Перестанем видеть небеса

И страшно, наверное, неспроста. Они все меньше проводят времени вместе. Не отдаляются совершенно, в их отношениях много тепла, уюта и света. Они дорожат друг другом. Только Чонгук, увы, любит додумывать. Точнее просто думать. Думать о Дон Уке очень часто (это все больше походит на зависимость). Хочется ему, чтобы Ук касался, обнимал чаще, дома был дольше, смотрел все с такой же нежностью во взгляде. И Ук правда так смотрит. Нежно-нежно. Словно он весь такой плюшевый, как ненастоящий. И Чонгук жмётся к нему, бежит всегда в его распростёртые объятия, и они тепло обнимаются. Дон Ук кружит его, как мальчишку, и в щеки нацеловывает сладко. Это подарок небес, а не парень. Может, и не мечта любого, но точно мечта Чонгука, причём во плоти. В такой горячей и такой любимой. Чонгук уже и не помнит, как жил до этого, где в его прошлом остались все те, кому он так не подходил. — Уки… — нежным взглядом ласкает своего парня, гладит его по щекам и улыбается. Только Чонгуку можно так его обнимать, так его целовать, и так дорожить им. — Уки… — и голову кладет на его плечо, и не знает, что в этом мире может быть лучше этого момента. Моментов с Уком у Чонгука много, все они позитивные, потому что Дон Ук — его солнышко. Ванильно и банально, но факт. Это самое лучшее определение для теплого человека. Только бы не обжечься никогда. Один из моментов, который Чонгук уверен — достоин картины, это когда Дон Ук стоит на кухне в трусах. И больше ничего на нем нет. Только мысли у Чонгука не пошлые. Вернее, и они есть совсем немного, но на заднем плане. Он смотрит на парня, опершегося спиной на кухонный гарнитур и пьющего не разбавленный молоком горячий кофе. Дон Ук его котенок, большой и пушистый. Добрый и нежный. Чонгук всегда повторяется в своих мыслях о нем, но ему плевать, если все это идет из души. Вот котят, их хочется нюхать, они маленькие и пахнут молочком. А Дон Ук пахнет вишневыми сигаретами, если подобраться чуть ближе, то ещё шампунем с мятой… но… ближе сейчас не хочется. Потому, что он кофе пьёт… терпкий, крепкий… и для Чонгука приятен этот запах. Он разбавляет атмосферу. Потому что все такое… уютное и его. Чонгука раз за разом волной уносят воспоминания. Будто бы он его потерял. Гук смахивает наваждение и снова любуется своим солнцем. Лучи из окна топят его в своем нежном свете, морщится немного, забавный, как ежик. Чонгук улыбается и мысленно разглаживает пальцами морщинки на его лице. Рано им еще появляться. — Помнишь, как мы тогда стояли вдвоем на балконе? — А? Иногда Чонгук так легко переключался с мысли на мысль, что его сложно уловить на одной. — Я думал, что счастливее нет момента. Ты и я, окутанные одеялом, сохраняющие тепло между нами, твой сигаретный дым почти над моей макушкой. Была такая прекрасная зима. — Холодно было, мыша. Вот мы и стояли в одеяле. Докуривает и ставит завтрак на стол. Кушать не хочется, жара на улице стоит, но Чонгук тянет минутку, подходя ближе и аккуратно сминая его губы. Поцелуй самым наивреднющим образом прекращают. Чонгук хмыкает и наливает себе тоже кофе: горячий и без сахара. — Да, ты болел тогда. Так часто и так сильно, что я очень переживал и боялся. Мне так нравилось обнимать тебя, греть, страшно даже касаться было. Но когда ты позволял мне заботиться, я ценил каждый момент. Гладит пальцами по щеке, так неосознанно тянет к нему руку, привычно. Тёплый. Родной совсем. Чонгуку кажется, что так было всегда, что Дон Ука ему кто-то по заказу вылепил. Он и улыбается лучше всех, так как нравится, так заражающе. И смотрит нежно и говорит приятно. «Не должно так быть. Не бывает, чтобы в человеке ничего не раздражало». «Ну не бывает и не бывает» — так бы ответил на такие высказывания Чонгук. У него бывает, а кто не верит, те пускай не верят. В своём счастье ни убеждать, ни разубеждать никого не хочется. Хочется обратно в постель лишь. В ней тепло ещё утреннее сохранено и любимая иллюзия Чонгука там же — можно не ходить на работу. Можно просто обниматься. Хоть весь день. Когда-то он предлагал Дон Уку поставить забор вокруг кровати, чтобы сонный Чонгук, наткнувшись на него, точно передумывал куда-то вставать, пока окончательно не проснётся. Но больше, чем какие-то там заборы Чонгук предпочитает его руки. И чтобы они обхватывали. Крепко, трепетно, любя. — Солнышко, я так рад, что сейчас у тебя все хорошо, у нас хорошо. Я счастлив поддерживать тебя в важных начинаниях. — Мне нравится работать. — Знаю, родной. Это ведь то, о чем ты мечтал, — Обнимает Дон Ука и, так и стоит, прижавшись. — Мне иногда тоже нравились места, где я успел поработать. Это приятно, когда будто паришь от того, что делаешь. «После потери близкого мне человека я очень, очень грустил. И только ты спасал меня, спасал меня после ее смерти. Уки, я правда не смирился, что она ушла…» — подумал Чонгук, но не добавил. Это кажется в такой момент не имеет смысла, но на самом деле, выстроить себя заново всегда непросто, непросто отыскивать радость в обыденных вещах. Чонгук не топится в нем, Чонгук просто его любит. Максимально комфортно, как получается. С душой. Он позитивный человек, иногда и просто погоде хорошей улыбается. Лучше чаще улыбаться, чем быть несколько лет в себе. Чонгук понял одно: нельзя закрываться, особенно от тех, кто тебе близок. Прижимается плотнее, взаимно обнятый его руками. Он как будто бы всё-всё понимает без слов. Родственная душа.