые кудри сливаются с молочным плюшем. Дебби бежит к зеркалу, радостно крутясь в нём, а затем, сникнув, оборачивается к Маттиасу.       — А ты? Она же твоя любимая…       — Ничего, п-пусть будет у тебя. Мне уже мала.       Дебби прыжками возвращается к нему и падает в объятия. Матт прижимает её к себе, целуя в лоб, и глядит на маму — её пустые глаза по-прежнему смотрят в никуда. Иногда Маттиасу кажется, что она ненастоящая. Будто кукла. Это пугает.       Ещё сильнее его пугает собственная идея, но Маттиас устал мучиться в ожидании. Он докажет дедушке, что тоже достоин побывать наверху. Тоже что-то умеет. Пусть не то, что Алекс, и не так хорошо, как он, но ведь это совсем не обязательно — нужно просто быть полезным и сильным. Скоро Маттиасу восемь, и он станет ещё чуть взрослее. Ещё немного, и тело полностью подчинится ему, нужно всего-то немного постараться. Потренироваться подольше, усерднее запоминать информацию и слушать всё, что звучит из динамиков в одиночной камере. Скоро Маттиаса перестанет тошнить после тех странных уколов в шею — он уверен, что это закончится, мадемуазель Стоун говорит, что их организм должен привыкнуть, и тогда всё изменится. Они станут смертоносными, их нельзя будет остановить ничем и никак. Маттиас пока ещё разбирается в значении слова «смертоносный», но звучит круто.       Он приоткрывает тяжёлую дверь, опасливо заглядывая внутрь. Пусто. Тогда Маттиас просовывает в щель сначала одну ногу, затем руку, а после и всё тело. Внутри тускло, но красиво: несколько постоянно горящих лампочек отражаются в воде, переливаясь от лёгкой дрожи на поверхности. Маттиас подходит к бассейну и протягивает руку — прохладная. Челюсть как-то неприятно щёлкает, и он морщится. Находит в кладовке голографический секундомер, сбрасывает всю одежду, кроме трусов, на бортик и прикрепляет датчик к виску и груди — на место, под которым чувствуется пульс. Маттиас не знает, как это всё работает, но картинка на мониторах оживает, и он удовлетворённо хмыкает. Садится на край бассейна, свешивая ноги в воду. Холод ползёт по коже, заставляя её покрыться мурашками. Маттиасу страшно, но совсем чуть-чуть — он готов доказать дедушке, что тоже чего-то стоит. За последние несколько лет научился отлично плавать и нырять. Если получится перебить рекорд того пухлого паренька с забавно искривлёнными губами, дедушка точно возьмёт его наверх, а там уже получится упросить его сходить в парк аттракционов и покататься хотя бы на одной карусели.       Маттиас вдыхает и медленно выдыхает, прикрывая веки. Затем запускает таймер, набирая в лёгкие воздух, и прыгает в бассейн, погружаясь на дно. Эта половина неглубокая, — специально для них — хотя он всё равно не достанет до дна, если вытащить голову на поверхность. Первые несколько секунд он жмурится, отсчитывая время, но после, дёрнув руками, открывает глаза, разглядывая безмятежную плотность воды. Тело быстро привыкает к холоду, и очень скоро становится комфортно. Маттиас не замечает, что замерзает, не замечает, как трясутся пальцы — вода скрадывает вибрацию. Он продолжает считать, когда лёгкие стягиваются от отсутствия кислорода, полностью погружаясь в это ощущение пустоты в них, становясь этим ощущением — так получается игнорировать желание вдохнуть, на долгий миг представить, что людям не нужно дышать, что он не человек вовсе — оружие с пометкой «смертоносное». Кажется, будто сердце замедляется. Маттиас продолжает считать, концентрируясь на лёгком жжении в груди, находя какое-то особое удовольствие в их пустоте. Он побьёт рекорд того слюнтяя, и дедушка обратит на него внимание, посчитает достойным. Маттиас просто хочет прокатиться с братом на карусели. Возможно, даже получится взять Дебби, хотя дедушка точно скажет, что делать ей наверху нечего. Там, снаружи, существуют только полезные — такие, как они? Маттиасу очень интересно было бы поговорить с подобными себе, спросить, как лучше читать мысли и что именно тренировать, чтобы побыстрее стать этим смертоносным оружием.       Пять секунд, десять, пятнадцать. Пустота в лёгких становится неприятной, обжигающей, но Маттиас не всплывает, продолжая считать. Ещё немного, и всё получится. Дедушка будет доволен, и Алекс — Алекс точно скажет, что он крут. Маттиас сжимает пальцы в кулаки, стараясь больше никак не двигаться, чтобы не хотелось вдохнуть, но с каждой отсчитанной секундой эта мысль превращается в навязчивую, непреодолимую нужду. Маттиас терпит, не всплывая. Считает, так долго считает, что уже запутывается в числах, но не останавливается. Внезапно горло начинает чесаться, и Маттиас знает, что обычно за этим следует — непроизвольный спазм мышц, разрывающий фразу, если он говорит. Ему нельзя вдыхать, нельзя всплывать, но контролировать дурацкое тело не выходит. Маттиас жмурится, и под веками неприятно щиплет от воды. Ещё чуть-чуть, совсем немного, и он всплывёт победителем, сильным, смертоносным оружием.       Маттиас не знает, что такое оружие.       Когда он открывает глаза, чёрная пелена нехотя расползается, и перед ним появляется чьё-то лицо. Маттиас смутно узнаёт себя — только старше, с морщинами на лбу, потухшими глазами и невыразимой печалью в изломе рта. Мышцы, оплетающие глотку, сокращаются, и лёгкие больше не ощущаются пустыми — в них затекает вода, и неподвижное тело слегка потряхивает от судорожных сглатываний. Прохладная рука касается щеки. Длинные кудри парят в невесомости голубой воды. Маттиас замечает крошечные пузырки воздуха на русых ресницах. Они трепещут от движения — лицо напротив несколько раз моргает. Маттиас уже не моргает. Расслабившиеся лицевые мышцы позволяют нижней челюсти опуститься, и он чувствует воду, ласково касающуюся языка. Сколько секунд прошло? Он уже не всплывёт, но датчик засечёт его рекорд. Дедушка будет доволен, а Алекс…       — Алекс ужасно расстроится, — шепчет человек, так похожий на него самого, и заправляет за ухо выплывшую прядь волос. Маттиас удивляется странной ласке. Горло перестаёт сокращаться, и картинка перед глазами мутнеет, но он приказывает себе продолжать всматриваться, будто это сочувствующее лицо, затонувшее вместе с ним, как рваная утка в ванной, самое важное, что осталось теперь. — Мне жаль, крошка. Мне так жаль.       — Я победил? — шепчет он в ответ, но изо рта не выходит ни звука, ни пузырьков воздуха. Касание чертит рваную линию от виска до щеки.       — Да, Маттиас, — его лицо, замершее напротив, улыбается, но улыбка эта кажется какой-то слишком тоскливой и скорбящей. О чём он может скорбеть? У него нет ничего, что можно потерять — всё давно утеряно и забыто, погребено под бессмысленностью отчаяния. — Да, ты победил. Ты большой молодец.       — Сильный?       — Очень, — прохладные пальцы касаются подбородка и слегка надавливают, — очень сильный.       Маттиас кивает, пытаясь улыбнуться, но ничего не выходит. На самом деле он никогда не мог нормально совладать со своим телом, а теперь и не придётся — нежная вода держит его, изнутри и снаружи, не давая упасть, оступившись, поглощая в приятную невесомость. Печальное лицо отдаляется, рассеиваясь в пузырьках воздуха. Голубизна воды постепенно блекнет, и Маттиас уже не пытается разглядеть что-то — досчитывает последнюю секунду рекорда, который уже никто не сможет побить. Алекс только расстроится — и наверняка Дебби, если ей расскажут, но это не страшно. Ему больше ничего не страшно.