Аттитюд

Сменилось четвертое поколение испытуемых «Восход», прошёл год. Оставлять «Щебетарь» перед каждой новой миссией стало маленькой традицией, как и проводить бессонные ночи за работой, а потом вместе пить чай со сладостями, обсуждая все так, чтобы не нарушить подписанные «О неразглашении», смеяться с глупостей. Лариса хранила эти механизмы со звонким голосом в самом верхнем ящике стола. Самом ближнем. Однажды Катя влетела в кабинет, с силой шлепнув букет ромашек на стол, поверх документов, словно её принес невидимый ураган. - Что это? – Лариса удивленно взглянула, несколько раз моргнув. Нет, она знала – это букет. Но к чему? - Да козёл этот принес, - хихикнула Катя, усаживаясь на свободный стул. Филатова глубоко вздохнула. Что-то болезненно сжалось в животе, подкатывая к горлу большим злым комком. Она была возмущена, даже оскорблена этим букетом, и казалось, ничто в этом мире не может оскорбить её сильнее. - И ты не врезала ему этими ромашками по морде? – выдавила Лариса будничным тоном. - Так он в шкафчике оставил, так бы я его им отхлестала, - усмехнулась Катя. - Долгий у него конфетно-букетный период развивался, и не по списку. Ларисе слова давались очень тяжело, как и смешливая радость Кати. Казалось, что эта балерина смеется не над жалкими попытками ухаживаний, а над самой ученой, над её странными, смешанными чувствами. Как будто не понимает всей серьезности, трагедии. - Так он давно за мной приударивает, - жмёт плечом Катя. – Но пока я его кладу на лопатки, он не положит меня в постель, не переживай. Девушки засмеялись, и Филатову отпустило. И вправду, её Катя и этот глупый мужлан. Ну глупость, глупость на атомном уровне! - Видимо, что не доел, то и в букет собрал. Козёл, - выпаливает Лариса последний кусок яда, наблюдая, как заливается смехом балерина. - Слушай, Лариска, лучше бы ты в этом отряде была, честно. Я бы тебя видела чаще. Место, что заполнял едкий яд, наполнилось теплым сладким киселем. Филатова благодарно и тепло заулыбалась. В кабинете, кажется, стало светло. Лариса на секунду задумалась и поймала себя на мысли, что если она сама когда-нибудь попадёт в Лимбо, то только если там будет Катя. Дверь с хлопком распахнулась. Взъерошенный немец, видимо, споткнувшийся о собственные ноги перед входом, пытался поймать равновесие. - Ви, обье, к товарищу Сеченову, живо! – выдохнул он. Лариса с Катей переглянулись. Чтобы лично за ними послали Штокхаузена, как почтового голубя… Казалось, произошла какая-то невероятная трагедия, о которой никто не должен узнать. Девушки вскочили с мест. Михаэль проводил их презрительным взглядом. Лариса поняла – где-то они накосячили. Крупно. Только где? - Блесна, жди у кабинета, - раздался властный голос из глубин кабинета. – Товарищ Филатова, зайдите. Как команда собачке. Лариса нервно дернула плечами. Не доктор, товарищ. Что-то очень неприятное произошло, что её вызывают напрямую, прямо на ковёр. Сеченов стоит во главе стола, как грозный хищник. Ученая искренне пытается вспомнить, где именно и что она могла сделать не так, и шаг за шагом понимала, что нигде. Дверь за спиной захлопнулась. - Товарищ Филатова, я наблюдал за вашей работой на протяжении одного года и двух месяцев. И заметил удивительную закономерность. Лицо Дмитрия Сергеевича выражало крайнюю строгость и праведную справедливость. От всей его фигуры веяло непередаваемой властью и силой, что казалось, от него скоро пойдут разряды электричества, а в воздухе пахло озоном, как вовремя бури. - Как только отряд "Аргентум" отправляется на задание, вы нарушаете график работы и через некоторое время заболеваете. Как вы можете это объяснить? Лариса сглотнула вязкую и горькую слюну. - Как вы знаете, товарищ Сеченов, я дружна с товарищем Муравьевой и переживаю за её здоровье, - Лариса глубоко вдохнула, давая себе мелкую секунду подумать. – В моменты, когда она и весь отряд рискует своей жизнью ради благополучия Советского Союза, я как никогда понимаю всю важность своей работы и направляю все свои силы на то, чтобы она не останавливалась. Дмитрий Сеченов невнятно и еле заметно качает головой. Этот ответ очевидно удовлетворил бы партию, даже самого Молотова, но не его. - Вы знаете, что в Советском Союзе это недопустимо, - он делает паузу, давая Ларисе самой выбрать, что именно недопустимо, и убеждаясь в своей правоте, продолжает. – Если так продолжится, я буду вынужден отстранить вас от работы на Челомее. Вам это ясно? Лариса опускает взгляд. Что именно вызвало эти подозрения? Слухи? И вправду её странное поведение? Неуместное волнение или букет, который сегодня принесла Катя? Но лишиться возможности её видеть казалось равным смерти, легче было бы просто уволиться и застрелиться. Да и весь объем работы над полимерами будет жалко просто так оставить. Поставить ученого перед выбором «наука или человек» почти так же жестоко, как предложить матери выбрать ребенка, которого она отправит на верную смерть. Сеченов удовлетворенно кивнул. - Штокхаузен! – громко и четко произнёс академик, дверь как по команде распахнулась и в проеме показалась голова Штокхаузена. – Проследите, чтобы товарищ Филатова вернулась к работе в своем кабинете. Лариса чувствовала, что её ведут, как под конвоем. В проеме двери она встретилась с испуганными глазами Кати. Несомненно, все сделано так, чтобы и она услышала. Как подло. Филатова легко кивнула головой, мол, все ещё будет, прорвемся. И Катя чуть жалобно подняла уголки губ. И вправду, прорвемся. - Блесна! Командный голос Дмитрия Сеченова не дал ни единого шанса замедлиться. Лариса шла по коридору рядом со Штокхаузеном, который всем своим видом пытался показать и свою значимость, и свое презрение. Филатова задумчиво закусила губу. «Что такое должны сказать Кате, о чем я не должна узнать?» Штокхаузен захлопнул дверь кабинета, как будто изоляционную камеру. До вечера Лариса работала, не вставая из-за стола: тревожно писала отчеты, подшивала, отправляла то по одному адресу, то по другому. Ей и в голову не приходило, что она может выйти из кабинета и куда-то дойти сама. Она закончила работу ровно в восемь, как и было указано в её рабочем графике. И только тогда увидела, что букет остался на столе. Филатова ласково взяла его в руки, набрала в кружку воды и поставила у окна. Вечер она решила провести дома, одна, никуда не выходя. Мерно мешала ложечкой чай и пыталась переварить этот комок горести и обиды, несправедливости. Он стоял посреди горла и мешал вздохнуть. Хотелось кричать, спрашивать у глухих стен: «Почему? Почему!» Но стены, оказалось, были совсем не глухими. Хотелось кого-то взять за грудки и со всей человеческой злобы трясти, добиваясь хоть одного вразумительного ответа. Раздался тревожный дверной звонок. Лариса вскочила на ноги, напуганная. Она никого не ждала. Но и смысла бояться не было, какая уже разница. Быть может, её и вовсе пришли убить – в Советском Союзе могли и такое. На пороге стояла Катя. Волосы, распущенные из тугой прически, лежали свободолюбивыми волнами на её плечах, и вся она сияла в искренней улыбке. Лариса опешила, сердце тревожно и радостно кольнуло. - Филатова, так и будешь меня на пороге мариновать или впустишь? - А… а как ты?... – не могла выговорить Лариса, отступая, в радостном испуге. - Ну не глупи, - Катерина сбросила с плеч легкое пальто, доставая из внутреннего кармана бутылку шампанского. – У меня мама офицер связи, я разведчица. Думаешь, я твой адрес долго искала? Лариса мягко усмехнулась, пропуская Катю в кухню. Кажется, балерина знала, что Филатова живет одна, они об этом говорили, и что точно знала, что не будет лишней на маленькой кухне. Ученая выливает свой чай в раковину, достает чистые кружки, краем ума думая, что ей нужно будет купить бокалы. - Ну и пропиздон нам вставили, - неожиданно выдыхает Катя, усаживаясь на табуретку. - Да, неприятно, - Лариса, смущенная неожиданной руганью, садится рядом, только сейчас, вблизи, замечая покрасневшие глаза подруги. – Ты плакала? Радость сменяется тревожной горечью. Лариса складывает руки на столе, вглядываясь в лицо Муравьевой, замечая, что от старого шва не осталось и следа, замечая в улыбке опущенные уголки губ. Какого ребенка тебя заставили выбрать, Катя? Неужели тоже грозились отстранением. - Давай выпьем, а потом расскажу. Такое на трезвую голову не переваришь, - храбрится Катя, лёгким движением руки скручивая пробку и с тихим хлопком открывая игристое. Советское шампанское пахнет новым годом, кислым виноградом и газированным сахаром. Чем обусловлен такой выбор алкоголя – сложно сказать, как и то, где Катя умудрилась достать эту бутылку. Балерина легким движением разливает алкоголь по кружкам. - За нас? – предлагает Катя тост, поднимая бокал. - За нас, - эхом отзывается Лариса. Кружки звонко ударяются, сладко-кислое шампанское щекочет небо и нос, отчего и Катя, и Лариса смешливо фыркают. Балерина пьет до дна, видимо, тоже пытаясь проглотить свою горечь – у неё её куда больше, чем у Ларисы. У неё же ещё мама, у которой лишний кусок со стола не утащишь. Заедают конфетами. - Сейчас в голову ударит и расскажу, - говорит Катя, устало потирая лоб. - Пойдем в зал? – неожиданно предлагает Лариса. – А то мы как кого-то поминаем. - И то верно. Муравьева подхватывает бутылку шампанского и пиалку с конфетами, Лариса услужливо собирает кружки. Идут в зал, мягко усаживаются на кровати, на несколько секунд замолкая. Катя вглядывается в помещение – простое, аскетичное, удобное, такое же, как и сама Лариса. Еле слышно легкие духи и отклик спирта. Тонкий лучик света проникает в гостиную, по сути, спальню и рабочий кабинет, освещая вечерний полумрак. - Знаешь, - Катя делает большой глоток прямо из горла и жмурится. – Я бы даже напилась. Чтобы совсем не быть похожей на человека и приползла бы и к маме, и к Сеченову на бровях. Вот была бы потеха. Лариса наблюдает за своей подругой с горечью, остро чувствуя, что что-то не так. Осторожно забирает бутылку и наливает себе еще на несколько глотков. Они обе знают – напиться совершенно точно нельзя, тогда их точно можно будет хоронить, как и социальный рейтинг. Хотя, по сути, это всего лишь цифры, ни на что не влияющие в их быту. - Знаешь, за что он меня вызывал? – Катерина прижимается спиной к стене, довольно выдыхая. – Опять из-за Сереженьки. Филатова возмущенно вытягивается в струнку. За год она уже порядком знала свою подругу и понимала – напрямую Сеченову та не могла ни возразить, ни возмутиться. Такова политика этого ученого-эгоцентриста. Или ты его слушаешься, или ты неугоден. И точно представить не могла, как тяжело в этот момент было девушке, какая буря бушевала в её тонком и сильном теле. - Что он такой новенький, я ему не даю шанса, - Катя запустила руку в свои волосы, чуть сжимая. – Ты понимаешь, он за него просил! Лариса гасит возмущенный вопрос большим глотком шампанского. Голос Захарова не вовремя всплыл в голове: «Разводить… Другая биохимия…». Тревожно заухало сердце в груди. - Сходить с ним куда-нибудь, подыграть, а то у мальчика руки опускаются, - Катя возмущенно фыркнула. – Для него этот Сереженька чертов приоритет! - Может, они и вправду родственники? – жалобно уточнила Лариса, но Катя лишь отмахнулась. – И что, ты ему дашь шанс? Через себя? - Ну мне же с ним не спать, правда? – Катя повернулась на бок, всматриваясь в лицо Филатовой. – И не с лица его поганого есть… А мама обрадовалась, ещё бы. - Небось, и про букет ему Сеченов подсказал, - выдохнула Лариса. – И что ты? - Да я подыграю, что делать, - Кажется, Катя выдавливает это решение через силу. - Ларис, а ты не против? Ты же против всего этого самообмана. Катя садится, пододвигаясь ближе. Лариса молча берет бутылку и делает глоток из горла, отдавая бутыль балерине. Та тоже пьет, они молчат несколько секунд, пока Катя звонко не ставит бутылку на пол. - Я вообще против любого обмана, - тихо говорит Филатова. – И этих подковровых войн. Селекционер хуев. Катя смущенно прыскает и качает головой, вновь обнимая Ларису за плечи. Филатова прячет лицо в чужом плече, дышит глубоко и тяжело от наворачивающихся слёз. Слёз несправедливости и злости. От понимания: их никто не спросил, они не управляли этим поездом, их просто бросили под его колёса. Как винтики. А у винтиков не спрашивают, что они хотят. - Ты из-за меня? – Катя отстраняется, еще держа Ларису за плечи и всматриваясь во влажные от слёз глаза, кладет холодные с вечернего воздуха руки на щеки, тянет к себе и прижимается, лоб ко лбу, вытирая большими пальцами проступившие слёзы. – Это же так, как в театре. Лариса жмурится, закрывая глаза. Она знает, что это не так, знает то, чего не знает её балерина. Что за неё уже все решено, давно и беспощадно. И что сегодня была не попытка пресечения бунта, а только предупредительный выстрел в воздух. Мягкое прикосновение губ к губам, трепетное, успокаивающее. - Ты же знаешь, что я люблю только тебя и никого больше, - тихо шепчет Катя. Лариса удивленно, но отчего-то очень медленно открывает глаза, вглядываясь в полутьме, в невозможной близи. Шумно шмыгает, качает головой. - Муравьева, если добавишь, что как лучшую подругу – я тебе врежу, - почти обиженно отвечает Лариса, встречаясь с теплой улыбкой в глазах, прикрывает глаза и сама тянется за поцелуем. Мягкие руки скользят по плечам, вынуждая прижаться ещё ближе, согреться жаром не от изнуряющих тренировок, а от шампанского и буйных чувств, назло вечернему холоду, назло людям за этими стенами. Её целуют жарко, жадно и нежно, как что-то столь долго запретное и желанное, губы, щеки, плечи. Ларисе кажется, она бы не оставила на Кате ни единого места, не поцеловав, не прижавшись и не коснувшись мягкой кожи. И та позволяла, лишь изредка тянула к себе еще ближе, чтобы поцеловать в губы и хоть на секунду остановить – ещё целая ночь, но та не слушалась – только ночь, одна только ночь. Кате, кажется, ничего не стоило легко потянуть Ларису на кровать, прижать спиной к прохладному одеялу и сесть сверху, властно и красиво, чтобы хоть как-то замедлить, успокоить. Дышат шумно, сквозь легкую улыбку и нежность, вглядываясь друг в друга. - Ещё бы секунда, и я бы тебя скрутила, - тихо шепчет Катя, через голову снимая кофточку и выгибаясь, потягиваясь. - Какое преступление мне надо совершить, чтобы ты это сделала? – смеется Лариса в ответ, скользя теплыми руками по голому животу и талии, восхищенно вздыхая. - Подстричься, - со смешком отвечает ей Катя, осторожно расстегивая за спиной белье. – И покраситься. Она отбрасывает лиф в сторону, куда-то туда, во тьму, и вновь прижимается, чтобы целовать, гладить, помочь снять с Ларисы домашнюю одежду, скинуть её темному зверю, и оказаться друг к другу близко, кожа к коже, сердце к сердцу. Быть сильнее её, и слабее её трепетной и запретной любви. Скользить тонкими и прохладными пальцами по груди, животу, бедрам, позволять стонать себе в плечо и смазано целовать, и чувствовать, как Лариса выгибается всем телом на встречу горячим сильным пальцам внутри себя и дрожа от лютого возбуждения. Абсолютная наполненность буквально распирает изнутри, позволяя отдаться тайным фантазиям, которые доктор, казалось, купировала в своем мозгу, а теперь они цветут гораздо более пышным цветом, чем она могла себе представить. Чужие крепкие мускулистые руки, сжимающие её запястья над головой, жесткие, грубоватые поцелуи, укусы в тех местах, куда не посмеет взглянуть ни один советский человек. Точность, прямое попадание в самую чувствительную точку, из-за чего начинает так чертовски приятно сокращаться живот. Лариса уже ничего не видит, только чувствует, как одеяло под ней становиться влажным, и приятно сокращаются мышцы в предоргазменной истоме. Осторожно лечь рядом, гладя по волосам, давая немного отдышаться. И только потом позволив Филатовой оказаться сверху. На улице светает, тихо и активно начинают жужжать «Пчелы» и "Сипухи" где-то вдалеке. Лариса лежит на плече, сонно скользя пальцами по коже и натыкаясь на небольшой шрам, вновь спрашивает: - А этот? - Это от осколка, граната взорвалась рядом, - тихо шепчет Катя, касаясь губами лба. – Полимером лечили. А на коленке – это в детстве на гвоздь в заборе попала. Вечно меня куда-то несло. Лариса тихо хихикнула, прикрывая глаза. Через час им нужно будет собираться на работу, в пасть темному зверю, что скроется при свете дня.