Убить Приора

Возлюбленные! будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь.

(1Ин. 4,7–8)

      По вискам текут капли пота — вся простыня промокла насквозь. Маттиас подскакивает на кровати, не понимая, где находится, шумно дышит и смотрит в одну точку перед собой. Его трясёт — от кошмара, сюжет которого давно выучен наизусть, от холода из приоткрытого окна, от страха. Это было так давно и так глупо, но его подсознание раз за разом подсовывает эту картинку, пытаясь намекнуть на что-то, предостеречь. Маттиас грустно усмехается, низко склоняя голову — не помогло. Это было так буднично — он убил себя так легко. Утопил во имя лучших результатов, ради надежды на похвалу от того, кто никогда не хвалил. Маленькая душа, чьим предназначением было превратиться в пепел. Стать оружием — и он стал.       Маттиас откидывает одеяло, опуская голые ступни на прохладный пол. Закрывает окно и стаскивает простыню с матраса. Тогда не было страшно — это никогда не страшно: сначала появляется мысль, а за ней — полное онемение. Движения принимают механический оттенок. Это не жажда умереть, это необходимость перестать существовать, убрать себя из мира, плачущего от принесённой ему боли. Маттиас никогда не плакал — ни в первый раз, ни в последующие. На периферии сознания ощущается грусть, скорбь по тому, что никогда не было и не будет твоим, по тому, что не имел, чего не знал. Когда пульсация в висках прекращается, становится легко — а потом пусто и как-то горько. В последние секунды всегда приходит ужас, но уже слишком поздно, и с этим мраком в душе приходится умирать. Маттиас застилает постель новым бельём, окунает себя в ванную и замирает. Пальцы ложатся на бортики, за ними — вся рука. Кажется, что тело парит в тёплой воде, но когда из него вытекает кровь, оно становится легче, чем перо, и всё же не проходит ни один загробный суд в отсутствии души. Маттиас включает кухонный блок, слушая, как он тихо жужжит, смотрит на люстру — подвешенное тело обретает спокойствие, когда кончается дыхание.       Наверное, можно сказать, что ему везёт. Или наоборот, он ещё не решил. Ева раз за разом возвращается к теме самоубийств, и Маттиас съезжает с неё так же филигранно, как и со всех других неудобных тем. На самом деле никому неинтересно слушать о том, что ты чувствовал, когда вздёрнул себя на люстре, никому не интересно, что творилось у тебя в душе, когда ты наполнил ванную своей кровью, никому не было дела до мальчика, утопившего себя в бассейне ради простого «ты молодец». Даже за деньги — Маттиас уверен, что, если бы он залез в голову Еве, там были бы размышления о том, что приготовить на ужин и когда оплатить счета по квартире. Она делает участливое лицо и кивает в окончание его фраз, но это ничего не меняет — каждый на этой земле был и будет одинок. Каждый по-своему несчастен.       Маттиас ставит на стол тарелку с горячей едой, садится и слушает тишину. Этот стол всегда был слишком большим для него одного, но Алекс, сидевший рядом, каким-то образом скрадывал пустоту. С ним не было страшно, не было больно и тяжело. С ним было весело, тихо и безопасно. Умиротворённо. Когда умираешь, тело затапливает умиротворением — одна из последних стадий всего процесса после осознания и ужаса, из которых уже не выбраться. Маттиас всегда тянулся к этому ощущению, и, когда Алекс умер, особенно остро почувствовал нужду в нём. Так странно — всю жизнь провести с кем-то, кто смертен. Самое страшное, что смертен в любую секунду. Маттиас уже был в этой точке — был здесь тысячу раз до «сегодня».       Крошечная дрянная квартирка. Таракана, ползущего по полу, он давит ботинком и вновь залезает на стул с ногами. Пахнет вкусно — Алекс наконец-то нашёл еду. Или украл, это неважно. В животе так ужасно урчит, и всё, о чём он может думать — это еда, даже если она будет не особо вкусной. Следы на спине почти зажили, но боль никуда не уходит. Маттиас не знает, надолго ли она с ним. По ночам, когда становится слишком холодно из-за дыр в окнах, Маттиас видит кошмары и жмётся к брату. Они умещаются на односпальном матрасе, Маттиас — на подушке, а Алекс — подложив под голову плед. В кошмарах одно и то же: страх, много боли и слёз, онемение и бесконечная погоня. Маттиас бежит по подземным лабиринтам, а следом за ним — дед, не идёт — плывёт, не касаясь пола. Маттиасу никогда не удаётся сбежать, но в самый последний момент, когда крупная жёсткая ладонь почти хватает его за шкирку, Маттиас просыпается, и Алекс гладит его по лицу, успокаивая, обещая, что он в безопасности, что всё будет хорошо.       И ему хочется верить.       — Руки помыл?       Маттиас кивает, рассматривая ладони. Поджимает губы.       — Мыло закончилось.       — Куплю новое, как будут деньги.       Алекс перемешивает жареную картошку лопаточкой. Сегодня это всё, что у них есть на обед и ужин. Маттиас рад — он любит картошку.       — А когда они будут?       Тяжёлый вздох почти не слышен, но он замечает, как опускаются чужие плечи.       — Прости, я…       — Ничего. Скоро будут. Я найду, где их достать. Куплю тебе конфет. — Александр выключает газ под сковородой и разделяет картошку на две порции. Запах у неё чудесный, такой аппетитный, что у Матта вновь урчит живот. — Ты всё ещё любишь шипучки?       — Да, очень.       — Значит, будут тебе шипучки.       — Я могу как-то помочь?       — Тебе тринадцать, на работу не возьмут. Ты старший по дому, помнишь? Остальное сделаю я.       Пластиковая вилка гнётся, когда Маттиас накалывает на неё картошку. Спустя пять минут, почувствовав сытость, он улыбается и думает, что всё не так уж и плохо. Алекс доедает медленнее, чем он. Секундная стрелка на старых механических часах тикает, отсчитывая пустоту их жизни. Почему так погано, если он поел? У него есть дом, хоть и временный, наконец-то есть безопасность и Алекс. Они одни — в огромном неизведанном мире, вместе и навсегда. Маттиасу ничего больше не нужно, но вслед за эйфорией от сытости к горлу подкатывает колючий ком. Он сглатывает. Не хочет плакать, но слёзы всё равно катятся по щекам, падая в пустую тарелку. Алекс накрывает его ладонь своей, взволнованно заглядывая в глаза. Гладит большим пальцем по костяшкам, и от этого становится только хуже. Крошечная квартира кажется огромной. В ней слишком много места и слишком мало тех, кто теперь остался только в воспоминаниях. Маттиас не может в это поверить — он видел маму всего несколько недель назад, а теперь её нет. Обнимал Дебби, прося прощение за то, что съел её порцию вкусного йогурта, — назло, потому что ей дед всегда давал больше — а теперь её нет. В груди становится так больно, ему кажется, что он не может вдохнуть, и это пугает.       — Маттиас?       Тиканье часов, ласковое прикосновение к щеке и исчезающий запах горячей еды. Таракан на ножке пустого стула, гул ветра в оконных рамах, затхлость и мигающая лампочка. У Маттиаса в штанах дырка. Припухший от удара молотком палец всё ещё болит — он просто пытался забить гвоздь в стену, чтобы повесить на него небольшую картину, которую он нашёл на мусорке вместе с другим барахлом. Жёлтую — она бы сделала их комнату ярче.       — Маленький, почему ты плачешь? Было невкусно?       Сквозь пелену слёз лицо брата расплывается и на мгновение кажется, что он его никогда не видел, никогда не знал. Это тоже пугает, но Маттиас привык — к ощущению страха, к бесконечной серости этого мира. Алекс поджимает губы и сочувственно качает головой, двигая свой стул к нему. Кладёт руку на плечо, мягко сжимая. Маттиас шмыгает носом, пытаясь что-то сказать, но челюсть дёргается в спазме, и он нелепо заикается, подрагивая от рыданий. Дед бы назвал его жалким. Маттиас жалеет, что не ударил его по лицу перед тем, как сбежать.       — Я ск-кучаю по м-маме, — тихо признаётся он, совладав с голосом, — и папе. По Дебби, Саре, Полу, Кристоферу, Норе и м-маленькому Джейми. Я скучаю по ним, Алекс. По семье, к-которой мы когда-то были.       Несколько дней назад Алекс сказал ему, что лаборатории больше нет. Они не знают, что именно случилось, но все проекты были приостановлены, а образцы — уничтожены. Образцы — так дед назвал их семью. Своих внуков. Маттиас даже не успел с ними попрощаться. Не успел сделать ничего, чтобы спасти их — бежал, лишь бы вырваться на свободу, которой он никогда не видел раньше. Внешний мир оказался жесток, но не так, как внутренний — тот, в котором он провёл первые тринадцать лет. И это его вина — все они мертвы, потому что он сбежал.       — Я х-хочу, чтобы они вернулись. Чтобы всё было к-как прежде.       — Но это невозможно, — тихо шелестит Алекс, и его надломленный голос сжимает Маттиаса до точки в пространстве, которая жаждет исчезнуть, — их больше нет. А мы есть. Нужно двигаться дальше.       — К-куда? Нам некуда идти.       — Мы справимся.       — Нет! Нет, нет, нет, — Маттиас закрывает лицо дрожащими ладонями, вдавливает глаза в череп, пытаясь перестать плакать, и всхлипывает, срываясь на крик. — Давай вернёмся, Алекс? Д-давай вернёмся к ним? Они т-точно где-то есть, он соврал, он всегда врёт! Мы в-вернёмся и заберём Дебби, и…       — Она умерла, Маттиас.       Тиканье часов прекращается. Он слышит только дикий гул в ушах, пульсацию крови в висках и под челюстью, чувствует, как его трясёт — худые ноги сгибаются в коленях, и Алекс подхватывает его, не давая упасть на пол. Садится вместе с ним под стол, обнимает, гладя по голове, и Маттиас утыкается ему в плечо, прячась в тёплых руках. Все всегда врут — даже он сам. Почему это не может оказаться ложью? Почему ему надо поверить в то, чего нет?       — Мне страшно. Это никогда н-не закончится, Алекс, н-никогда. Он будет нас искать и-и найдёт. Это его город. — Он отстраняется, чтобы заглянуть Алексу в глаза, найти там похожий страх и готовность бежать, но видит только бесконечную боль и усталость. — Я хочу п-перестать чувствовать себя виноватым, п-потерянным и абсолютно…       — Одиноким.       Тихое слово скатывается с языка каплей яда, который уже давно не травит. Этот пентхаус слишком большой для него одного. Алекса не стало месяц назад. Некоторые вещи ещё пахнут им, но запах постепенно выветривается, и Маттиас перестаёт открывать шкаф, пытаясь закупорить то единственное, что осталось у него, кроме воспоминаний. Жареная картошка остывает. Маттиас не притрагивается к вилке из дорогого сплава. Она поблёскивает в свете широкой люстры над столом. Солёные капли падают ему в тарелку. Рядом стоит вторая. Маттиас так и не научился готовить одну порцию. Он кладёт ладонь на угол стола, чуть двигает её вперёд, к другой вилке на салфетке, и оставляет так, чувствуя знакомое онемение.       — Я не понимаю, зачем я здесь. — Едва слышный голос почти сливается с гудением ветра за окном. Пластиковые рамы больше не пропускают его в квартиру, но Маттиасу всё равно холодно. — И где ты? Я хочу, чтобы ты вернулся. Я не знаю, что делать дальше. Ты обещал, что мы будем вместе. Обещал, что не оставишь меня. Я не знаю, как правильно, и я так устал… Бессмысленное, болезненное существование. Я надеюсь, что когда-нибудь этому придёт конец.       Тепло под неподвижной ладонью формируется во что-то знакомое. Маттиас закрывает глаза и на слишком короткое мгновение может почувствовать ладонь брата, по-прежнему лежащую на этом столе.       — Я решил, что не буду убивать Иво Мартена. Это глупо? Я должен был отомстить. Он отнял тебя у меня, а я собираюсь предложить ему помощь. Он тоже хочет изменить этот мир. Я помогу ему, а потом… — Солёная капля скатывается к губам, и он слизывает её, слабо улыбаясь. — Потом мы снова будем вместе, где бы ты ни был, Алекс. Клянусь.       Визгливый звонок в дверь заставляет его распахнуть глаза. Второй тарелки давно нет — Маттиас перестал готовить на Алекса спустя три года после его смерти, но всё ещё чувствует фантомный запах от его одежды, запертой в шкафу. Еда опять остыла. Маттиас раздражённо откидывает салфетку, смятую в кулаке, и идёт открывать, накинув по пути бордовый халат. На экране сигналки показывается лицо Йонаса. Маттиас прикусывает губу, застывая в нерешительности. Может сделать вид, что его нет дома или… Морщится. Его так сильно тянет к этому мужчине и так сильно отталкивает. Маятник внутри не успокаивается. Маттиас знает, что по горло напичкан травмами, но он больше не позволит им портить ему жизнь. Не теперь, когда в беспросветном мраке наконец-то появился слабый луч света.       Маттиас щёлкает замком.       — Привет.       Йонас осторожно улыбается. Его синие глаза, сверкнув чем-то очень тёплым, застывают на лице Матта, и он замечает в них сразу несколько эмоций: тоску, вину, волнение и… Йонас моргает.       — Три дня прошло. Ты не отвечаешь. Я устал нервничать.       — А ты нервный.       — Да.       — Помню.       Маттиас держится за ручку двери, не отходя с места. Йонас переминается с ноги на ногу. Пришёл с пакетом, в чистой одежде — ну прям на выборы. Матт разглядывает его так, будто видит впервые: красивый длинный нос, привычные синие полосы макияжа на лбу и под скулой, искусанные губы и кусочек шеи в вырезе толстовки. Молчание затягивается, но никто не решается нарушить его первым. Маттиас чувствует, как по голым ступням идёт холод из парадной.       — Почему ты пришёл? Я думал, что…       — Я люблю тебя.       Маттиас сглатывает окончание фразы и замолкает. Глаза слезятся, поэтому приходится несколько раз моргнуть. Йонас всё ещё стоит перед ним, с пакетом, в толстовке. Пахнет вкусно — Маттиасу нравится, как на нём сидит подобранный им парфюм. До этого от Йонаса воняло привычным одеколоном, который он терпеть не может. На запястье у Йонаса какая-то висюлька — Маттиас узнаёт подарок, сделанный ему ещё года полтора назад. Слабо улыбается. Йонас вторит его губам, слегка склонив голову набок.       — Теперь можно зайти?       — А это был пароль?       — Нет, хотел, чтобы ты размяк.       Маттиас беззлобно цокает.       — Обижаешься?       — Ага, и злюсь, и ещё много чего. Но помириться важнее. Я правда устал волноваться.       — Мне нужно было…       — Время, да, я знаю. И всё-таки в следующий раз, пожалуйста, напиши, ок? Хотя бы стикер какой-нибудь отправь, чтобы я знал, что ты не спрыгнул с моста по дороге домой.       — Прости.       Йонас ступает ближе, аккуратно обхватывая щёку Маттиаса ладонью, и бережно целует в лоб, попутно вталкивая в квартиру. Под шумок передаёт тяжёлый пакет и подпихивает вперёд по коридору, а сам замыкает дверь.       — Давай, топ-топ, а то мороженое растает.       — С шипучкой?       — Ага.       Маттиас улыбается — широко и искренне. Йонас запомнил, купил, принёс. Мелочь, значащая так много. Он разбирает пакет, набивая холодильник, пока Йонас прохаживается по его пентхаусу с каким-то надзирательским видом.       — Ужинал?       — Пытался, — Маттиас отворачивается, чтобы скрыть эмоции от воспоминаний о том, что здесь происходило до прихода Йонаса. Он тыкает что-то на экране отопительной системы, и Матт чувствует, как пол постепенно охлаждается. — Тебе жарко?       Йонас похабно подмигивает.       — Рядом с тобой — всегда, пупсик.       — Единый…       — Не нравится? — Он молча искривляет лицо, и Йонас понимающе кивает, опираясь бёдрами на обеденный стол. — Что ж, почва подготовлена, перейдём к ещё менее приятному, но важному разговору.       Маттиас останавливается неподалёку, уже зная, о чём Йонас собрался поговорить — не нужно даже в голову к нему лезть, по одним нахмуренным бровям всё понятно. Мысль о том, что придётся вновь проговаривать границы и признавать вину, Маттиаса дестабилизирует — он чувствует, как подрагивают кончики пальцев.       — Не хочу, чтобы это осталось за кадром, а потом вылезло где-нибудь чем-то похуже. Ты убийца, понял. Я хилер. Мы, получается, из разных миров, верно? Но как-то так вышло, что вместе. Это должно вносить свои коррективы в предыдущие жизненные привычки.       — Йонас…       — Нет, дослушай, — резко осекает он и, качнув головой, добавляет мягче: — Пожалуйста.       Маттиас поджимает губы, но перечить не решается. Замирает в молчаливом ожидании приговора.       — Да, ты прав — я хотел Иво Мартену смерти, когда мы только встретились. Я предложил это. Возможно, я малодушно надеялся, что у нас ничего не выйдет и наш маленький кружок по интересам распадётся до того, как про него узнают власти. Был ли я готов в случае чего нажать на курок? Точно нет. Но сделать больно? Да, это я могу. Ты другой, — Йонас произносит это с каким-то странным благоговением, и Маттиас непонимающе хмурится, — ты можешь нажать на курок ценой собственной души. В этом есть какая-то сила, хотя я, естественно, понимаю, откуда ноги растут. Легко, когда есть, кого обвинить, правда? Я захотел, ты убил, и виноват будешь ты. Очень удобно.       Йонас морщится, растирая уставшее лицо. Маттиас замечает синяки под его глазами, лёгкую дрожь в пальцах, сгорбленные плечи, и ему хочется подойти и обнять Йонаса. Сказать, что это ерунда, что он готов быть виноватым, это привычно, это понятно, но Маттиас стоит на месте не шевелясь, слушает голос, раз за разом вытаскивающий его из ям собственной тьмы, и за ним хочется идти, ему хочется верить.       — Я знаю, что много раз обвинял тебя. Истерил, дрался, говорил обидные вещи. Ты их все наверняка помнишь и подсознательно не можешь простить. Обижаешься. Это ничего, лучше так, чем спускать мне всё с рук. Я бываю злым и нервным, но в тот день, в больнице, я не собирался обвинять тебя. Да, убивать людей всё ещё херово и я такое не поддерживаю, но чувак выстрелил в Лу — и много в кого ещё. — Йонас выпрямляется и протягивает руку к Маттиасу. Он, помедлив секунду, подходит, оказываясь между его бёдер. Йонас по-хозяйски кладёт ладони ему на поясницу и смотрит чуть снизу вверх. — Я могу сказать, что пуля в башку была заслуженной. Это правда. И тогда ты скажешь: «Но Йонас, как же так, получается, и мне надо пустить пулю в башку, ведь я столько плохого натворил?». Получается, надо. Но я ведь не хочу этого. Выходит, сижу на двух стульях. И я думал об этом предыдущие три дня, думал до этого. Я не знаю, как правильно. Не хочу и не могу решать, кому жить, а кому умереть. Ты берёшь на себя эту ответственность раз за разом, не боишься, и есть в этом что-то от бога.       — Это комплимент?       Йонас весело хмыкает, прижимаясь поцелуем к линии челюсти. Маттиас не брился эти три дня — щетина колет Йонасу губы.       — Я не поддерживаю убийства и террор, но я не могу осуждать тебя. Моментами я тебя даже понимаю. И, выходит, принимаю, если раз за разом возвращаюсь к тебе. Хочу тебя. Скажи, этого достаточно, чтобы ты почувствовал покой? Или хочешь, чтобы мы с тобой объединились и зарезали половину Нью-Пари?       Маттиас тихо смеётся, устраивая ладони на широких плечах Йонаса. Касается кусочка кожи над воротником толстовки. Йонас, почувствовав ласку, чуть отклоняет голову, позволяя ему беспрепятственно выглаживать вены и натянутые сухожилия.       — А ты бы объединился?       — Да, если бы сошёл с ума.       — Вот это точно не комплимент.       — Неправда, — тихо шелестит Йонас, вдруг разворачиваясь и ловя его пальцы ртом. Горячий язык влажно скользит по солоноватым подушечкам и между ними, потемневшие глаза не сводят с него цепкого взгляда. Маттиас неосознанно задерживает дыхание, следя за тем, как слюна Йонаса поблёскивает на его коже. Мягко толкается ему в рот, прижимая язык к нижней челюсти, и гладит ряд зубов, чувствуя, как только от этого сводит под животом. — Мне нравится твоё безумие, иначе как бы мы начали встречаться? К слову о хороших и плохих сторонах, они мне обе тоже нравятся. Но.       — Но?       Йонас напоследок целует вылизанные пальцы и поднимается с края стола, меняя их местами — теперь Маттиас чувствует деревянную кромку под задницей, смотрит снизу вверх. Йонас кладёт горячую ладонь на грудь в глубоком вырезе халата, чуть отодвигает его с плеча, обнажая старую татуировку — Маттиас уже и не помнит, когда точно её сделал. Проходится касанием по острой ключице, гладит кожу под ней и касается соска. Маттиас шумно вдыхает.       — Ты так и не показал мне ещё одну.       — Какую?       — Уязвимую.       Маттиас опускает взгляд на ладонь, блуждающую по его груди. Мелкие мурашки осыпают кожу. Йонас, усмехнувшись, шлёпает его по подбородку двумя пальцами, заставляя посмотреть на себя.       — Ту, которая способна полностью кому-то довериться. Или такой нет?       Дёрнувшийся от игривого шёпота член твердеет, упираясь головкой в резинку белья. Матт убирает ладони от Йонаса, сжимая край стола. Разводит плечи, позволяя ему снять верх халата, оставить его мотаться на талии. Касание ползёт ниже, огибая диафрагму и пересчитывая мышцы пресса. Маттиас не опускает взгляд, держит фокус на лице Йонаса, замечая, что ему это нравится.       — Есть. Хочешь…       — Ты доверяешь мне? Как я доверяю тебе.       Вопрос серьёзный, в отличие от тона, с которым Йонас его произносит. Рука оказывается на рёбрах, ощутимо сжимает и чуть царапает. Маттиас втягивает живот, задерживая дыхание.       — Я доверяю тебе, Йонас. Больше, чем ты думаешь.       Ему кажется, будто он слышит, как спусковой механизм щёлкает в голове Йонаса. Лёгкие, почти невесомые прикосновения становятся ощутимее, грубее. Маттиас неосознанно привстаёт на носочки, подставляясь. Выдыхает первый протяжный звук сквозь разомкнутые губы, отклоняет голову, млея от языка, мокро полосующего шею. Йонас прижимается к нему, и они чувствуют друг друга, нетерпеливо качая бёдрами. В том, чтобы оставаться наполовину одетыми и обнажаться внутренне, есть свой кайф. Маттиас шипит, когда сосок отзывается лёгкой болью — Йонас, схватив его за шею, отклоняет к столу и смыкает зубы на коже, кажется, бессистемно, беспорядочно. Кусается обычно Маттиас. Меняться ролями он не привык, но Йонасу хочется верить — в этих руках он должен быть в безопасности. Розовое пятно высунутого языка, широкий мокрый след от нижнего ребра до ключицы — слюна мгновенно остывает, вызывая новые мурашки и дрожь, скапливающуюся под кожей. Она становится будто наэлектризованной, каждое прикосновение обжигает, заводит. Йонас наконец-то подаётся вперёд, чтобы вовлечь его в поцелуй. Выходит жарко и мокро, быстро, с каким-то остервенением, будто у них осталось мало времени, а затем темп резко меняется, и Маттиас может неспешно лизнуть язык Йонаса, позволив ему толкнуться в рот и придавить собственный.       — Если станет слишком, скажи, — в промежутках между поцелуями быстро шепчет Йонас, прихватывая мочку уха. Маттиас, зажмурившись, утвердительно мотает головой, вплетая пальцы в его светлые волосы и неосторожно оттягивая, на что получает шлепок по обнажившейся в вырезе халата ноге.       Маттиас гадает, от чего ему может стать слишком, пока Йонас не поворачивает его к себе спиной, надавив на тазовую кость. Там, на коже, его стыд и боль, его незаслуженное наказание за то, что он отказался молчать. Йонас замирает позади, почти не касаясь, наверняка разглядывает. Матт не знает, что чувствует — он всё ещё возбуждён, но по телу пробегает заметное смущение и капля отвращения. Он упирается ладонями в стол и склоняет голову, зажмуриваясь. Доверяет Йонасу, как и сказал. Мокрое прикосновение сначала ощущается над лопаткой, следом скользит к линии позвоночника и спускается к пояснице по каждой косточке. Маттиас чувствует, как он задевает шрамы, и внезапная судорога пробегает под животом, заставляя член дёрнуться, испачкать бельё прозрачным предэякулятом. Йонас как-то замечает эту реакцию — возможно, Маттиас слишком явно качается вперёд, проезжаясь длиной по кромке стола, — и возвращается к середине спины, ставя язык на начало одного из длинных шрамов. Чуть надавливает и ведёт к плечу, строго по впалой линии, залезая кончиком в рваные выемки. Маттиас дёргает челюстью, снимая неосознанный спазм, размыкает губы и позволяет себе расслабиться — быть громким и несдержанным, издавать хоть какие-то звуки, обычно сжатые кулаком контроля. Это трудно и непривычно, но внезапно тоже приятно. Быть ведомым, под кем-то, принимать и просить ещё. Жаждать. Ладони с боков перемещаются на грудь, беспорядочно гладят мышцы, сжимают соски и спускаются к паху. Йонас не касается его, но дразнит, проводя подушечкой по резинке белья. Фантомная боль от шрамов, оставшаяся в воспоминаниях, блекнет, и Маттиас думает, что это не последний раз, когда язык Йонаса вылизывает его спину. Он никогда никому до этого не позволял прикасаться к шрамам или смотреть на них — секс либо в одежде, либо так, чтобы партнёр не смог перевернуть его и случайно наткнуться на уродство. Маттиас не считает их красивыми, не считает, что шрамы в принципе могут быть красивыми, но Йонас, оголяясь, каждый раз доказывает обратное. Ему идёт, в отличие от Матта.       Задумавшись, он пропускает момент, когда Йонас развязывает пояс халата и позволяет ему упасть к ногам. Маттиас слышит, как следом он опускается на колени сам и давлением на бёдра просит расставить ноги. Новый вдох рвётся судорогой в лёгких. Маттиас оборачивается, наблюдая светлую макушку, замершую у его задницы. Руки со стола не убирает. Йонас прижимается к изнанке колена носом и медленно ведёт линию к ягодице. Бельё хочется снять — Маттиас опускает голову, смотря на твёрдый член, обтянутый чёрным хлопком. Только надел новые после душа и уже испачкал. Мокрое пятно расползается в месте, куда упирается головка. Йонас гладит его бёдра, шурша волосками на ляжках, выцеловывает кожу, сжимая колено в ладони. Его надо раздеть — Маттиас, почти голый, чувствует себя странно на его фоне.       — Долго ещё?       — М?       — Трусы. Долго они ещё будут на мне?       Йонас усмехается, прикусывая ягодицу, заставляя ойкнуть и отстраниться. Это имеет свои последствия — член упирается в край стола, и Маттиас впивается в губу, заглушая стон.       — Ты сегодня не командуешь.       — Вообще?       — Даже капельку.       — Жестоко.       — Неправда, — Йонас похлопывает его по бедру, заставляя свести ноги, и тянет резинку белья, отпуская её шлёпнуться о головку; новый стон заглушить не получается. — Тебе нравится, видишь?       — Снимай уже.       — Заткнись, Маттиас.       Обнажённый член прилипает к низу живота. Йонас по-прежнему не касается его, кружа пальцами по бритому лобку. Матт пытается подмахнуть бёдрами так, чтобы потереться о ладонь Йонаса — получает за это звучный шлепок по заднице и, дёрнувшись, успокаивается. Опускает голову на грудь, расставляя ноги, и чувствует, как язык медленно скользит вверх. Дед говорил, что никто не будет целовать его в жопу — и Маттиас надеется, что он вертится в своём котле в аду со скоростью света, если тот всё-таки существует, потому что это ещё лучше. Йонас проводит языком по нежной коже промежности, чуть надавливает — и Маттиас скребёт ногтями по столу, тяжело выдыхая. Член дёргается, сочась предэякулятом. Он хочет коснуться себя, но знает, что Йонас будет против. Что это — своеобразная пытка, месть за импульсивный поступок? Если Йонас будет трахать его каждый раз после таких выпадов, он и не против.       — Йонас…       — Тш-ш. Последнее предупреждение.       — А что потом?       — Потом, — он проводит языком от промежности выше, и Маттиас крупно вздрагивает, — придётся найти что-то, чем можно будет заткнуть тебе рот.       — Например, чл…       — Молчи.       Йонас разводит его ягодицы и широко лижет, оставляя мокрый след на коже. У Маттиаса дрожат ноги. Грудь вздымается от частых вдохов, он покачивается вперёд, потираясь членом о стол, не зная, куда деть себя от ощущений. Йонас подбирает какой-то темп, от которого у него шумит в ушах. По виску скатывается маленькая капля пота, лобок становится липким. Маттиас выдыхает стон, склонив голову, и он выходит каким-то свистящим, высоким, почти жалобным. Пальцы надавливают на промежность и медленно массируют — по ногам от этого жаром течёт возбуждение. Через несколько минут начинают дрожать и руки. Маттиас теряется в пространстве, кусает губы и насаживается на язык и пальцы Йонаса с какой-то дикой, необузданной жаждой большего. По головке на стол стекает крупная капля, растягиваясь белёсой ниточкой. Ему кажется, будто ещё минут пять — и он сможет кончить только от этого. Йонаса почти не слышно, зато по кухне, смежной с гостиной, разносятся громкие стоны Маттиаса. Пальцы не касаются ни члена, ни яиц, и ему так хочется этих прикосновений, что терпеть становится всё тяжелее. Разговаривать нельзя, командовать тоже — зная Йонаса, он вполне может оставить его без оргазма и проследить, чтобы он не додрочил в ванной. Сука. Маттиас скулит, когда ощущений становится слишком много, и Йонас, убрав пальцы с промежности, сжимает в ладони его яйца, заставляя крупно вздрогнуть.       — Нужны гандоны, — он поднимается с колен, кладя руку на горло, и, сжав, рывком тянет на себя, прижимаясь к спине. Маттиаса плавит от контраста голой кожи и одежды. — И смазка.       — Где я найду гандоны на твой хуище?       — Ой, да ладно рассказывать, — Йонас хрипло смеётся, облизывая покрасневшую от укуса мочку уха, — твои налезут.       — В спальне всё. Я не ебусь где попало.       — И с кем попало?       — Нет, с кем попало ебусь, ты же тут.       Звонкий шлепок обжигает ягодицу болью.       — Тварь.       Минуты без Йонаса текут часами. Матт садится на валик дивана, пытаясь отдышаться — слюна на заднице засыхает, и становится не так холодно. Подумав, он проходит к экрану управления отоплением и включает подогрев пола на небольшой градус. Возвращается Йонас уже без толстовки, в одной белой майке и брюках. Он только теперь замечает цепь у него на боку, прикреплённую к поясу. Модно. С тех пор, как они начали отношения, в его гардеробе прибавилось одежды, в которой не стыдно выйти в люди, хотя Йонас по-прежнему верен стилю Термитника.       Приблизившись, он вовлекает Маттиаса в поцелуй. Рука нашаривает его твёрдый член под брюками. На удивление, Матт не получает за это, лишь наслаждается несдержанным выдохом и ловит толчок в ладонь, проводя ею по всей длине. Немного страшно. Это не первый раз, когда он будет в принимающей позиции, но первый с Йонасом.       Ремень, звякнув, падает на пол, на большой круглый ковёр у дивана. Йонас расстёгивает ширинку и чуть приспускает брюки, не снимая их до конца. Матт замечает, что трусы у него красные.       — Почему не раздеваешься?       — Так интереснее.       Маттиас только вздёргивает бровь, но не комментирует. Позволяет Йонасу вести и придерживаться своих правил, смотрит, как занимается сексом он, запоминает. Горячая ладонь, упёршись ему в грудь, опрокидывает на диван. Йонас сжимает пальцы на его щиколотках и подтягивает к краю, устраивая задницу на валике. Под спину заботливо подкладывает подушку. Голова, оказавшись ниже таза, пухнет от пульсации крови в висках. Йонас раскатывает резинку по члену, давая ему полюбоваться на тёмно-розовую головку и обрезанную длину с вспухшими венами. Он довольно широкий в обхвате. Маттиас откидывает голову на диванные подушки, чувствует, как пальцы, вымазанные липкостью, толкаются в него, проникают внутрь, мягко растягивая. Простату Йонас находит сразу, безошибочно, задевает её при каждом движении, заставляя Маттиаса хвататься за край дивана, сжимать пальцы и выгибаться, стараясь насадиться самостоятельно. Изо рта вылетают звуки — то громче, то тише, когда он замедляется и мучает медленными, мягкими толчками. Это точно пытка — Маттиас выдерживал их сотнями, но те приносили лишь боль. С Йонасом хочется раствориться в возбуждении, от которого подрагивает член и всё тело, хочется порвать его на куски и забрать всё себе, его всего — целого, навсегда. Маттиас удивляется кровожадности желаний, слизывая испарину с кожи над губой. Йонас льёт смазку себе на член — зрелище поистине великолепное. Он сам дрожит, движения становятся дёрганными, тяжёлое дыхание оседает на коже. Почти врачебная сосредоточенность. Маттиас жмурится, расслабляясь, принимает его в себя дозированно — сначала головку, потом сантиметры длины. Слышит низкий стон. Светлые волосы липнут к вискам, на высоких скулах появляется румянец возбуждения, и он выглядит так красиво, так желанно. Маттиас хочет коснуться его, но он не наклоняется — закидывает его ноги на плечи и медленно качает бёдрами. Дыхание, наконец-то, превращается в стоны — приглушённые, короткие. Маттиас сбрасывает квадратные подушки с дивана, чтобы было больше места, и мечется по нему, то отстраняясь, то, наоборот, подползая ближе, чтобы почувствовать Йонаса в себе до конца. Он прикусывает кожу рядом с косточкой на щиколотке, и Маттиас шипит, мыча что-то нечленораздельное, но явно злое. Участившиеся фрикции вбивают его в диван. Йонас обхватывает его член под головкой и жмурится, замедляясь.       — Разожмись, Матт, блядь, — из-за шума в ушах не сразу получается разобрать слова, — иначе я кончу.       — Так быстро?       — Ну ты и сука.       Усмешка на искусанных губах Йонаса явно провоцирует. Он толкает Маттиаса к противоположному изголовью дивана и нависает, заглядывая в подёрнутые дымкой возбуждения глаза.       — А зрачки-то какие огромные. — Крепкие пальцы сжимаются под челюстью. Маттиас, шумно выдохнув, дёргает уголком губ. — Если у тебя есть время пиздеть, значит, я плохо стараюсь.       — Ещё бы. Я почти не… Ох, блядь.       Йонас ложится на него, придавливая весом к дивану, поднимает руки над головой и крепко сжимает запястья. Синяки останутся точно. Он ускоряется, входит резко и размашисто, выбивая из Маттиаса стон на каждый толчок. Он соврал — на самом деле он в секунде от того, чтобы позорно спустить себе на живот и позволить Йонасу дотрахать его до своего оргазма. Маттиас знает, что он это чувствует — сканирует его, сомкнув пальцы свободной ладони на члене. Оттуда по телу расползается инородный жар, подкармливая возбуждение. Маттиас слышит запах его волос, периодически щекочущих лицо, хочет вцепиться в плечи, оттянуть за волосы и укусить куда-нибудь, но ему не позволяют, и запреты дразнят что-то злое и жаждущее внутри. От них, от невозможности сделать то, что хочется, коснуться Йонаса и себя, член дёргается, выталкивая прозрачные капли предэякулята. Маттиас пытается вырваться, но оказывается ещё сильнее прижат к дивану. Большой палец, мазнув по головке, растирает щель, забирая липкость, и Маттиаса трясёт от этого.       — Хочу кончить.       Йонас приподнимается, останавливаясь, хитро улыбаясь в ответ на тихий скулёж. Остаётся внутри, гладит Маттиаса по взмокшей коже на груди, проводя ногтями по рёбрам. Красные полосы горят лёгкой болью. Он покачивает бёдрами, прося продолжить, но Йонас не слушает — щёлкает его по головке, и она отлетает к животу, шлёпая по коже над лобком. Маттиас сглатывает стон, зажмуриваясь. Становится холодно, и он выгибается, пытаясь прижаться к Йонасу. Смотрит на него умоляюще, вышёптывает одними губами просьбу, чувствуя пульсацию в члене, замершую где-то у основания. Йонас водит пальцами вокруг пупка. Цепь на его штанах касается голого бока, и мурашки только усиливают желание.       — Не сбегай от меня больше.       Маттиас промаргивается, находя его взгляд, поджимает губы, извиваясь на твёрдом члене, замершем внутри. Йонас склоняет голову набок, вновь щёлкая по головке. Из щели вылетает капля, изо рта — громкий стон.       — Хочешь, чтобы я пообещал?       — Да. Вслух.       Йонас складывает пальцы кругом, занося над его членом, и Маттиас несдержанно толкается в кулак, размыкая рот для стонов. Он так близко — нужна всего пара толчков, но Йонас не двигается. Маттиас чувствует, как он тоже пульсирует внутри. Держится только из принципа, сучоныш.       — Обещаю.       — Маттиас.       — Клянусь!       Йонас двигает бёдрами — размашистый толчок выбивает из Маттиаса весь воздух, а после его не остаётся, потому что тяжёлая рука сдавливает горло. Лицо краснеет, комната перед глазами плывёт, но Йонас не отпускает — знает, сколько точно нужно держать, до последней секунды. Маттиас перестаёт осознавать реальность, чувствуя, как под животом собирается жар. Сухие губы раскрываются, позволяя хрипу стечь на диван под ним. Йонас двигается резко, быстро, сжимая кулак на его члене, надавливая на щель — ещё секунда, ещё одна. Хочет до края. Маттиас почти неслышно скулит. Нога, закинутая Йонасу на спину, дрожит — его всего трясёт, и эта пытка однозначно лучше, чем все предыдущие. Йонас убирает палец с головки, шумно дыша над ним, входит ещё раз — и миг истекает, превращаясь в вечность. Картинка перед глазами темнеет, взрывается белыми мушками. На живот брызжет горячая сперма. Йонас убирает руку с его горла, позволяя вдохнуть, и толкается вновь, замирая от дрожи. Валится рядом, перекинув ногу через Маттиаса. У него нет сил даже опустить задранные руки — Йонас делает это сам. Никаких звуков, только бесконечный гул в ушах и нега по телу. Если бы Йонас убил его сейчас, он бы даже не вздрогнул.       Спустя бесконечность Маттиас поворачивается набок и утыкается ему в грудь. Майка, промокшая от испарины, липнет к коже, но Маттиасу всё равно. Влажные кудри ласково гладит возникшая у затылка рука. Он слушает дыхание, — своё и чужое — не решаясь заговорить. Йонас тоже не нарушает тишины. Многочисленные чужие шрамы на его коже поблёскивают, и Маттиас водит по ним пальцами, рассматривая, запоминая. На этот раз в комнату не влетит Лу с новостью о том, что она собирается свалить, и Йонасу не придётся уйти вместе с ней, оставив Матта одного. Им больше не нужно бегать, прятаться, сыпать проклятиями и расставаться. Не нужно запоминать каждый редкий момент наедине с тех пор, как их стало достаточно, чтобы не нервничать. Маттиас чувствует покой внутри, и это вызывает улыбку. Йонас целует его в уголок губ.       — У тебя волосы отросли.       Маттиас приоткрывает глаза, чуть отстраняясь, чтобы увидеть его лицо. Сдувает со лба прядь.       — Не нравится?       — Нравится. Ты раньше их всегда так коротко постригал…       — Мешает. И укладывать долго.       — Завитушки красивые.       Матт подставляется под его ласку, ощущая, как тёплые пальцы перебирают кудри. Когда становится холодно, он целует его и идёт сполоснуть себя в душе. Йонас следует за ним. Закидывает вещи в стирку и просит новые — Маттиас говорит, что он может взять всё, что ему понравится, из шкафов в гардеробной.       — Никогда не видел на тебе этих шмоток, — кричит оттуда Йонас. Матт дорезает помидор и, помыв руки, идёт на звук, приваливаясь плечом к косяку. По горлу вниз ползёт неприятная судорога. Маттиас сглатывает.       — Это не мои.       — Любовники забыли? — шутит Йонас, не оборачиваясь. Достаёт из шкафа отглаженный чёрный костюм на вешалке, проводит ладонью по дорогой ткани. Когда ответа не следует, всё-таки смотрит на Маттиаса. Печаль в его глазах наверняка слишком очевидная, раз Йонас так резко стушёвывается. — Это брата, да?       — Да.       — Прости.       Маттиас приближается, забирая у Йонаса костюм. Подносит вешалку к его телу, оценивающе прищуриваясь. Улыбается.       — Тебе идёт.       — Я костюмы не ношу.       — И зря. — Маттиас вешает его обратно в шкаф и достаёт что попроще: хлопковую рубашку и штаны ей в тон. Алекс ходил в этом дома летом. — Пойдёт?       — Матт, это же…       — Ты можешь взять отсюда всё, что хочешь. — Маттиас смотрит ему в глаза, чуть склонив голову набок, и дёргает уголком губ в улыбке. — Всё равно я ничего не трогаю. Не знаю, боюсь будто. Думаю, он был бы рад. Хотя если тебя смущает одежда покойника…       Йонас хватает его за затылок и притягивает к себе, впиваясь в губы поцелуем. Маттиас смеётся, и залезть в рот языком нормально не получается. Йонас в его одежде выглядит красиво — по размеру в самый раз. Маттиас кивает сам себе, чувствуя что-то странное, будто давно скрытое, запечатанное от беды подальше наконец-то нашло выход, и ничего страшного не случилось. Алекс был, жил и любил, а теперь он продолжает существовать во всяких мелочах и памяти. Всегда рядом, как и обещал.