Отдых и восстановление

            Я нравом легка и лицом неплоха,             Ларила, ларила, лила.             Ах, где бы ещё мне найти жениха,             Которого б я полюбила.       Аларика прилежно скрипела пером, записывая настоящий первый куплет. Я рассеянно наигрывала мелодию этой песенки, медленно и преувеличенно чётко повторяя строчки. Ну, если Аларика будет продолжать писать в том же темпе, нам этого диктанта хватит на весь вечер.       Вообще, настроение у меня было так себе. Хотелось завалиться в постель в обнимку с котом и то ли поплакать немножко, — так, ни о чём, — то ли почитать что-нибудь чистое и светлое: о настоящей дружбе, о готовности быть рядом, о поддержке и заботе… О том, словом, чего мне всю жизнь катастрофически не хватало. Ещё очень хотелось пойти к Людо и пожаловаться ему на за… задравших меня любителей устраивать чужую судьбу по собственному усмотрению. Но у Людо нынче ночевал его милость наследник баронства, а чтобы завалиться в свою постель, до неё сначала следовало дойти — сперва до ворот новой крепости, а потом ещё через половину двора и по лестнице на третий этаж.       И вообще, меня пока что никто не отпускал: сира Катриона вышивала цветным шёлком что-то большое и помпезное, и ей требовалось для этого музыкальное сопровождение. Как это она позволила Аларике записывать песенку вместо того, чтобы шить для мужа и сына рубашки? Ладно, ладно, песенка «Я его не любила» ей самой понравилась. Она даже потребовала, чтобы Аларика записала именно тот последний куплет, в котором девица сбегает из дому — только не с разбойником, а с наёмником, которого она наконец-таки полюбила. А «Острижена ныне моя голова, ларила, ларила, лила…» не понравилось никому, даже примерной прихожанке сире Клементине. Впрочем, Клементина окончательно произвела меня в злобные ведьмы и поглядывала уже откровенно неприязненно. До этого, оказывается, она ко мне относилась вполне терпимо. Ещё и над этим поплакать, что ли?       Я сдержанно фыркнула и взялась заново настраивать мандолину. Ещё бы подпустить в мелодию тягучих восточных ноток, но чего не умею, того не умею. Всегда восхищалась чужим умением изменить мотив, стилизуя его под что-то другое, но при этом оставляя узнаваемым. У Меллера, наверное, получилось бы, только ему не до песенок. Он, собственно, отдыхал единственный вечер — на празднике Равноденствия, а теперь опять то подводил итоги лета, то подолгу говорил о чём-то с Дромаром и Эмметом. Но сначала обязательно сам укладывал детей спать, никакие дела не могли заставить его изменить этому ритуалу. Что бы об этом ни думали и как бы ни демонстрировали своё отношение к его «женскому» поведению подрядчик и маршал.        — Уф-ф, — сказала Аларика, несколько раз сжав-разжав пальцы, — всё… Сира Вероника, как вы по полдня пишете и пишете? У меня просто руку сводит. А письма сиру Клавдию — это вообще сплошное наказание, я их по нескольку дней пишу.        — Я вам ужасную вещь скажу, сира Аларика: в академии нам приходилось записывать за преподавателями, которым было совершенно наплевать, успеваем мы за ними или нет.       Ужаснулась, представив себе такой кошмар, кажется, даже Клементина, вообще-то умеющая писать довольно быстро и при этом красиво. Аккуратно так, ровненько и, главное, очень грамотно. Полагаю, Меллер именно этим руководствовался, приглашая её гувернанткой для племянницы.        — Вот Мадлена ещё немного подрастёт, — вздохнула сира Катриона, — и пусть ведёт всю переписку. У неё уже сейчас получается лучше, чем у меня.       Мы болтали ещё о какой-то ерунде, но мне чудилось напряжение, разлившееся по гостиной, как чернила по столу. Кажется, напугала я и нанимательницу, и её помощницу своей подлой и жестокой расправой над почтенной пожилой женщиной, которая всего-навсего пропела мне глупую песенку да публично назвала дурой. Однако мне совершенно не хотелось уверять сиру Катриону, что как бы я ни злилась на неё временами, контракт не позволит мне хотя бы в малости ей навредить: и только воздух попусту сотрясать своими заверениями, и… ну да, гнусненькая это мыслишка, ясное дело, но может быть, сире Катрионе полезно меня немножко побояться? А то прямо не верится, что её семью шаманское проклятие чуть не извело начисто. Во всяком случае никаких выводов вязовская сеньора из истории с проклятием для себя не сделала. Включая самый очевидный: не злите, мать вашу, колдунов! Плохо будет.       В общем, я кое-как дождалась разрешения сиры Катрионы идти спать и охотно приняла предложение мастера Дромара проводить меня до казармы (сир Эммет решил в кои-то веки почтить спальню супруги своим присутствием).       Тучи, которые весь день толклись над Вязами и окрестностями, разродились наконец настоящим осенним дождём — мелким, въедливым и очень холодным. Мой уже очень не новый плащ из «рыбьей кожи» кое-где начал протекать, и я с досадой подумала, что предстоят мне новые траты, а проценты на долг капают да капают. Попросить Меллера, что ли, к Белой Дороге выдать мне уже отработанную часть вознаграждения? Ему всё равно, а я выгадаю хоть десяток-другой марок.        — Вы очень убедительно продемонстрировали, насколько вас раздражает вмешательство в ваши дела, молодая госпожа, — заговорил вдруг Дромар, — но позволено ли мне будет задать вам личный вопрос?       Я вздохнула, но с откровенной неохотой ответила-таки, что да, дозволено.        — Насколько обоснованы слухи о вашем возможном бракосочетании с господином Отто?        — Ключевое слово — «возможное», мастер Дромар. — Я прикинула, о чём стоит говорить, а о чём нет, и решила не оставлять недомолвок, от которых проблем может быть больше, чем спокойствия. — Я совершенно не стремлюсь к семейной жизни, но детей иметь мне всё-таки хочется, а Отто предлагает мне возможность завести ребёнка сейчас, пока я ещё молода, а не через десять лет.        — Разумно, — одобрил он. — Могу только поддержать вас в этом желании. Хотя ваш брак, разумеется, создаст мне определённые сложности.        — Сложности? — не поняла я.       Он помолчал, а в шелестящей дождём и мерцающей от Ведьминого огня полутьме я не могла разглядеть, что там за гримасы прячутся под роскошной гномской бородой.        — Наш Дом издавна ведёт дела с дриадами, — проговорил Дромар наконец. — Ради строевого леса, мяса и мехов наши предки когда-то отступили от закона, которого придерживается большинство других Домов: женщины не могут быть ни торговыми партнёрами, ни союзниками в войне. Впрочем, Ильфердин и Халнат тоже в своё время пошли против традиций, принимая вклады от женщин и выдавая деньги женщинам, а не их отцам, братьям или мужьям. На нас однако даже они косятся как на отступников. Но мы ведём дела с дриадами вынужденно, как вы сами конечно понимаете, просто потому, что у них нет мужчин. И я рискнул заключить с вами, человеческой женщиной, несколько сделок (пусть и не оформленных официально) опять-таки потому, что ни отца, ни мужа, ни брата здесь у вас нет. Но, — он воздел короткий палец, — как только муж у вас появится, молодая госпожа, я вынужден буду любые сделки заключать именно с ним. Даже прекрасно зная, что всю работу выполните вы. Это определённо не понравится вам и доставит лишние хлопоты мне. Простите за откровенность.        — Да не за что, — озадаченно отозвалась я. — А понятия «консорт» у гномов, как я понимаю, не существует в принципе?        — Именно так, госпожа.       Какое-то время мы молча шли к уже навешенным, но пока распахнутым настежь воротам новой крепости. В правой привратной башне горели огоньки в окнах: кое-кто из гномов на время строительства обосновался там. А у Дромара имелся теперь настоящий кабинет в левой. Не знаю, для кого там было приготовлено помещение, обставленное как штаб — с длиннющим столом посреди комнаты, с большой и подробной картой баронства на стене. Для маршала и его помощников, поскольку в казарме им выделили только спальни? Я ждала, что возле левой башни мы с Дромаром и расстанемся, но он не бросил бедную беззащитную девушку одну в пустом дворе, среди темноты и дождя.        — Не ожидала, что моя личная жизнь так важна даже для гномов, — проговорила я с нервным смешком.        — По-настоящему она только для меня и важна, — возразил Дромар, и я не нашлась, что ответить на такое заявление. — Но вы, кажется, думаете, будто в Волчьей Пуще обсуждают исключительно вас, молодая госпожа?        — Да нет, разумеется, — фыркнула я. — Всем достаётся, не только приезжим. Просто приезжие интереснее, чем свои, с пелёнок знакомые.        — Именно так, — кивнул он. — Ту же госпожу Винтерхорст весьма активно осуждали за связь с мужчиной, который ей в сыновья годится. Но она совершенно точно остаётся в имении своего товарища по гильдии, раз уж вложила деньги в строительство этого имения, а вот с вами никакой определённости нет. То ли уедете, то ли останетесь, то ли согласитесь на брак с местным магом, то ли откажете ему… Вы прямо-таки с завидной регулярностью подкидываете уголь в свой горн, не давая остыть интересу к вам. К тому же для Волчьей Пущи вы намного полезнее всех остальных магов.        — Кроме целителей, — уточнила я.        — Целителей? — удивлённо переспросил он, и я подумала, что гном, как и большинство людей, не рассматривает целителей в качестве магов — и совершенно напрасно. Все мажеские пороки, как и наши же достоинства, у целителей имеются в обычных для нашей братии количествах и пропорциях. — Д-да… наверное. Я, в общем, имел в виду боевых магов. Всё же убить врага может любой крестьянин, достаточно ловко управляющийся с топором или косой. Но вот ваших умений, — он указал на плывущий над нами шар Ведьминого огня, — нет больше ни у кого. Или по крайней мере никто не владеет ими в той же степени. Неудивительно, что наши с сиром Генрихом намерения в отношении вас так расходятся. То есть мы оба весьма заинтересованы в том, чтобы вы никуда не уезжали. Но наследник баронства, желая удержать вас понадёжнее, готов навязать вам брак с кем угодно. Мне же от перемены вашего статуса никакой выгоды, одни лишние проблемы.        — И ни вы, ни наследник баронства совершенно не думаете о том, что у меня имеются собственные интересы и планы, — холодновато заметила я. — Радует только то, что и вы, и сир Генрих совершенно правильно поняли, для чего я затеяла этот дурацкий поединок. Отнюдь не для того, чтобы посчитаться с сестрой по гильдии, обозвавшей меня дурой. Сиськи Хартемгарбес! Да меня напарники ещё и не так называли, как и я их. Я просто хочу, чтобы до всех доброхотов дошло наконец: это моя жизнь, и решать, где жить, с кем и как, буду я. Только я.       Он, чуть помедлив, склонил голову, признавая… не правоту мою, конечно, а скорее право решать. Право сильного, чтоб его. Ну вот почему, почему никто не желает понимать по-хорошему? Почему нужно заставить такую же боевичку разодрать себе ногтями руки в кровь, чтобы до всех остальных дошло: я не просто милая вежливая девушка, безупречно выписывающая морозные и световые рунные цепочки. Я, мантикора меня закусай, боевой маг. Да не простоватая, прямодушная стихийница, а наполовину малефик, и ссориться со мною очень, очень вредно для здоровья.       Зато после поединка даже Отто ко мне так и не подошёл — мялся в сторонке, поглядывая на меня с таким видом, будто я его крупно обманула. Бран тоже глазками хлопал недоверчиво, словно никак не мог сложить в одну личность ту смешливую девицу, с которой в одной компании засиживался за полночь в баронской библиотеке, и вот эту стерву, готовую вызвать на поединок любого, кто ей слово лишнее скажет. Разве что Феликс усмехался этак понимающе, но мужику-то уже за пятьдесят и он много всякого в жизни повидал. Наверняка и ему в своё время пришлось продемонстрировать кое-что из целительских умений, чтобы барон и его братья поняли: Каттен не лекарь — он маг. Впрочем, не он один. Людо, если и впечатлился, то виду не подал, а подошёл к нам обеим с коробкой тянучек. Ну и Беркут смотрел с нескрываемым одобрением. К которому примешивалось такое же откровенное сожаление, и я догадывалась, о чём он жалел: о том, что при всех моих талантах, упорстве и умении соображать, сил магических у меня слишком мало для того, чтобы заинтересовать члена Старой семьи.       Мы дошли до высокой, в добрую сажень высотой, лестницы, мокро блестевшей в свете моего магического огня — навес над крыльцом раскинулся основательный, но ветер нёс капли дождя наискосок, забрасывая их под крышу.        — Доброй ночи, сира Вероника, — сказал Дромар.        — И вам, — я сделала книксен. — Благодарю, что проводили.        — Не стоит благодарности, молодая госпожа.       Мы распрощались, и я поднялась на… хм… первый этаж. Впрочем, фундамент здания был вписан в склон так, что один его торец возвышался над землёй на ту самую сажень, а противоположный, в котором располагалась кухня, выходил на задний дворик уже без всяких ступенек вверх ли, вниз ли. Очевидно, чтобы без проблем хоть мешки и ящики таскать в кладовую, хоть помои и объедки выносить. Для егерей и рекрутов, кстати, теперь готовили отдельно, разгрузив скандальную тётку Тильду, которой отныне предстояло кормить только семью сеньоры и прислугу. И если кто-то думает, что её это обрадовало, то он крупно ошибается: она себя почувствовала чуть ли не оскорблённой. Хорошо ещё, что бегать в горку и обратно почти четверть лиги, причём именно в то время, когда надо готовить, она никак не успевала. А то мне говорили, что она приходила как-то вечерком посмотреть, чего там «гнумы» понаделали на новой кухне, и ясное дело, жестоко их работу раскритиковала. Не будь она так занята, егерским стряпухам наверняка пришлось бы выслушать немало интересного о своих умениях.       А ещё, кроме отопления и обустройства кухни, гномы позаботились об освещении: в холле и на лестнице горели их висячие лампы. Я не люблю запах горного масла (а кто его любит?), но приходится признать, что света от них гораздо больше, чем от факелов, копоти заметно меньше, а потёков смолы нет вообще. Внутренняя лестница, кстати, была такой же светлой и ровной, как и наружная, ведущая на крыльцо, так что рекрутам предстояло мести их, мести и мести — в ярком свете гномских ламп слишком бросался в глаза даже мелкий сор на ступенях.       Я откинула капюшон и прошла через холл, на ходу кивнув привратнику — хмурому дядьке с шрамом через пол-лица. Тот оторвался на минутку от починки чего-то кожаного и изобразил попытку привстать, но поскольку настоящим начальством я не была, дядька решил, что с меня хватит и этого. Я не возражала. Мне хотелось взобраться наконец на третий этаж, войти к себе, раздеться, высушить обувь и плащ и залезть уже под одеяло. Слишком день был длинный и богатый на эмоции. А я ещё и двое суток перед ним нервничала, прекрасно сознавая разницу в силе между мною и Ренатой. Я вполне могла и проиграть, и тогда все эти мои «Не лезьте не в своё дело!» выглядели бы истерическими воплями то ли просто неудачницы, то ли не в меру нахальной соплячки, заслуженно получившей трёпку. Это же по деревенским меркам я перестарок. А как маг, девица двадцати шести лет от роду — это даже не смешно.       Лишь бы никто не припёрся с задушевными разговорами, подумала я, подходя к своей двери. Каттен отправился обратно в Волчью Пущу почти сразу после поединка, но Бран зачем-то задержался, а Отто вообще ушёл с Ренатой — посоветоваться ли о чём-то, книгу ли попросить, не знаю. Мы с ним ни словом не обменялись после моей блистательной победы, так что он вполне мог заявиться для разговора именно сейчас, а у меня не было ни настроения, ни сил объясняться с несостоявшимся женихом.       В общем, я осторожно, словно кабинет маршала собиралась обнести, потянула на себя дверь собственной комнаты и выдохнула с облегчением: никого. Можно было ложиться спать. Главное, не забыть запереть дверь, а то как бы Отто не залил свою обиду бренди и не явился объяснять мне, как я его разочаровала.