Убить Приора

Они получат возмездие за беззаконие: ибо они полагают удовольствие во вседневной роскоши; срамники и осквернители, они наслаждаются обманами своими, пиршествуя с вами.

(2Пет.2,13)

      Лопнувшие фонари помогают скрыться. Лу затаскивает Тину в какой-то переулок и замирает, прижавшись к бетонной стене высотки. Мигалки слышатся где-то далеко. Наверняка полицейские найдут её байк на стоянке, будут ходить по квартирам и задавать вопросы. Плевать. Долго с этим разбираться не станут — в крови ублюдков найдут алкоголь и наркоту и закроют дело очередной пьяной дракой мелкой бандитской шайки. Лу видела десятки таких дел у Иво на экране. Читала, не понимая, как можно справиться с преступностью, когда всё замалчивается, подкупается. Теперь она сама — преступность, и её единственная надежда на то, что всем будет по-прежнему плевать.       — Что нам делать? — испуганно спрашивает Тина, стягивая ворот кофты на груди, чтобы прикрыться. Лу нечего ей предложить, она сама в одном свитере и лифчике. — Лу, ты…       — Тихо.       Она оглядывается, смотрит, слушает. Наваждение, застилавшее глаза, больше не возвращается, но она чувствует разливающееся по телу удовлетворение, и это пугает.       — Идём. Не зажимайся, делай вид, что всё ок. Может, Йонас дома.       Лу ему пишет, но он не отвечает. Прятаться у предков Тины не вариант — эти сдадут и даже не моргнут. Не родители, а так — картинка для вида. Суки. Домой теперь не пройдёшь, полицейские будут крутиться там ещё долго, скорую наверняка вызовут. Лу не знает, куда идти, но понимает, что из них двоих она — единственная, кто сейчас в состоянии что-то решать и мыслить трезво.       Чёрная инквизиторская машина появляется из-за угла слишком внезапно, но Лу всё равно успевает среагировать: дёргает Тину обратно в переулок и валит контейнер с мусором на землю так, чтобы машина не смогла проехать. Они бегут, слыша визг тормозов, а затем знакомый голос:       — Рид! Какого чёрта?!       Лу останавливается, оборачиваясь. Замечает выскочившего из машины Марка Жонсьера. Он упирает руки в бока и весь покрывается плёнкой раздражения. Иво его послал или мимо проезжал? Лу, не особо спеша, подходит к нему, поднимая контейнер с дороги, и смотрит на вмятину, оставленную железной крышкой в блестящем корпусе. Марк хмыкает.       — Я вас по всему Термитнику искать должен?       Лу дёргает губой. Марк кивает ей на машину.       — Садитесь, живо.       Тина залезает на заднее. Лу хлопает дверцей переднего пассажирского, наблюдая за ней через зеркало над приборной панелью. Марк, заметив её состояние, снимает с себя китель. Тина пытается отмахнуться и вежливо отказать, но он настаивает, и она заворачивается в чёрную тряпку, успокаивая дрожь в теле. Лу не трясёт — она вообще чувствует себя очень собранной и сосредоточенной.       — Что, за вами уже не гонятся?       — И не гнались.       — Это хорошо, потому что могли. Информация по внутренним каналам уже прошла, эти идиоты вычислили, что без вмешательства телекинетика не обошлось. — Марк заводит машину, сдавая назад и выезжая на тускло освещённую улицу. — Следите.       — Я ничего не знаю.       — Хватит лгать! Я вам кто, враг?       Лу не отвечает, оглядываясь по сторонам. Снаружи тихо — немногие пешеходы переходят дорогу, когда они останавливаются на светофоре.       — Инцидент, — Марк, наверное, подбирает самое неподходящее для той бойни слово, — произошёл недалеко от вашего дома. Тарантайка ваша стоит на парковке. Знаете, сколько поблизости найдётся телекинетиков в этих блоках?       — Мой байк — не тарантайка.       — Я и получше видел.       — Мне Иво подарил!       — Он-то больно разбирается!       — А вы, конечно, да?       — Рид, — Марк произносит её фамилию так, что хочется дать ему по лицу или свернуться калачиком и плакать, — вы так зациклены на себе, что ничего вокруг не замечаете. Я понимаю, вы травмированы.       — Ничего вы не понимаете.       — Конечно, у меня ведь абсолютно отсутствуют когнитивные способности и эмпатия, как и у всех людей на земле, кроме вас! Никто больше не страдает, только вы. Никто не в состоянии понять вашу боль, она ведь так велика и тяжела, ничего подобного люди не испытывали во всей человеческой истории!       Лу поджимает губы, отворачиваясь. Замечает, что они едут в Центр. Машин становится больше и туда, и обратно — выезжают на самую широкую улицу.       — За вами тянется шлейф проблем, которые дестабилизируют не только месье Мартена, но и всю обстановку в городе. Считаете, это достойное поведение телохранительницы Приора Инквизиции Церкви Единства?       Она не отвечает, смаргивая слёзы. Марк бегло смотрит на неё, затем на Тину в зеркало заднего вида и тяжело вздыхает.       — Чего не кричите?       — А должна?       — Надеялся.       Лу прикусывает губу до боли, по-прежнему не смотря на Марка.       — Вы правы.       — Я знаю, что прав. Иво не говорит вам этого, поэтому скажу я: если вы не возьмёте себя в руки, вам их отрежут. В ближайшее время. Не заставляйте его идти на сделки с совестью ради вашей защиты. Он и так уже покрывает этого малолетнего преступника.       Лу не отвечает, и он замолкает, не отвлекаясь от дороги. На середине пути, когда очередной красный светофор светит им в лицо, Марк оборачивается к Тине и спрашивает, в порядке ли она, передавая бутылку воды. Лу злится на него, потому что ей обидно, но эта обида какая-то детская, максималистская. Марк прав — Лу проебалась. Она вздыхает, растирая руками лицо. Хотела ведь доехать адекватно.       — Он уже знает?       Марк кивает.       — Чёрт.       — У вас есть время придумать проникновенную речь, плюс ваши большие щенячьи глазки — должно сработать.       — Вы всегда такой?       Марк вдруг весело хмыкает.       — Какой?       — Такой, что вам хочется сломать переносицу.       Тина на заднем почти не дышит, пока они перекидываются колкостями. Марк пожимает плечами.       — Часто, полагаю. В остальное время женщины предпочитают садиться на неё.       — Женщины? — иронично выцепляет Лу.       — Я не всегда был женат, Рид.       Подъебнуть его не выходит, и Лу сдаётся, отворачиваясь к окну. Детали «инцидента» он ей не сообщает, хотя наверняка уже в курсе. Лу просто нужно знать, все ли живы. Что-то подсказывает ей, что список грехов, чьи имена она помнит, а лица видит в кошмарах, пополнился.       В холле Инквизиции на неё пялятся. Лу держится безразлично. Тину Марк не отпускает — говорит, что она как потерпевшая и свидетель должна дать показания, анонимно, только для дела, которое пройдёт секретно. Подъём на лифте слишком долгий. У Лу начинают дрожать пальцы. Марк замечает её нарастающую нервозность и абсолютно неожиданно сжимает плечо. Бегло, но бережно. Лу захлёбывается вдохом. Седьмой этаж, десятый, пятнадцатый… Лу пялится в табло немигающим взглядом. Марк позволяет им заскочить в комнату и переодеться — точнее, переодеть Тину. Она, вылетев из казённой комнаты, смущённо всовывает Марку его китель и прячется Лу за спину, щёлкая суставами. Лу держит её за плечи и говорит, что бояться нечего: здесь ей никто не навредит, да и не за что — она защищалась, закон позволяет применять пси в этом случае. Лу — вот кому стоит бояться, но она успокаивает Тину вместо себя и, глубоко вдохнув, толкает дверь в кабинет Иво.       Он восседает за столом, как и более двух лет назад. Лу ощущает себя той совсем юной девчонкой, впервые появившейся здесь с целью втереться в доверие и изменить мир. Взгляд чёрных глаз пробегается по всей её фигуре, и Лу не может сказать, какая эмоция стоит за бездной зрачков. Следом тщательному анализу подвергается Тина и, наконец, Марк. Он кивает в знак приветствия, останавливаясь неподалёку. Лу чувствует нервозность, страх и вину. Прям как тогда — в первую их встречу здесь. Почему он доверился ей? Почему принял на работу? Не хотел ведь. Спас бы свою душу, если бы сказал тогда «нет». Иво сворачивает какую-то картинку на мониторе и поднимается к ним навстречу.       — Ваше имя, мадемуазель?       Тина опускает глаза, ковыряя кожу у корня ногтей.       — Мартина Янг.       Лу хмурится — она никогда не представляется полным именем, потому что терпеть его не может.       — Мадемуазель Янг, мне нужно, чтобы вы рассказали мне, что случилось. Со всеми подробностями, которые сможете вспомнить. Вы в состоянии сделать это?       — Да, — кротко откликается она и оборачивается к Лу, ища поддержки; Лу слабо улыбается. — Я шла к Лу. Поругалась с родителями, хотела заночевать у неё. Она дала мне ключ, так что… Пока шла, за мной увязались эти… парни. Начали кис-кискать и предлагать развлечься. Я сказала, что псионик и, если они не отвяжутся, испепелю их. Они не отвязались. Их было слишком много…       — Сколько?       — Пятеро.       Иво удовлетворённо кивает. На Лу не смотрит, и это заставляет нервничать ещё сильнее.       — Продолжайте.       — Они затащили меня в ту подворотню недалеко от дома Лу. Начали трогать и… — её голос вздрагивает, плечи дёргаются, и на глазах появляются блестящие капли слёз, — и раздевать. Разорвали одежду на груди, потом… Потом они…       — Тина, они ублюдки, — Лу подаётся к ней, протягивая руки, но Иво вдруг резко впирается в неё хлёстким взглядом, от которого к загривку липнут крупные мурашки.       — Посвящённая Рид, я не давал вам слово. Сохраняйте молчание, пока к вам не обратятся, и воздержитесь от непрошеных оценок.       Лу поджимает губы, отступая.       — Прошу прощения, месье Приор.       — Продолжайте, мадемуазель Янг.       Тина смахивает слёзы с лица и тихо шмыгает носом. Лу замечает, что Марк суетится: наливает ей стакан воды, откупорив одну из бутылок в запасах Иво.       — Потом они начали по очереди тереться об меня. Трогать и щипать. Было больно и мерзко. Я разозлилась, подпалила одному волосы. Тогда разозлились они, стали бить меня по щекам и смеяться. А потом пришла Лу.       Тина останавливается, благодарно принимая у Марка стакан и отпивая. Иво молчаливо ждёт, не подгоняя. Лу хочет прикоснуться к нему, будто это может убрать плёнку серьёзности, рассыпать её в пепел и обнажить мягкого, заботливого и нежного Иво, которого знает, возможно, только она. Лу потирает мокрые от пота ладони.       — Что произошло дальше?       Тина поворачивается к Лу, одним взглядом спрашивая, можно ли ей сказать правду. Лу подбадривающе кивает, внутреннее умирая.       — Они обменялись любезностями, коротко говоря. Потом Лу ударила самого высокого куском арматуры. Завязалась драка. Я пыталась помочь, но мне было очень страшно. — Тина чётко пересказывает каждый её удар, и Лу кажется, будто она описывает кого-то другого, кем она не является. Принять её? Этого монстра? Лу не понимает как. — Когда она начала избивать того высокого, я звала её, но она не останавливалась. У него всё лицо было… в крови. Челюсть повисла. Он так и не встал. Он умер?       — Да, — коротко бросает Иво, и у Лу внутри всё сжимается. Тина обнимает себя за плечи.       — Это всё моя вина, я…       — Мадемуазель Янг, не отвлекайтесь. Что дальше?       — Ну, мы услышали сигналки. Полицейских то есть. Я позвала Лу опять, и она… она ударила меня по лицу. Потом как будто очнулась. Мы побежали, думали спрятаться хоть где-то, пока месье, ээ, Жонсьер?       — Марк Жонсьер, всё верно, — глухо отзывается он.       — Пока месье Жонсьер не нашёл нас. Дальше…       — Вы доехали, я понял. Благодарю, мадемуазель. Сожалею, что подобное произошло с вами. Прошу, проследуйте в приёмную, там есть диван. Мадемуазель Фёзи приготовит вам чай.       — Вы посадите Лу? — вскинувшись, спрашивает Тина. Бесстрашно, заглядывая Иво в чёрные глаза. Он сжимает зубы — видно, как желваки ходят под бледной кожей.       — Идите, мадемуазель Янг. Я разберусь, обещаю.       Тина вновь смотрит на Лу, делая шаг назад. Она кивает, молчаливо обещая, что всё будет хорошо. Верно, что плохого может случиться? Однажды её уже повесили. Однажды Лу уже умерла.       С уходом Тины кабинет на мгновение погружается в неприятную тишину. Иво замирает на месте, задумчиво смотря перед собой. Лу сжирает его взглядом, но он будто не чувствует этого. Марк маячит где-то у стола.       — Записи с камер?       — В переулке их не было, но одна, через дорогу, засекла Рид. Всё перехвачено и уничтожено.       Иво кивает.       — Проследи, чтобы полицейские не нашли их ДНК. Если нужно будет, заплати за молчание или пригрози. Свидетелей нет. Это пьяная драка, в крови участников были наркотики и алкоголь. Они попытались напасть на девчонку, но она убежала, и от злости они перебили друг друга. Отчёт жду к утру, Марк.       — Да, месье Приор.       — Благодарю за службу. Можешь быть свободен.       Марк уходит. Иво, словно с титаническим усилием, двигается к столу, присаживаясь на край. Смотрит на сцепленные руки, лежащие на бёдрах. Лу облизывает высохшие губы, думая, что делать. Формально извиниться и уйти или кинуться в ноги с благодарностями? Целовать ему руки, читать молитву? Сказать, что он совершил очередную ошибку, которая рано или поздно погубит его? Иво на неё не смотрит — Лу поражается его выдержке. Она успела попялиться на каждый кусочек его тела, впечатать картинку лица в память в сотый раз. Она не знает, что сказать. Что в таких случаях говорят — прости, что я твой самый худший кошмар?       За окном дует сильный ветер, но Лу холодно изнутри. Ткань брюк тихо шуршит, когда Иво скрещивает ноги.       Лу рывком подскакивает к нему и пытается поцеловать. Ощущает руку, схватившую под челюстью, — крепкие пальцы отстраняют её, увеличивая расстояние, не дают прикоснуться. Зато Иво наконец-то смотрит на неё — неподвижное лицо не выражает ни единой эмоции, но в чёрных глазах мелькает тоскливый отблеск. Лу морщится, дёргая головой. Пальцы исчезают, оставляя фантомные ощущения. Лу проводит языком по кромке зубов и, недолго думая, падает на колени, хватаясь на ремень на выглаженных брюках. Иво распахивает глаза, немея на несколько секунд, и Лу даже успевает расстегнуть бляшку, прежде чем он хватает её за руки и убирает от себя.       — Что ты творишь?!       — Пытаюсь попросить прощение.       — Это делают ртом.       — Я и собиралась…       — Лу Рид!       Он встряхивает её — по телу идёт ощутимая вибрация. Лу смаргивает слёзы, задирая голову, чтобы смотреть ему в глаза. Замечает злость, отвращение и шок, и это приносит какое-то извращённое удовлетворение. Словно так и должно быть. У Иво по лицу пробегает миллион мыслей, которые Лу хотела бы услышать, но вслух он выдыхает только обезличенное «Единый» и рывком поднимает её с колен. Она не отступает. Иво не отталкивает — отходит сам, перебирая в воздухе ладонью.       — Как ты вообще могла подумать, что я способен на такое? Что творится у тебя в голове, Лу?       Она следует за ним, виновато поджав губы. Натыкается у кресла, в которое он не садится, опираясь ладонью на спинку. Его лицо, перекошенное злостью и болью, так знакомо. Она видела подобное много раз, чаще отдельно, чем вместе. Её обезображенный виселицей голос хрипит больше обычного — горло пережимает спазмом.       — Иво, я повела себя тупо и некрасиво.       — Сейчас или в прошлый раз?       Лу морщится.       — Я веду себя тупо и некрасиво.       — Ближе к правде.       Иво застёгивает ремень, вдевая край в шлёвки, и разглаживает складки на кителе. Его рабочий день уже должен был закончиться. Она со своей дракой всё испортила.       — Я задела тебя тогда, в апартаментах, просто теперь я постоянно чувствую, будто… — Лу взмахивает рукой, пытаясь обрисовать всё то, что творится в душе, а затем качает головой, прикусывая щёку изнутри: голос Марка Жонсьера звучит в голове, бьёт по вискам острыми молоточками. Она слишком зациклена на себе и не видит ничего вокруг. — Я задела тебя. Обидела. Это было грубо и бестактно, а потом я оттолкнула тебя и игнорировала несколько дней. Это просто отвратительно. Мне очень жаль, Иво, ты заслуживаешь лучшего. Если ты когда-нибудь сможешь, то прости меня, пожалуйста.       Он молчаливо смотрит, убирая руку с кресла. Бледно-розовые губы вытягиваются в тонкую полоску, изломанную в уголках. Молчание развязывает Лу язык.       — Я знаю, что создаю тебе проблемы.       Иво цокает.       — Это Марк тебе сказал?       — Нет, — Лу отвечает без раздумий, перебирая в голове все его жёсткие, но справедливые слова, — нет, это просто очевидно. Тебе трудно, я это вижу. Я благодарна за всё, что ты делаешь. Я хочу помогать тебе, а не мешать. Прости, Иво, прости меня, если сможешь.       Он разворачивается к ней, чуть склоняя голову набок. Поднимает руку, чтобы осторожно коснуться щеки. Лу льнёт к горячей ладони, не нарушая зрительного контакта, прижимается губами к мягкому валику большого пальца. Ей хочется, чтобы он кричал, выпустил пар или обвинил её в чём-то, может, просто сказал, что она права, что всё это — от неё и её вина, но Иво молчит. Подушечка касается её скулы, проглаживает от носа до виска. Лу замечает, как дрожит.       — Каждый раз, когда ты сбегаешь от меня, что-то случается. Сначала тебя сбила машина, потом ты попала в плен и тебе промыли мозги, теперь — драка с трупами. Видишь закономерность?       Она только кивает.       — Я не чужой тебе, Лу.       — Не чужой.       — Мы можем решать проблемы вместе. А если тебе хочется побыть одной, необязательно убегать так неосторожно.       — Прости.       — Я простил, Лу, — Иво обхватывает её лицо второй ладонью и мягко сжимает; яблоки щёк приподнимаются, и сама Лу тоже встаёт на носочки, — давно простил. Но не пользуйся этим, чтобы я не клял себя за мягкосердечность.       Она поджимает губы, не в силах вымолвить и слова. Только кивает часто-часто, согретая тёплыми ладонями, присутствием, принятием. Моргает несколько раз — Иво ловит покатившуюся по щеке слезу, стирая её.       — Я убила человека. Наследила. Много проблем будет?       — Забудь об этом. Он не был человеком. Ты поступила правильно.       — Что?       Иво как-то жёстко усмехается.       — Парень был насильником. Уродом. Марк уже нашёл ещё несколько случаев, по которым полиция привлекала его к ответственности, но он откупался от реального срока. Начата проверка по факту взяточничества и сокрытия преступления, я отправил запрос в Совет. В его квартире нашли труп пятнадцатилетней девочки. После вскрытия будет видно, кто ещё участвовал. К разбоям и групповому изнасилованию прибавится недонесение о преступлении. На твоём месте я бы выжег их всех.       — Так нельзя…       — Теперь — нет. Поэтому, когда их выпишут, они предстанут перед судом. Я запрошу максимально возможный срок для каждого.       — А я?       Иво делает шаг навстречу, и Лу зеркалит его движение. Приходится поднять голову ещё выше. Иво склоняется, чтобы ей было удобнее.       — А ты вернёшься к терапии. Превышение самообороны в этом случае было оправданным. В послештормовом мире недопустимы полумеры.       — Если я убиваю убийцу, разве сама не становлюсь ею?       Чёрная бездна пульсирует огнём. Там, за равнодушной маской, вылепленной годами тяжёлой работы, кроется столько эмоций, что Лу не представляет, как он их сдерживает.       — Хочешь сказать, что я необъективен? Что защищаю тебя, потому что люблю? Скажи. Я не откажусь от своих слов. Ты для меня важнее, чем кучка омерзительных уродов. — Иво понижает тон голоса, чуть нажимая на её скулы большими пальцами. — Если ты совершишь преступление и будешь виновата, я вынесу наказание, Лу. Я осознаю ответственность, возложенную на мои плечи, и руководствуюсь понятиями о человечности и справедливости. Разница лишь в том, что я пойду на плаху вместе с тобой.       Он отступает, когда молчание затягивается, убирает разложенные папки на угол стола. Лу сглатывает горечь, не зная, куда себя деть. Смотрит на Иво, на его постепенно отрастающие волосы и широкие плечи, чувствуя, как хочет расплакаться — слишком много эмоций бушует в груди. Лу делает шаг вперёд и осторожно касается его локтя. Иво перестаёт отвлекаться на мелочи.       — Можно я тебя обниму?       Он разводит руки и позволяет ей приблизиться, замыкая бесконечность на её лопатках. Подбородком упирается в макушку, сжимая в объятиях, и Лу чувствует, как успокаивается, возвращаясь к началу — к точке, где она была в безусловной безопасности.       Тина становится более дёрганой, и Доган с Йонасом стараются не оставлять её одну, помогая справиться с последствиями «инцидента». Лу маячит рядом, по-прежнему заботясь, но местами ощущая себя чужой. О драке пишут в новостях. Коротко, без каких-либо подробностей. Иво использует эту ситуацию, чтобы усилить патрулирование улиц Термитника бойцами КС. Совет, естественно, не одобряет подобное вмешательство в работу полиции, но ничего другого не остаётся — Иво прижимает их так, что аргументов не находится. К дому Лу прикручивают камеру. Байк, оставшийся на стоянке, чем-то обливают, но спасибо, что не раскручивают — Лу сдаёт его в мойку, мотаясь по Центру весь свободный час. Иво каждый вечер предлагает остаться у него, и Лу не отказывает. Вскользь он упоминает, что всё ещё думает о том, что им пора съехаться — так будет удобнее и безопаснее. Лу так же вскользь говорит, что подумает. Согласись она, и это бы ознаменовало новый этап в их отношениях, к которому она пока не готова. Не потому что не хочет — она очень даже хочет. Просто боится. У неё всегда будет место, куда можно уйти, если станет невыносимо, — её блок остаётся, кредит за него выплачен — но Лу хочет сначала полностью прийти в себя, прежде чем касаться Иво.       Март подходит к концу, и Лу давит осознанием того, что она без понятия, какой подарок преподнести Иво на день рождения в этот раз. Марк, к которому она в последнее время часто заглядывает, чтобы помочь с бумажной волокитой, пожимает плечами — говорит, что они с Иво, конечно, давно знакомы и доверяют друг другу, но это такой человек, над подарком которому можно сидеть и думать неделями. Летиция, на которую Лу натыкается на стрельбище, подкидывает несколько идей в перерывах между выстрелами, и они звучат не плохо, но не идеально. Украшение Лу уже дарила. Сводить его куда-то можно, но не факт, что в этот день не будет приёма. Каждый год, стоит апрелю наступить, её бьёт по затылку один и тот же вопрос: что дарить человеку, у которого всё есть?       — И я ему тогда говорю: месье Жонсьер, но ведь не может же человек иметь всё на свете? А он мне такой: «Только если это не Иво Мартен, — Лу сидит рядом с надгробием мамы, заставляя незажжённую сигарету балансировать на пальце; тёплый ветер и вышедшее из-за серых облаков солнце поднимают настроение. — Теперь, когда у него есть вы, Рид, он самый богатый человек в мире». Так и сказал, прикинь, ма? А обычно бочку на меня катит.       Лу нечасто сюда приходит — но чуть чаще, чем навещала маму при жизни. Теперь она, конечно, жалеет, что они едва общались в период интерната и у них было так мало времени после, но это всё прошлое, о котором Лу старается думать только на сессиях. Она гасит свечу, стоящую возле надгробия, прижимается лбом к холодной плите и зажмуривается, пытаясь поймать секунду безмятежного спокойствия. Жаль, что те, кто виновен в смерти мамы, сдохли до её возвращения — она была бы рада задушить их саморучно.       Вечером Иво сидит в апартаментах у электрического камина. Потрескивает он как настоящий. Лу сваливает куртку на диван и подходит к его креслу, приобнимая за плечи. Рассказывает, где была и что делала. Иво молча, с тихой улыбкой на губах слушает. В руках у него бокал с каким-то алкоголем. Когда она свешивается к нему, смешливо клюнув поцелуем в щёку, Иво дёргает её за руку, и она падает к нему на колени. Он помогает усесться удобнее.       — Э-эм…       — Что?       — Мне рассказать стишок?       Иво весело хмыкает.       — Давай.       Лу вздыхает, но ничего не говорит. Держится за его плечо, чтобы не упасть, и вспоминает, чему её учил Йонас в интернате, когда домашка становилась слишком скучной и происходил расфокус.       — Позволь, Кларисса, мне списать с тебя портрет, Которого и различать не будет свет, Столь чрезвычайно он с тобою будет сходен. И верь, что будет он тебе весьма угоден: Я напишу его без кисти и чернил, И так, чтоб он с тобой, конечно, сходен был.       В первые несколько строчек Иво вслушивается с упоением, будто Лу рассказывает ему мировых классиков. Потом цокает с наигранной укоризной, пряча улыбку в её волосах. Лу смеётся, всё ещё чувствуя себя странно на его коленях.       — Ну как?       — Прекрасно.       — Что мне за это полагается? Не скажу, что вела себя хорошо, но ведь не лишать же меня за это подарка, верно?       — Новый год нескоро.       Лу громко вздыхает, театрально прикладывая ладонь ко лбу.       — Ох уж эти меркантильные мужчины, дарят подарки только на Новый год и День Святого Валентина!       Иво ощутимо прикусывает мочку её уха, заставляя вздрогнуть. Отстраняется, чтобы заглянуть в глаза. Лу чувствует, как щёки теплеют от румянца.       — Тебе нравится сидеть у меня на коленях?       — Ощущаю себя как в прелюдии к сюжетному порно.       Иво хмыкает, вручая ей бокал. Проводит ладонью по бедру, залезая пальцами в кармашек на юбке, поднимается вверх по вырезу. Лу наблюдает за этим со смесью страха и какого-то чувства, похожего на притупленное возбуждение. Не коснувшись уголка выреза, Иво ссаживает её с себя, вставая с кресла, уступает место — лишь для того, чтобы встать перед ней на колени. Лу задерживает дыхание, крепче сжимая чёртов бокал. Иво упирается ладонями в пол, низко пригибается, чтобы коснуться губами косточки на щиколотке, мягко прикусывает её, поднимаясь к икроножной мышце. Оставляет несколько поцелуев под коленом и утыкается в него носом, прикрывая веки. Лу видит, как его длинные ресницы подрагивают.       — Что ты делаешь?       — Люблю тебя, — глухо, хрипловато отзывается Иво, сместившись чуть вбок — Лу ощущает поцелуй на тонкой коже в месте сгиба сустава.       — Я не уверена, что… — Иво замирает, поднимая голову; в его чёрных глазах блестят отсветы огня из камина. Лу молчит, не решаясь продолжить. Выглядит, наверное, тупо, откуда-то изнутри поднимается иррациональная вина. Она сглатывает, отводя взгляд, и выдавливает из себя слова: — Не уверена, что хочу сейчас заниматься сексом. Прости, Иво, я…       — Тш-ш, — он целует её в колено, подползая ближе и садясь на пятки. Протягивает руку к её лицу, скользнув касанием по линии челюсти. — Мне не нужен секс, чтобы любить тебя, Лу. Не хочешь, не будем.       — А если я больше никогда не захочу?       — А если завтра не наступит? — Иво прижимается щекой к её коленям, кладя голову — постепенно отрастающие волосы касаются кожи под колготками. — Вопросы, на которые нет ответа. Никогда — слишком растяжимое понятие, как и завтра, не считаешь? У меня есть руки и, как ты сказала, сюжетное порно. Иисус проповедовал, что будет день, будет и пища. У нас есть только сегодня, и мне важно, что ты просто рядом.       Лу вплетает пальцы в его волосы, аккуратно массируя чувствительную кожу головы, и они замирают в моменте — тихом, тёплом, безмятежном. Камин не перестаёт приятно потрескивать. Лу знает, что это всё не будет продолжаться вечно и когда-нибудь она перестанет пить ублюдские таблетки, но ей так страшно, что она может ошибаться. Из-за отсутствия желания она чувствует себя ущербной, и отказы Иво занимают её мозг этой дебильной виной. Ничего рационального в этом нет. Возможно, тему стоит вынести на разговор с мозгоправом.       Спустя некоторое время Лу аккуратно поддевает чёрную прядь и заправляет её за ухо, наклоняясь к Иво так, чтобы слышал только он.       — Я люблю тебя.       Лу чувствует, что он улыбается — сокращающиеся мышцы лица прижимаются к её колену.       — Я знаю. Спасибо, что говоришь об этом. Мне важно это слышать.       Она сгибается пополам, чтобы дотянуться губами до его макушки, а после он несёт её в кровать на руках, как какую-то принцессу из детских сказок — и они просто спят, трогательно взявшись за руки. Лу не знала, что так можно, но впервые за долгое время она чувствует себя счастливой.

***

      Колёсики тяжёлого чемодана стучат по асфальту слишком громко. В пустом переходе это слышно так, будто звук раздаётся из груди. Сердце стучит в унисон. Шарлотта опасливо оборачивается, убеждаясь в том, что за ней нет слежки. Сегодня ночью она покинет проклятый Нью-Пари, и ни Иво Мартен, ни вся эта уродливая система не сможет достать её. Спрячется где-нибудь в недрах своей турецкой квартирки, а там будет видно. Здесь её больше не ничего не держит — дочь мертва, Совет вытесняет её, всё чаще соглашаясь с Церковью, а месть, о которой она так грезила, невозможна. Лу Рид теперь и навсегда — под защитой сразу нескольких убийц, таких же, как она сама. Шарлотта лишь надеется, что карма настигнет её и она умрёт поскорее, желательно, в одиночестве и страданиях.       Сбоку раздаются шаги. Шарлотта испуганно вцепляется в ручку чемодана, отскакивая к стене. Тень, вышедшая из-за угла, обретает человеческий силуэт. Вязкая слюна, заполнившая рот, не даёт нормально сглотнуть, и Шарлотта закашливается, небрежно сплёвывая себе под ноги. Возраст берёт своё. Силуэт скрещивает руки на груди и склоняет голову набок. Хищник, вышедший на охоту, с лицом невинной овечки. Шарлотта ненавидит быть жертвой в этих политических играх.       — Мне казалось, наш план не включал в себя ваш скорый побег, мадемуазель Сарду.       Шарлотта подтягивает к себе чемодан, закрывая им нижнюю часть туловища. Будто это поможет.       — Мне ясно дали понять, что меня ждёт, если я не уеду.       — Что? — Смешок, отскакивающий от стен, звучит унизительно. — Тюрьма? Виселица?       — В Нью-Пари больше нет смертной казни.       — Жаль.       Холодный ветер, залетающий в пустой переход, вызывает липкие мурашки. Шарлотта передёргивает плечами, устало вздыхая. Силуэт подходит ближе, и она видит молодое лицо с пристальным, цепким взглядом, разбирающим её на органы.       — Вы уже передумали мстить?       — Я не смогу сделать это одна.       — Вы не одна. Я же с вами.       Шарлотта морщится, зная, к чему всё идёт. Изначальный план не включал в себя не только её побег, но и разоблачение личности в принципе.       — Эта мразота вычислила меня.       — Ага?       — Я знаю, что вы скажете.       — Ну, позвольте, я всё равно скажу: можно было постараться и получше. Вы тут всё про всех знаете, в конце концов.       Шарлотта чувствует вибрацию в кармане. Силуэт её тоже слышит. Кивает на карман, добродушно улыбаясь. В этой улыбке нет ничего приятного.       — Ответьте. Вас наверняка ждут.       — Подождут.       — Ответьте, — с нажимом, без тени прежней мягкости, — скажите, что отменяете рейс.       Шарлотта открывает рот, чтобы возразить, и тут же закрывает его. Её обвиняют в глупости и недальновидности — она станет умнее. Принятый вызов не занимает много времени, Шарлотта не вдаётся в подробности, обещая оплатить все приготовления, оказавшиеся бесполезными. Чувствует, будто у неё во лбу образуется дыра от столь пристального взгляда. Ледяной. Шарлотта всегда сторонилась людей с подобным взглядом — ничего хорошего от них ждать не стоит. Этот ещё и прикрыт красивым личиком. Располагает, впутывая в липкие сети. Обмотав жертву паутиной, паук подползает и наслаждается трапезой.       — Что вы рассказали Маттиасу Вуду?       — Боитесь, что он теперь знает о вас?       Силуэт опасно ухмыляется.       — Мы ведь всё-таки союзники.       — Не думала, что это договор на крови, который мне нельзя разорвать и уехать ради собственной безопасности.       — И вы так просто отдадите ему город?       Шарлотта снисходительно качает головой, приваливаясь к блестящему серебристым столбу.       — Этот город уже принадлежит ему. Он телепат.       — А вы чиновница. Закон на вашей стороне.       — Он перепишет его, если захочет. Иво Мартен потакает каждому его слову, в рот заглядывает, лишь бы угодить.       Силуэт прищуривается, раздражённо цокая. Звук резкий, громкий — отскакивает от пустых стен, ввинчиваясь Шарлотте в мозг.       — Знаете, в чём была ваша единственная ошибка?       — Недооценила противника? — предполагает Шарлотта.       — Попались. Что бы вы ни делали, глупость — попасться.       — Он вычислил меня! — Шарлотта выкрикивает это не столько от злости, сколько от усталости. Месть, которой она упивалась несколько дней назад, которой грезила больше года, теперь вызывает только отвращение. — У него связи по всему городу, в Центре и Термитнике, среди грязи и власти, он может всё, вы понимаете? Всё. Он убьёт меня, а потом вас, и Мартен скроет это так же, как скрыл свою тварь.       — Как Лу Рид, кстати?       Вопрос звучит без какого-либо интереса, для справки. Шарлотта отмахивается от него, как от назойливой мухи.       — Жива, конечно.       — Конечно.       — Вы знали?       — М?       — Что она останется в живых?       Силуэт пожимает плечами. Шарлотта слышит, как золотые браслеты на чужих запястьях тихонько позвякивают.       — Я кто, по-вашему?       — Я не знаю, кто вы.       — Ваш союзник. А вы сбегаете от меня. От всех нас. Месье Монтепен готов нанести следующий удар. Он рассчитывает на вас, мадемуазель Сарду.       Шарлотта оставляет чемодан в покое и делает шаг навстречу. Силуэт не двигается с места, но изящная бровь изгибается в иронии.       — Какую цель вы преследуете? Скажите мне, раз мы союзники. Я пыталась навести справки.       — Я знаю, — перебивает, не давая Шарлотте докончить. Как же это раздражает. — Много накопали?       — Ничего. Полгода назад вас не существовало.       — Здесь — нет.       — Я слышу акцент.       Бровь изгибается сильнее. Розоватые губы вытягиваются в тонкую полоску. Силуэт делает такой же шаг вперёд, но не навстречу — это угроза, скрытая обещанием объединиться ради общей цели. Проработав в политике больше двадцати лет, Шарлотта умеет различать истинные намерения людей.       — Жаль. Французский — мой первый.       — Согласные грубоваты.       — Не доверяете немцам?       — Только вам, — Шарлотта выдерживает взгляд, но от него хочется закрыться, спрятаться, сбежать. Люди с таким взглядом, приходя к власти, становятся тиранами. — Ведь вы не говорите мне правду и препятствуете моей безопасности.       — Поверьте, здесь, в Нью-Пари, вам будет куда безопаснее.       — Неужели?       — Ага, — силуэт обходит её по кругу, останавливаясь на прежнем месте. — Али Кайя ведь тоже союзник Иво Мартена. И нынешнего Викария, кажется? В Турции вам не найти покоя.       — Откуда вы…       — Много слышу и умею слушать. В отличие от вас. Мадемуазель Сарду, — ещё один шаг вперёд, лишающий её полноценного вдоха. Парфюм, заползающий в нос, на вкус Шарлотты, слегка сладковат. — Вы не имеете права так позорно сбегать. Ваша дочь бы разочаровалась.       — Не смей говорить о моей дочери!       — А для чего ещё вы живёте? Ради полуголых вечеринок и празднеств жизни? Это всё давно ушло. Если вы сбежите сейчас, то навсегда потеряете шанс отомстить.       — Вы не умеете слушать, нет, я же говорю вам: он убьёт и меня, и вас!       Силуэт вдруг заливисто смеётся, обнажая ровный ряд белых зубов. Шарлотта чувствует себя глупой, и это раздражает.       — Хорошо, я скажу вам, какую цель преследую. Я хочу заставить его страдать. Как и вы, должно быть? Это понятная цель, логичная. Иные вас не касаются.       — Зачем вам тогда Рид?       — Незачем. Я её не знаю, но он, кажется, довольно близок с ней?       Шарлотта ядовито хмыкает.       — Этот псих считает её своей сестрой.       Силуэт вдруг дёргается — лицо искажается эмоцией, которую Шарлотта не понимает. Затем, словно сменившийся кадр, всё возвращается на свои места, и прежняя ласковая улыбка выползает наружу.       — Видите? Навредив ей, мы убили двух зайцев.       — Вы сказали мне прикончить её.       — И вы проебались, Шархлотт, — немецкий акцент, с которым её имя растягивается по слогам, абсолютно точно намеренный и вычурный. — Но это нестрашно. У нас есть много запасных планов и союзников. Свяжитесь с Монтепеном, пока он не проел мне плешь в мозгах. И возвращайтесь домой. Уже поздно. В темноте слишком много монстров.       Силуэт ставит точку в этом диалоге, но Шарлотта не удовлетворяется повернувшейся к ней спиной. Хватается за ручку чемодана, дёргая его к себе — резкий визг подшипников бьёт по ушам.       — Вы псионик? Ваши способности могут гарантировать мне безопасность?       Силуэт останавливается, оборачиваясь. Расстёгивает манжеты вельветовой куртки, обнажая чистые запястья, и поднимает руки на уровень груди, демонстрируя себя Шарлотте. Улыбка, растягивающаяся на губах следом, больше похожа на оскал, и этот оскал кажется Шарлотте смутно знакомым. Она прищуривается, задумываясь, может ли чистая кожа быть обманом — в нынешнем мире границы между чистыми и прочими отбросами, к сожалению, стираются.       — Тогда мы обречены.       Силуэт равнодушно пожимает плечами, щёлкая застёжками на запястьях. Разглаживает невидимые складки на предплечьях, и через секунду перед ней снова идеал пульсирующей жизнью молодости.       — Как вы там говорите: в делах и помыслах, с надеждой на искупление? Доброй ночи, мадемуазель Сарду.       Силуэт удаляется, смешиваясь с темнотой. Шарлотта остаётся одна и, зло пнув чемодан, набитый вещами, тащит его обратно к началу безлюдного перехода. Она никогда не верила в Единого.