Отдых и восстановление

       — Хотите съездить к его родным?       Я подняла голову от письма и непонимающе уставилась на Меллера. Я-то его, кстати, узнала без труда, — мои глаза привыкли к сумеркам, заполнившим комнату, когда солнце ушло за крепостную стену, — а вот он первым делом подошёл к столу и коснулся колбы с водой, стоявшей в бронзовой «вазе» вместо шара, которым я расплатилась с Гуго за работу. Ни слова вслух мой наниматель не произнёс, однако лампа послушно загорелась. Да уж, когда сира Катриона примется обвинять консорта в том, что это его сиренская кровь пробудила магию в доселе чистых и добронравных владетелях Вязов, она будет совершенно права.        — Вы с напарником провели кровный ритуал, — объяснил он. — Его родители и вам теперь не чужие люди… то есть, орки.        — А, — равнодушно отозвалась я, убирая проклятое письмо обратно в конверт и борясь с желанием прямо так, в руке, спалить его магией, — вот вы о чём. Нет, я их знаю только со слов Шака. Да и соваться к оркам в горы не рискну. Особенно потому, что кровным ритуалом признала себя родной сестрой Шак Кар'руката, а стало быть, вошла в его семью. Спасибо, мне хватило родного отца. Давать право распоряжаться мною приёмному я не собираюсь.        — Как может обычный орк, пусть даже вождь, указывать что-то шаманке? — возразил Меллер. Он развернул мой чудесный новый стул боком к столу, лицом к кровати, на которой я сидела, и без приглашения уселся на него.        — Зато просьбу оставить его жёнам внука охотно поддержит верховный шаман клана, — вяло ответила я. — А я даже семье Почтенных не хочу отдавать своих детей, не то что оркам. То есть, ничего не имею против орков, но пока я жива, мои дети не будут голодать, мёрзнуть и спать в плохо выделанных шкурах, кишащих блохами.       Меллер одобрительно кивнул. Ну да, дети — это хитрый толстый крыс понимал очень хорошо.        — Ваш напарник успел жениться? — спросил он вдруг.       Я покачала головой.        — Если верить слухам, которые дошли до отделения гильдии в Горючем Камне, Шак вернулся домой, раздал подарки, объявил, что намерен взять сразу двух или трёх сестёр в жёны, а пока решил поохотиться. С охоты этой он не вернулся. Тела не нашли, зато нашли заваленную камнями тропу: то ли обвал, то ли оползень… Надеюсь, он умер сразу. Лежать с раздробленными костями под грудой булыжников, медленно задыхаясь…       Я бы, наверное, зябко повела плечами, но беда была в том, что я не чувствовала ничего. Вообще. Только бесконечную пустоту внутри. Клочья душистой пены на завидной ширины плечах, миска медовых пряников на коленях, мои конспекты в Шаковом заплечном мешке — не будет больше всего этого. Ненадолго же я его у Бледной Госпожи выкупила. Видимо, суждено ему было погибнуть не под лавиной, так под обвалом, а срезанных лоскутов моей обмороженной кожи лишь на год или около того и хватило. Если правда, конечно, будто за чью-то жизнь можно заплатить Мораг своей или чужой плотью и кровью. Не знаю. Никогда всерьёз не интересовалась некромантией, только курс вводных лекций прослушала.        — Благодаря вам он прожил лишний год, — сказал Меллер, словно мысли мои подслушал. — Успел вернуться домой, повидаться с родными… Только не вините себя, что вас не было рядом на этот раз. Год жизни — и без того королевский подарок.        — Заморозить камни, летящие со склона, мне точно было бы не под силу, — безразлично согласилась я. — Простите, господин Меллер, мне нужно переодеться к ужину.       Он посмотрел на мои стёганые штаны, в которых я, как пришла, так и села на кровать, хотя в комнате было вовсе не холодно.        — Я вас подожду в холле, — сказал он.       Я через силу усмехнулась.        — Не беспокойтесь, я не наделаю никаких глупостей. Я даже от еды отказываться не стану. Шак — не первая моя потеря, знаете ли. Я ведь наёмница, а до вступления в гильдию служила на границе.        — Знаю, — кивнул Меллер. — Но и одной оставаться вам точно не стоит.       Он не один так считал, и я даже не пыталась отпроситься после ужина. Под невыносимо понимающими взглядами сиры Катрионы и просто жалостливыми — Аларики я всё так же читала вслух занятым шитьём дамам очередной переводной имперский роман, «чтобы не оставаться одной». Меня и спать уложить хотя бы на эту ночь пытались в крепости, но Меллер слишком привычен был к тому, что свободное время его работников — это их личное свободное время; а сире Катрионе я напомнила (каюсь, довольно резко), что я не её вассал и решать, где мне спать и что есть, буду сама. Вот, кстати, ещё одна причина, которую мы с её консортом не записали на листке «Плохо». Нет, сира Катриона — прекрасная женщина, но она упорно рвётся наносить добро и причинять пользу всем, кто не успел сбежать, а меня это бесконечно раздражает. Я ведь наёмница, а не приживалка, чтобы диктовать мне какие-то условия сверх моего контракта. Это маршала и его жену она содержит в обмен на их службу. Мне же просто платят за работу, причём платит даже не сама владетельница Вязов, а её консорт. А это очень важная деталь контракта — кто именно заключил его с нашей гильдией.       Словом, я ушла, только что не разругавшись с сирой Катрионой, но побыть одной мне так и не дали.        — Я думала, у тебя слишком много работы, — заметила я, когда Людо, коротко поздоровавшись, взял меня под руку. Встретились мы на лестнице: не знаю, кто ему сообщил о письме, но Росс шёл за мной, тоже видимо боясь оставлять меня наедине с моими воспоминаниями и переживаниями. Хотя ему точно во все ворота пришлось прорываться с боем. Вернее, с громким стуком (и скорее всего, стучал он не кулаком, а чем-нибудь потяжелее) и не менее громкой руганью, потому что их и летом-то после заката очень неохотно открывают, а уж зимой…        — Работа не кончается никогда, — отмахнулся он. — К тебе или ко мне? Честно говоря, одолевать снова трое ворот не хочется.        — И казармы гораздо ближе Ведьминой Плотины, — кивнула я. На сиру Катриону я всё ещё злилась, но Людо уж точно не был виноват в том, что в нанимательницы мне досталась настолько навязчивая особа.       Метель унялась, погода стояла ясная, новолуние отдало иссиня-чёрное небо на откуп звёздам, и я запрокинула голову к ним.        — В степи верят, что звёзды — это глаза умерших, просто в такой дали две точки сливаются в одну, — проговорила я, придерживаясь за надёжный Россов локоть. — Они следят за потомками, и если те ведут себя недостойно, покойные от стыда бросаются с небес на землю, и тогда мы видим падающие звёзды.        — Если бы это было так, — возразил Людо, — в небе очень быстро не стало бы свободного места. Всё-таки звёзды падают не так часто, как загорались бы с каждой новой смертью. — Он искоса глянул на меня, но меня слово «смерть» не задело, и он прибавил: — Даже если на небо попадают только достойные.        — А ты представь, сколько народу за всю свою жизнь видит какой-нибудь орк-кочевник, — хмыкнула я. — Ты, пройдя в праздничный день по центральным улицам Озёрного, наверняка встречал больше. Но попробуй это объяснить кочевнику, для которого есть его клан, есть три-четыре соседних, есть глупые и слабые короткозубые в большом каменном доме и нескольких поменьше — и всё. Мир кончается за горами на западе и большой рекой на юге. А те, кто приходит оттуда, уж точно никогда не попадут на небо. Оно только для орков, для лучших из них.        — Но звучит красиво, конечно, — задумчиво отозвался Людо. — И должно хоть немного утешать оставшихся: наши близкие смотрят на нас с небес…       Мы замолчали, только снег злобно взвизгивал под нашими ногами. К ночи стало совсем холодно, и я поплотнее запахнула плащ, накинутый поверх платья — одеваться всерьёз я ленилась: долго ли бодрым шагом пройтись от казарм до старой крепости (да, она уже звалась «старой», хотя новая ещё и закончена не была). Я, собственно, для таких переходов вместо сапог надевала суконные ботики, какие сира Катриона с Аларикой носили в крепости в качестве комнатных туфель. Там вообще было… нежарко, особенно по сравнению с казармой. Суконные боты, суконные платья, а поверх тёплых платьев ещё сплошь и рядом меховые безрукавки или вязаные фуфайки — если погода не располагала к прогулкам, я от обеда до ужина отсиживалась именно у себя, в тепле и покое. В одиночестве, которого мне временами остро не хватало.       И в котором меня упорно не желали оставлять. Даже Людо, хотя уж он-то вроде бы всегда меня неплохо понимал.       Ветеран, дежуривший в холле, проводил нас глазами, но ничего не сказал её милости ведьме, что ведёт к себе ночью ухажёра-чужака. Хотя я ждала как минимум ворчания «не положено». Мы с Людо поднялись на командирский третий этаж, я толкнула свою дверь и щёлкнула пальцами, призывая светляка.        — Как ты тут уже обжилась, оказывается, — заметил Людо, озираясь с откровенным любопытством. — Не жалко будет бросать?        — Я стараюсь ни к чему не привязываться. — Я указала ему на вешалки, а сама, сбросив плащ, разожгла горелку (честно купленную у Дромара, а не оставленную «хоть до лета») и заглянула в кувшин на окошке. Воды там было на донышке, потому что я забыла принести свежей, и пришлось мне несколько раз призывать сосульки, чтобы накидать их полный чайник: Людо наверняка замёрз, пока добрался до казармы из Бирюковой усадьбы, стучась по пути в запертые ворота.        — Теперь тебе придётся искать другого напарника?        — Наверное, — равнодушно сказала я. — Или попрошусь в уже сложившуюся команду.       Людо сел, как и Меллер, боком к столу, устало сложив на коленях руки. Ему совершенно точно хотелось спать, но он совершенно точно собирался меня утешать и поддерживать, и я проговорила, скрывая раздражение под тяжким вздохом:        — Людо.        — Да?        — Я не хочу говорить о Шаке.        — А я ни о чём и не спрашиваю, — возразил он. — Я просто хочу быть рядом.       Я промолчала. Я вот очень хотела побыть одна, да только опять целая толпа лучше меня знала, что для меня будет лучше. Но не гнать же человека за пол-лиги морозной зимней ночью только потому, что в одиночестве мне было бы гораздо спокойнее.       Так что мы пили кипрейный чай под принесённые Людо неудавшиеся фигурные кексы — какие-то шестерни, рычаги и вообще непонятные штуковины, заказанные гномами на тот самый их праздник. Неудавшиеся — это чуть пригоревшие, плохо заполнившие формы или с обкрошившейся глазурью… Я сказала, что гномы победнее наверняка купили бы такое за полцены, с руками бы оторвали, но Людо возразил, что репутацию Под Горой ему ещё предстоит зарабатывать и ему совсем не хочется запомниться таким вот убожеством. Я подумала, что мальчишки-рекруты, убираясь утром в комнатах, подерутся за остатки этого убожества, но признала, что Людо прав: самый первый праздник с подобным угощением запомнят куда лучше, чем десяток последующих, так что лучше поставить к нему безупречные… э-э… детали.       Разговоры эти, правду сказать, отвлекали от невесёлых мыслей о Шаке, но я постаралась не засиживаться за столом.        — Давай спать, — сказала я, оставляя и заварку, и миску с недоеденными кексами на столе. — Завтра рано вставать.        — Вас тут рекруты будят?        — Да, сперва стучат в двери с воплем: «Ваша милость, просыпайтесь!» Если не отзовёшься, без затей вваливаются и трясут за плечо.        — Лишний повод лечь с краю, — проворчал Людо. — Не хочу, чтобы какие-то сопляки тебя лапали.       Может быть, вдов и утешают в постели, не знаю. Может быть. В конце концов, много ли людей вступает в брак не то что по страстной любви, а хотя бы по сердечной склонности? Но лезть с такими вот… утешениями в панталоны к женщине, потерявшей отца или брата, даже названого — это каким уродом надо быть? Людо уродом не был, и мы оба почти что выспались, просто пролежав в обнимку всю ночь. Кстати, лапать ни меня, ни его не пришлось — на клич: «Ваш'милсть!» — мы дружно рявкнули: «Да!» Не знаю, что подумал мальчишка, обходивший спальни начальства и услышавший два голоса вместо моего одного. Впрочем, его могли и предупредить о том, что у ведьмы гость из тех, кто остаётся ночевать.       Кошмаров мне, вопреки моим опасливым ожиданиям, никаких не снилось, даже сам Шак не приснился, просто стылая пустота внутри никак не желала заполняться обыденными делами. Я знала, что это пройдёт. Переживётся, как переживается любая потеря. Месяц-другой, потом год, потом… Потом только тяжкий вздох и сказанное к слову: «А вот у меня в молодости был напарник… не напарник даже, а прямо-таки старший брат, мы с ним даже кровь смешали…» Осталось всего-навсего — прожить эти первые полтора-два месяца с душным, тоскливым провалом в сердце. Пытаясь заполнить его чем угодно, любой ерундой. Я прошлась после завтрака по крепости, подпитав магией руны, даже если они совсем того не требовали. Потом Мадлена попросила помочь ей с переводом песенки про девушку, которая несла кувшин с водой, запнулась и разбила его, а теперь плачет, приговаривая, что матушка побьёт её за это. Мадлена одновременно пыталась и перевести заученную песенку, и подобрать к ней аккомпанемент на дядиной лютне, способное и старательное дитя, и мы с нею чуть ли не по слову разобрали немудрёные стишки (дословный перевод, как обычно и бывает, получился корявым и неуклюжим, зато точным).        — Как-то не верится, что побьёт, — сказала Мадлена. — Когда вправду боятся, не так плачут. Её, наверное, парни должны утешать и обещать купить новый? Давайте ещё куплет сочиним про это. А почему кувшин? В вёдрах же воду носить удобнее.        — Не знаю, — созналась я. — Но во всех Серебряных городах, где я бывала, женщины к фонтанам ходили с кувшинами. Такими здоровенными, ведёрными, наверное. Ставили их на плечо и несли домой. Может быть, глины там много, посуду делают самых разных форм и размеров — очень красивую, кстати, и прочную: это надо в самом деле на камни кувшин уронить, чтобы разбился. А вот дерева мало, и оно очень дорогое, потому что строевой лес вообще обычно везут морем с запада.        — А я читала в одной книге про кожаные вёдра. На востоке не делают кожаные?        — Орки-степняки делают и вёдра, и мехи для воды из кожи, но они неудобные, и вода в них пахнет этой кожей. В керамическом кувшине у воды никаких запахов-привкусов нет. А ещё среди тамошних гончаров есть умельцы, у которых в кувшинах вода без всякой магии остаётся холодной. Не знаю, почему. Какой-то хитрый гончарный секрет.       Мадлена помолчала немного, старательно тренькая на лютне. Потом спросила:        — А в магической академии правда можно учиться, даже если ты не чародейка?        — Конечно. Можно алхимии, можно теории магии. А ещё там есть факультативы музыки и стихосложения, потому что заклинания вообще легче читать под какой-нибудь аккомпанемент и к тому же в рифмованном виде.        — Это очень дорого, да?       Я вздохнула:        — Не то слово.       Вообще-то, Меллеру было вполне по силам оплатить год-другой подобного образования для племянницы. Вопрос только в том, зачем оно ей в здешнем-то медвежьем углу? Отпугивать женихов — простых деревенских сеньоров? Тётушка наверняка что-нибудь в этом роде и скажет, а решать ей, ведь глава семьи именно она. Так что вряд ли Мадлене доведётся учиться в Академии. А на нашей стороне Данувия учебных заведений для девушек нет в принципе. Только частным порядком учителей нанимать. Хотя бы тех же увечных или престарелых магов.        — Жалко, — вздохнула Мадлена. — Когда вы рассказываете про Серебряную Лигу, так и хочется хоть одним глазком посмотреть, какая она.        — Лет через пять проситесь съездить с надёжным поверенным за специями и сухофруктами, — посоветовала я. — Дорога не опасна, только утомительна очень. Заодно и посмо́трите, хотите ли вы в этой пекарне сидеть целый год.       Она хихикнула над «пекарней», но тут вошла сира Клементина с тетрадками, и Мадлена неохотно отложила лютню. Правописание она не особенно любила, хоть от занятий и не отлынивала. Наверное, ей, как и мне в детстве, занятия эти казались глупыми и ненужными: я тоже много читала и потому просто знала, как надо писать, без всяких правил грамматики. Я их, собственно, до сих пор помню с пятого на десятое, но ошибок почти не делаю, одни глупые описки.       Клементина тем временем начала свой урок, поглядывая на меня с видом: «Я тебе не мешала, вот и ты мне не мешай». Я не собиралась ей мешать и вообще задерживаться на чужом уроке не собиралась, но меня всю последнюю неделю тревожила зеленоватая, гнилостная какая-то дымка, которая… виделась?.. чудилась?.. ощущалась мною вокруг гувернантки. Феликсу, приезжавшему проведать фаворитку младшего бароныша, не понравились отёки, начавшие досаждать Клементине настолько, что ей пришлось носить старушечьи бесформенные чуни вместо щегольских вышитых ботиков. Я же подозревала, что дело вовсе не в слабых почках, вот только об этом не с целителем надо было говорить, а с малефиком. Но разве богобоязненная девица, добродетельная прихожанка подпустит к себе малефика? Она и на Феликса-то с Браном до сих пор поглядывала искоса и, если бы не прямой приказ её покровителя, наверное, считала бы, что молитв и подношений храму вполне достаточно, чтобы благополучно доносить и родить баронского внука. Надо сиру Кристиану сказать, пусть берёт Лоренцо, а для поддержки — ещё и отца Вернона и везёт их сюда. Потому что чует моё сердце, тут не простой сглаз. Тут кто-то всерьёз хочет зла выскочке-горожанке.       А я слишком хорошо знаю, что такое терять близких, и никому подобного не желаю.