Отдых и восстановление

      Уезжали мы довольно поздним утром, я даже успела проверить, как там мои руны в кладовых и у Брауна, и в трактире. В замке, очевидно, всё было в порядке, раз уж Ланс за мной не посылал. Очевидно, обошлось без обледенелой моли и заиндевевших мышиных трупиков.       Словом, я вернулась в трактир с брусничным пирогом в руках и потребовала чаю, хотя бы кипрейного. Да-да, с мятой и чабрецом. Его я и попивала, когда вошли сира Катриона с Клементиной — мулов и экипаж вязовская сеньора вчера ещё отправила из замка в трактир. Я бы на её месте и ночевала здесь, но она, видимо, до сих пор чувствовала себя ответственной за свою гувернантку, пусть та и носила теперь на тонком пальчике откровенно ей великоватое и вообще смотревшееся слишком тяжёлым и грубым кольцо с печаткой. Трактирщик принёс чаю для Клементины и молока для сиры Катрионы, а пирогом пришлось делиться мне: обозов пока что не было, и ни пирогов, ни хотя бы лепёшек жена усача не затевала. Ладно, в одиночку мне всё равно было не справиться, а тащить липкий, легко крошащийся и с осыпающимися ягодами пирог с собой в Вязы… К тому же у меня там по соседству не пекарь, а кондитер живёт.        — Как прошла церемония? — без затей отламывая от пирога по кусочку, вежливо поинтересовалась я. Очень уж вид у Клементины был несчастный и больной.        — Отвратительно, — честно ответила за неё сира Катриона, тоже попросту взяв кусок рукой. — Сира Луиза вела себя хуже рыночной торговки. А уж затевать свару с невесткой в присутствии посторонних… Впрочем, сира Амелия не лучше: «Мой супруг хотя бы не изменяет мне с мужчинами!» — «А мой не выставляет меня на посмешище, сбегая от меня к мужчине, с которым даже не спит», — передразнила она, как я понимаю, баронских невесток.        — Сочувствую, — искренне сказала я Клементине. Она, кстати, одета была совсем не по-дорожному, а в то платье, которое срочно, чуть ли не сутками напролёт шила из миленького такого нежно-сиреневого атласа с вытканными по блестящему полю матовыми цветами. Не знаю, где она взяла деньги на весьма недешёвую тряпочку. В подарок, скорее всего, её получила. На Солнцеворот или что-нибудь в этом роде. Сира Катриона давала ей шкатулку с иголками-нитками, пуговицами, мотками тесьмы и прочим добром, и платье, мало того что атласное, было к тому же отделано узким кружевом. Сира Луиза за одно это платье, наверное, мечтала убить фаворитку супруга и его самого заодно. Она на мои-то серьги смотрела так, что хотелось снять их во избежание, а ведь я на её мужа не покушалась. Наоборот, имела наглость ему отказать.       Клементина в ответ на мои соболезнования только буркнула что-то в чашку. Смотреть что на меня, что на сиру Катриону она всё так же избегала.        — Возьмёте с собой Мадлену в Старицу? — спросила её сира Катриона, неловко помявшись. — Ей будет интересно посмотреть, как расписывать посуду.        — Посуду? — не поняла я.        — Сир Кристиан подарил сире Клементине краски и кисточки, — объяснила она. — Краски такие… специальные, чтобы обжигать. Они, оказывается, после этого меняют цвет, и надо сначала нарисовать полоски на такой плиточке… как-то они смешно зовутся… печенья?        — Бисквиты, — сумрачно поправила Клементина. — Фарфоровые плитки, на которые полосками наносятся краски сначала вдоль, потом поперёк, чтобы на пересечениях было видно, какие цвета получаются при смешивании.       Объясняя это, она даже ожила слегка. Во всяком случае тоже взяла кусок пирога, а то тянула пустой травяной чай мелкими глотками, вся в чёрной глухой тоске. Неужели сир Кристиан был настолько плох? Или не ему она мечтала подарить свой цветок? Так из сира Генриха, боюсь, любовник ещё хуже: у него-то не было наставника вроде Гилберта Меллера.        — Сир Кристиан определённо вырос в моих глазах, сделав такой подарок, — заметила я. — Выяснить, что действительно нравится девушке, и заказать это в Озёрном — это не прабабушкины серёжки ей сунуть. — Серьги, очевидно, тоже были бы грубоватые, массивные и с плохо огранёнными камнями. Не зря же сира Луиза так злобно смотрела на гномье серебряное кружево в моих ушах.        — Это не он, — нервно разрезая осьмушку пирога на совсем уж мелкие кусочки (этикетом она, в отличие от нас, не пренебрегала, и трактирщику пришлось принести ей нож и вилку), горько отозвалась Клементина. — Это сира Лаванда писала своей матери, что я люблю рисовать, а та как-то выяснила про уроки Питера Блюма и… не знаю, откуда она узнала, что я хотела бы расписывать посуду. Я отцу даже заикнуться об этом боялась: это же недостойно благородной сеньоры!       Я сдержанно фыркнула: откуда! Елена Ферр наверняка тратит на осведомителей из Ночной семьи больше, чем налогов выплачивает. А для Ночных, как мне кажется, тайн не существует в принципе. Во всяком случае увлечения какой-то глупенькой девочки для них точно тайной не будут.        — Но он же, наверное, советовался с кузиной по поводу подарка для вас, — возразила я, и сира Катриона благодарно посмотрела на меня. — С чего бы сире Лаванде заниматься такими вещами по своей инициативе? Не она вам колечко предлагала. А сир Кристиан не знал, какой подарок вам сделать, поэтому и просил помощи у сиры Лаванды. У мужчин с этим вообще неважно. Вон даже господин Меллер до сих пор спрашивает и супругу, и её помощницу, что им привезти. Сам, видимо, опасается купить что-нибудь не то.        — Да уж, — пробурчала сира Катриона. — Один ночник для Мадлены чего стоил. Ой, — внезапно оживилась она, — сира Клементина, а вы сможете из глины слепить какую-нибудь фигурку, чтобы свечку в руки или в лапки ей дать? У сира Георга в кабинете такой кот четверорукий свечи держит — так и кажется, что мечи там смотрелись бы лучше.        — У ракшаса-то? — хмыкнула я, вспомнив деревянную фигуру на камине. — Конечно, мечи. Какие там свечи!        — А они правда есть, коты эти? Вы их видели?        — Да, они в Астарте и в Суффире дворцы и дворцовые площади охраняют, — кивнула я. — В Астарте я не была, только читала о тамошней страже, а в Суффире видела своими глазами. Они такие рослые, на голову выше среднего мужчины. У самцов грива рыжая, а шерсть по телу золотистая; у самок гривы нет, но по хребту идёт полоса потемнее. Молодняк по этой полосе и различают, как я читала: гривы у ракшасов только году к десятому начинают расти. Их магией из настоящих, обычных львов создавали. Они до сих пор и живут, и служат прайдами: один-два самца и несколько самок — отряд вроде десятка обычной стражи.       Клементина, забыв свои печали, во все глаза смотрела на меня.        — А ещё кто там есть? — спросила она.        — Горгульи например, — сказала я первое, что в голову пришло. — Такие каменные крылатые твари. Сидят на крепостных стенах даже в маленьких пограничных фортах. Пока всё спокойно, статуи — и статуи, страшненькие только. А в случае нападения противника маги их активируют.        — Что делают?        — Пробуждают. Потом дают сожрать убитых врагов, возвращают на стены и опять… усыпляют, скажем так.        — Значит, — сказала она таким странным тоном, что я насторожилась, — магам мало тех животных, что созданы Девятью, и они сами пытаются стать равными богам? Создают тварей, которых до них не существовало?       О-о, нет! Я и подзабыть успела, какая она примерная прихожанка. Слушала-слушала сказку, а потом бац! Как маги смеют создавать что-то своё? Интересно, а по поводу новых пород скота и новых сортов овощей что она думает? Девятеро тоже такого не создавали!        — Лига Серебряных городов поклоняется Неизъяснимому, — сказала я, про себя понимая, что зря время трачу. — Никто не знает, как он выглядит, никто не пытается изобразить его. Он создал магов, чтобы они правили от Его имени, и Он никогда не запрещал им творить что-то своё. Что-то, что необходимо им для защиты от врагов, например. Я не верую в Него, — перебила я Клементину, уже гневно открывшую было рот. — Я вам излагаю основы веры Серебряной Лиги.        — Как можно верить в то, чего нет? — возмутилась она.       Я пожала плечами.        — Поезжайте хотя бы в Чайкины Скалы и поспорьте об этом с тамошними священниками. Или можете Беркута с Каракалом упрекнуть в следовании еретическому учению.       Она поёжилась и замолчала. Ну да, гневно набрасываться на молодых здоровых мужчин с повадками и глазами сытых хищников — это вам не увечную ведьму в макушку клевать. То есть, мне-то сира Клементина даже сразу после перевала была бы на ползуба, но я слишком хорошо знаю, сколько вони поднялось бы, вздумай я проучить её. Наёмники же с востока плевать хотели на наших жрецов, и той же молоденькой дурочке ясно было, что с ними лучше не связываться.       Заднее сиденье на этот раз заняла Клементина. Она практически улеглась на него, насовав подушек и под спину, и под локоток, и под задницу. То ли сир Кристиан был слишком тороплив и груб, то ли обладал впечатляющими достоинствами, слишком крупными для девственницы… то ли сира Клементина решила страдать напоказ, потому что на деревянном табурете в трактирном зале она сидела вроде бы спокойно, не кривясь и не ёрзая, а вот на мягком кожаном сиденье с высокой спинкой затеяла вдруг изображать мученицу.       Ладно, её проблемы. Я села рядом с сирой Катрионой, оставив свою корзинку на свободном среднем сиденье. Бумагу в масляных пятнах и сладких крошках я отдала усатому трактирщику на растопку (ну, или заворачивать пироги, как уж сам надумает); не до конца просохшее после стирки полотенце висело расправленным на ручке, чтобы сушилось в дороге; а в корзине лежала целая штука набивной бязи — на занавески и на покрывало для кровати, чтобы новое одеяло выглядело новым как можно дольше. Кого бы нанять сшить и то, и другое? Спрошу Марту, решила я. Эта сорока всегда всё видит, всё знает и увиденным-услышанным щедро делится с окружающими. При этом девица отнюдь не глупа. Кошмар, в общем, а не служанка, потому что наблюдательность и умение делать верные выводы из наблюдаемого — не те качества, которые люди обычно хотят видеть у прислуги.       Сира Катриона пустила мулов неторопливой рысью, и опять потянулись вдоль дороги пустые уже поля и облетающие перелески. Погода направилась всерьёз, даже солнце пригревало. Тут и там вместе с золотыми и багряными листьями ветер нёс нам наперерез серебряные паутинки, обещая сухое тепло ещё хотя бы на неделю. Один паучок то ли не справился со своей летучей ниточкой, то ли решил передохнуть — сел мне на рукав. Я подставила ему палец, паучок залез на него, я подняла руку повыше, и мы с сирой Катрионой какое-то время смотрели, как маленький путешественник суетится, выпуская новую паутинку. Как только серебристая петля достигла нужного размера, паучок покинул мой палец, ветер подхватил его и унёс куда-то к пёстрому перелеску и дальше, в осеннее прозрачное небо. Сира Катриона вздохнула. Позавидовала, что даже паучок повидает мир, а она так и будет всю жизнь сидеть в своих Вязах, выезжая только на ярмарку?        — В небе пусто и холодно, сира, — утешила я. — Ничего хорошего. А падать с высоты очень страшно, это не с лошади свалиться.       Она слабо улыбнулась.        — Неужели вам и летать доводилось? На грифоне?        — Нет, — я посмеялась. — Я не самоубийца. Я просто бывала высоко в горах. Очень холодно, тяжело дышать, а виды, конечно, красивые, но совершенно не предполагающие человеческого присутствия. Расспросите Беркута или Каракала, если хотите послушать про жизнь в горах. Может быть, они расскажут что-то хорошее, а мне не понравилось.        — А где бы вы хотели жить? Я имею в виду, — пояснила она, — не всерьёз, а так, помечтать.             В каменной башне в чащобе лесной,             Где свежесть морозная всюду,             Там книги и звёзды, и тишь да покой,             Вот где я счастлива буду.*       Без распевки, да ещё после сладкого пирога, получилось, ясное дело, отвратно — сипло и фальшиво. Но сира Катриона заинтересовалась, что за песня.        — А, — сказала я с натянутым смешком, — это я переделывала песенку о переборчивой девице, которой ни один жених не нравился. Первый и последний куплет сочинила сама, но их вообще-то много, последних этих. Все поют на свой вкус: у кого братья, которым надоели эти взбрыки, отдают девицу в послушницы, у кого она сбега́ет из дому с разбойниками.        — Споёте?       Я выразительно откашлялась.        — Не сейчас, ладно? И пыльно, и сладкого я наелась. Праздник Равноденствия же скоро. Там и спою. Тем более, что мне придётся перевести с долгомысского диалекта на здешний, а это на ходу не так просто сделать.       Она покрутила головой, но не осуждающе, а наоборот, почти в восхищении.        — Сколько же языков вы знаете?!        — Языков, — с занудной дотошностью уточнила я, — именно языков — три: Старшую речь, империк и официальное наречие Серебряной Лиги. А диалекты — они диалекты и есть. Частности различаются, но основа-то общая. Можно сказать «ребёнок», а можно «дитя». Можно кислое топлёное молоко назвать варенцом, а можно — ряженкой. Но почему на юге свёклу зовут бураком, понятно, да? — Сира Катриона кивнула: из-за цвета, ясное дело. А я закончила внезапную лекцию по языкам и диалектам: — Зная корни, о смысле слов догадаться несложно. И вообще, двое разумных существ всегда смогут понять друг друга. Если захотят, разумеется.        — Хотят только нечасто, — вздохнула она.        — Вот уж точно.       Мы помолчали, но без всякого напряжения и неловкости. С сирой Катрионой вообще легко было молчать. Экипаж покачивался на пружинных рессорах, я глянула назад, не сползла ли моя корзинка с сиденья. Нет, та послушно стояла где поставили, только почти сухое уже полотенце временами лениво вспархивало на лёгком ветерке, пытаясь улететь с плетёной ручки. Зато Клементина, оказывается, заснула. Не давал, видимо, бедной девушке поспать злой и неумеренно страстный сир Кристиан.       Или просто сам сразу уснул, а она долго лежала в темноте чужой спальни, не в силах поверить, что прежняя жизнь кончилась. Впрочем, что, собственно, для неё так уж изменится? Ну, будет баронов младший заезжать раз-другой в месяц — когда успеет с нею переспать, когда на бегу чмокнет в шейку или в носик. Колечко с волчьей мордой на пальце, звание фаворитки, небольшой лен в приданое в перспективе, а уже сейчас право распоряжаться её жизнью — у сира Кристиана, а не у её отца… Для девицы, ни дня не жившей самостоятельно, не худшая судьба. Даже если её покровитель умудрился ничему у Меллера не научиться, намеренно боль причинять он точно не станет, а раз-другой в месяц можно и потерпеть полчаса его возни и пыхтения в ухо.       То есть я-то бы не стала терпеть, ясное дело, но я — это же я. Ведьма ледяная, которой ничьё покровительство на хрен не сдалось. А как без отца, брата или патрона выживала бы Клементина, одни отродья Бездны знают. Может, и правда расписывала бы недорогие сервизы. Очень быстро уяснив, что никакого творчества это не предполагает, а требуется от неё исключительно переносить на посуду готовые образцы, не ею придуманные. И в которых наверняка категорически запрещается изменять хоть чёрточку. Да и платят за это вряд ли много. Не больше, чем швее или кружевнице — только-только свести концы с концами.        — Когда у сиры Клементины закончится контракт, вам придётся искать другую гувернантку? — спросила я. — Мадлене же будет лет… десять, да?        — Сира Мелисса предлагала мне оставлять её на зиму в Озёрном, — вздохнула сира Катриона. — Чтобы зимой училась в городе, а на лето возвращалась сюда. Как сама сира Мелисса до брака или как сира Лаванда сейчас. Я… не очень хочу, если честно. Мадлена — сеньора Огрова Пальца, зачем ей привыкать к городской жизни? Чтобы потом оставить здесь управляющего, который будет ей деньги в Озёрный высылать? Лучше и правда поискать другую гувернантку. А может, сира Клементина сама попросит о новом контракте. Свой лен и безземельный супруг… ну, не знаю. У какого безземельного супруга будет трижды в день настоящий «Горный куст» на столе? И книги в кабинете?        — И отрезы атласа к Солнцевороту?        — Почему к Солнцевороту? — не поняла она. — Атлас я ей дала, чтобы платье к церемонии сшить.        — Позлить сиру Луизу? — хмыкнула я.        — Не только, — усмехнулась сира Катриона. — Меня без конца подтыкают моим консортом-простолюдином. Ну так пусть позлятся, глядя, как у меня даже гувернантка одевается, не то что племянница и помощница. А сире Клементине куда уж так торопиться с замужеством? Ей и двадцати ещё нет, а на ней владение не висит, как на мне осталось, когда ни отца, ни брата, ни мужа. И даже маршала у барона не попросишь, потому что какой может быть маршал в крепости незамужней сеньоры? — Она помолчала и проговорила вдруг вроде бы без всякой связи с уже сказанным: — Гилберт на днях хочет съездить в Огров Палец. Не хотите прокатиться? Там места очень красивые, хоть вы и не любите горы. Золотинку вон возьмёте, посмотрите, как ваша спина выдержит поездку верхом.       Я посмотрела в высокое чистое небо, повела плечами, разминая их и спину. Собственно, почему бы нет? Я в Волчьей Пуще только и видела что дорогу из замка в Вязы и обратно. До Огрова Пальца по просеке, как я слышала, полтора-два часа пути, если ехать налегке, а не везти тяжёлый груз. Сидя верхом на скотинке с дивно ровной, удобной рысью, часа полтора я вполне должна выдержать.        — С удовольствием, — сказала я. — Будем ловить последние тёплые деньки. А то потом как начнётся осень настоящая, не золотая, даже за вафлями в Ведьмину Плотину не захочется ходить, не то что кататься верхом.       Сира Катриона недоверчиво похмыкала: чтобы мне — да было неохота сбегать за сладким? Но сказала совсем не то, чего я ждала:        — Про песенку к празднику не забудьте, ладно? Вон как моим девушкам игра ваша полюбилась. Чего уже только в приданое себе ни насочиняли. Глядишь, и песенка про переборчивую девицу приживётся.