Аттитюд

Удивительно, как время дает бег, когда ты влюблен. Оно, кажется, то мчится прочь, то замирает в каком-то вязком полимере, не желая двигаться с места, особенно по вечерам, когда рабочий день подходил к концу и все не доходил, и даже не доползал. Он ложился и лежал по направлению к цели. Особенно, когда домой вечером точно никто не придёт. Не из-за очередной миссии, а для конспирации. Лариса собрала небольшую стопку бумаг, которую должна была взять с собой в лабораторию, в которой планировала остаться до утра. Конспирация точно ей не давалась. По крайней мере, так, как Кате. С какой смелостью она бросилась в этот неравный бой за саму себя, как терпела приторные улыбки и восхищения мамы. Филатова тяжело вздохнула и медленно пошла прочь из кабинета. - Сереженька, давай! – звонкий Катин голос пробирается даже сквозь смотровое окно. Лариса замирает, с любопытством поворачивая голову. Горделивый удар – и противник валится на бок. Сереженька явно опять перестарался. Девушка легко улыбается, желая Кате удачи в этом нелегком ремесле. - Агент Плутоний начал показывать хорошие результаты, товарищ Штокхаухен? – спросила с ядовитой улыбкой Лариса, обращаясь к мужчине у окна. - Этхо не ваше дьело, торварищ Филатова! – возмущенно вздернулся он. - Красивый мужчина, почему бы не поинтересоваться? А как ваши дела, Михаэль? Мужчина налился краской, переполненный то ли смущением, то ли возмущением. Он вытянулся в максимально прямую линию, как истинный немец, поднял подбородок. «Индюк», - подумала Филатова. - Лариса! – Громкий оклик заставил девушку отвлечься от эмоциональных качелей и посмотреть вглубь коридора. – Вы еще не уходите? Зайдите. Филатова удивленно покачала головой. Захаров, тут, в коридорах, не через рацию и не «Грушу», а лично. Удивительный вечер должен был быть, точнее не скажешь. - Тшульдигунг, - выдавила Филатова Штокхаузену, чтобы ещё сильнее сбить его. Девушка прекрасно понимала – она совершенно точно возмещает на несчастном всю злость на Дмитрия Сергеевича, даже, возможно, так ему вредит. Быть может, немец влюбится, и тогда к его неуклюжести добавиться еще и рассеянность. Вот будет номер. Хоть в цирке показывай. Мягко повернулась и плавно, рисуя бедрами еле заметную бесконечность, двинулась по коридору к звавшему её ученому. - Харитон Радеонович, - осторожно спросила она, заглядывая в распахнутую дверь. - Некогда, Лариса, я в поезде все объясню, - Мужчина схватил какой-то футляр со стола, и быстрым движением вышел из кабинета, заставив Ларису почти бежать за ним. Филатову охватил детский азарт, будто витавший вокруг её учителя. Это и есть ученый и научный интерес, собака, взявшая след. Он не мог усидеть в полупустом поезде и нервно ходил у столика. - Есть подвижки, Лариса, в экспериментальной группе полимеризации, есть! - Мужчина судорожно поправил очки. – Дмитрий Сергеевич уже ждёт нас там. - Нас? – удивленно спросила Лариса. - Нас, куда он без своей правой руки. И без моей. Все мы, ученые Советского союза, не имеем левых, - усмехнулся он. – Одни правые руки… Возможная работа бок о бок с Сеченовым пугала, раздражала и в то же время манила девушку. Кто из них, несчастных советских нейрохирургов не хотел бы стоять за одним операционным столом с таким столпом отечественной науки? Кто бы не хотел следить за ходом мысли и движением руки? И в то же время, злая на несправедливость и упивающаяся ревностью Лариса надеялась, что тот провалится, опозорится, остановится. Тогда и Катя будет свободна. Перепрограммированные Терешковы умело помогают надеть стерильную одежду, плавно следуя от ученого к ученому – а их здесь много, Лариса выхватывает знакомые лица. Лица таких же, как она, лучших. - Задача, - громко говорил Дмитрий Сеченов, - извлечь из мозга подопытного как можно большее количество полимера и поместить в питательную среду. Ваш личный роботизированный помощник будет сообщать первичное количество введенного полимера. Огромный операционный зал, идеально стерильный, как на заводе выстроенные в ряд койки с мертвыми телами с разной степенью танатоморфоз, которые неизбежно сжирали мертвые тела даже тут. Телам от двух месяцев до одного часа, сколько это понимает Лариса. Тяжело вздыхает, впервые понимая, что такое «работа на конвейере». И вот они, золотые умы Союза, двигаются от ряда к ряду, вскрывая черепные коробки, и по крупицам собирают капли полимера. Роботы-Терешковы то тут, то там называют цифры, изредка перебиваясь на «идеальное число извлечено». Лариса слышит это, как похвалу, как вызов, будто ей что-то за это будет. Где-то там, рядом с талантливыми молодыми учеными не опускают скальпель Захаров и Сеченов. Опустошенные трупы вывозят роботы, пока в комнате не остаются только живые и машины. Кто-то из нейрохирургов тихо дремлет в углу, не выдержав, кто-то мечтает о горячем чае и душе. Лариса тяжело стаскивает с себя медицинские перчатки. Пальцы сводит от мелкой работы. - Пойдём, Лариса, - тихо и устало говорит Харитон Радеонович, неожиданно оказавшийся рядом. – Это и твоё открытие тоже. Девушка покорно следует за учителем прочь из огромной операционной, к теплому и влажному воздуху. С превеликим удовольствием позволяя роботам снять с себя грязный халат и другую ранее стерильную одежду. Сеченов недовольно поджимает губы, увидев Ларису, но ничего не говорит. Филатова поймала себя на мысли, что Захаров с помощью неё, кажется, издевается над товарищем, мол, а моя протеже ещё и вышивать умеет, не то, что твой. - Мы заметили, что после гибели мозга, полимер, введенный в него, продолжает свечение и действие. Поэтому мы решили измерить, какое время и какое количество полимера должно быть в мозге испытуемых, чтобы в последствии восстановить их личности, - тихо заговорил Дмитрий Сергеевич, видимо понимая, что Ларису никто в курс дела не вводил. - Поэтому был такой разброс по количеству полимеров и времени со смерти, - завершила логическую цепочку Лариса. - Как было выяснено, четырех кубиков полимера достаточно, - подтвердил Захаров. - И не более двух суток со смерти. Чем меньше объем полимера или дольше время, тем воспоминания и личность тускнее. По итогу, личность или совсем исчезает или же остается на уровне приобретенных навыков. Но тут корреляция пока не ясна. - Так что же, я умер? – прозвучал электронный голос. Лариса испуганно отшатнулась, не ожидавшая вступления в диалог четвертого лица. Звук исходил из ванной, стоявшей в глубине кабинета. Филатова подумала, что от усталости даже не заметила её. - Не совсем так, товарищ, - радостно ответил голосу Захаров, воодушевленно делая шаг к ванной. – Вы теперь представитель нового вида полимерного сознания! - Это может быть эмуляция, Харитон, - устало возражает Дмитрий Сеченов, покачивая головой. - Это вы о чём, товарищи? – заинтересованно и увлеченно уточнил голос. – Я не робот Терешкова, у меня тоже есть чувства. - У вас есть два корабля, мнимый корабль А и мнимый корабль Б, которые полностью идентичны в постройке, сохранены повреждения и окраска. Сколько деталей с корабля А нужно поставить в корабль Б, чтобы он тоже начал считаться кораблём А? Сеченов задаёт эту загадку уставшим, хриплым голосом. Он знает, искусственный интеллект моментально выдаст результат, он сам вносил это в полимерную память. Филатова закусывает губу, в ожидании. - Товарищ, я не понимаю, причем здесь парадокс корабля Тесея, - холодно отвечает механический голос. Захаров с радостной улыбкой оборачивается к коллегам, мол «Видите? Видите!», и Лариса отвечает такой же счастливой улыбкой, ещё до конца не понимая, что им дает этот странный эксперимент. - Самое прямое, товарищ! – Харитон Захаров радостно трет руки. – Вы его только что разгадали! Если переформулировать вопрос и задать его иначе: «Сколько частей тела достаточно перенести из тела А в тело Б, чтобы оно считалось телом А?», то вы и есть физический ответ! Филатовой становится понятна тяжелая и недовольная усталость Дмитрия Сергеевича и воодушевление её учителя. Сеченов проиграл невидимую войну – чье детище станет первым. - Получается, полимерную память можно загрузить в любого робота, - утешающее говорит Лариса, сама не понимая, зачем. – Значит, мы победили сегодня смерть. Сеченов согласно кивает, погружаясь в свои мысли. Он сейчас стоит перед огромным выбором, и это понятно даже ёжику. Стоит ли партии узнать, что сегодня произошло? Лариса буквально видела, как выстраивается эта всеобъемлющая сеть вероятностей. Видела бессменного Молотова, Союз, который вновь добрался до запретного плода. Бессменность самого академика, и к горлу подкатывал тошнотворный комок. - Мы не предадим это огласке, - наконец командует Сеченов, поднимая суровый взгляд на Ларису, и та согласно кивает. – Но мы будем настоятельно рекомендовать полимеризацию всем сотрудникам Предприятия. Уже этим днём, напоенная горячим и крепким чаем Лариса под строгим взглядом Сеченова вводит каждому агенту «Аргентума» четыре кубика полимера, осторожно закрывает прокол ваткой со спиртом, и из раза в раз повторяет: «Возможно легкое головокружение, тошнота, потеря сознания. Предприятие просит вас воздержаться от вождения автомобиля в первые сутки после инъекции. При самостоятельном погружении в иной полимер могут возникнуть легкие звуковые галлюцинации». - Может тогда к черту кино? Дома отлежаться бы, - Катя осторожно потирает место укола, пока Сережа молча терпит свою дозу полимера, понуро опустив голову. - Отлежитесь до сеанса в медсанчасти, тренировок сегодня не будет, - мягко отвечает Дмитрий Сергеевич. Лариса стискивает зубы до головной боли. Кажется, проиграв в битве с Захаровым, Сеченов совершенно не собирался сдавать позиции в своем странном и околонаучном эксперименте. Нечаев выпрямился и приободрился, расцвел в довольной улыбке, а Филатова поборола секундное желание воткнуть ему иголку в сонную артерию. «Папочка делает всё для тебя, Сережа? Пристроил, девушку ищет. Как удобно», - едко думала она, прижимая вату. Катя осталась в медсанчасти. Или её актерская игра впечатлила Дмитрия Сергеевича, или тот факт, что в изображаемом обмороке она упала в руки Серёжи, заставив того почувствовать себя героем боевика, так или иначе, они остались рядом. - Может, я с ней побуду? – тихо мямлил Нечаев, пока Лариса старалась держать пузырек с нашатырём подальше от носа подруги сердца. - Сереженька, - Катя драматично подняла руку, аки умирающий лебедь. Серёжа порывисто подался вперед. Лариса всё ещё стискивала зубы, но не от злости, а стараясь не рассмеяться. – Отдохни, я лучше одна. Не хочу, чтобы ты видел меня такой. Лариса незаметно, но сильно сжала Катино плечо. «Дура, он же тут пропишется от такого», - чуть не шикнула Филатова. Нечаев осторожно опустился на колени, мягко гладя Муравьеву по руке, жалея и вглядываясь в её чуть прикрытые глаза. Лариса устало поднимает взгляд на Дмитрия Сергеевича, буквально ловя в его глазах секундное выражение, которое никак кроме «ебучий сахар» трактовать невозможно, и согласно выдыхает. - Плутоний, сынок, - Сеченов на секунду не находит слов, и чтобы просто не вытолкать подопечного из медсанчасти, продолжает, - Есть еще несколько поручений, которые стоит выполнить до вечера. И если Блесна не в состоянии (Филатова активно и согласно закивала, подтверждая слова начальника)… Её обязанности лягут на твои плечи. Преисполненный ответственностью за свою женщину, Сережа встал на ноги, горделиво и мощно выпятив грудь. Лариса была готова поклясться, что Сеченов из всех сил пытается не дать подзатыльник Сереже со словами «иди уже отсюда». По крайней мере, ей так хотелось думать, ибо сама она могла лишь только пнуть его хорошенько, но сдерживалась. - Главное, чтоб мама не пришла, - радостно зашептала Катя, услышав, как закрылась дверь медсанчасти и распахнув глаза. - Ну и цирк, - фыркнула Филатова недовольно. – Как ты его вообще терпишь? - А ты представь, какой он на этих свиданиях, - Катя недовольно садится, поправляя волосы. – Бросить его что ли? Сеченов меня с говном сожрёт, конечно. Но хоть не терпеть. А Сережа простой, как три копейки. Ты его по голове погладишь – он идет горы двигать, мамонта искать. Даже скучно. - Давай сбежим? – неожиданно для себя предлагает Лариса. – Бросим все и рванем куда-нибудь за Союз? - Брось, - Катя тянется и мягко гладит девушку по волосам. – Мы и здесь неплохо справляемся. Лариса попыталась взглянуть на них со стороны. На девушку-балерину, которая вынуждена убивать, которая должна встречаться с тем, кого не любит в угоду начальству. И на себя, не спавшую уже вторые сутки, знающую то, что не знают другие, разрываемую от злости. Да, они точно справляются. Осторожно и чутко касается поцелуем губ. - Тут точно нет камер? – тревожно уточняет Катя. - Даже если и есть, то какая разница? Лариса впервые не может позволить себе забыться в поцелуях и ласках, тревожно прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре. Отдаться безрассудству и безумию, забыть об опасности, стереть пугающую ночь и неприятный день, назло всем быть живой, истинно живой. И так же тревожно дремать в объятьях. - Что нам сегодня укололи? – тихо спрашивает Катя, мягко вороша волосы на голове у девушки. - Вы теперь бессмертные, - сонно отвечает Лариса. – Не спрашивай, мне нельзя говорить. Но я рада, рада за тебя. - А ты? – задумчиво уточняет балерина, но Филатова уже не может ей ответить. Вечером Харитон Захаров наливает Ларисе бокал вина. За победу и для крепкого сна. Она принимает этот жест, как что-то само собой разумеющееся, отдаленно понимая, чему именно радуется её учитель. Ведь теперь, после его смерти, он будет свободен, как кот – продолжит познавать вселенную, не мучаясь от нужд тела. Лариса его не понимает, особенно теперь, когда запретный плод сорван и съеден до косточек, когда до экстаза доводит не череда чисел и формул, а изгибы тела и его жар. - Я вижу, вам ещё тяжело отказываться от привычного, Лариса, - Захаров сидит в своем кресле, довольно покачивая в руках бокал с вином. – В вас еще сталкиваются лбами ученый и обыватель. Это не плохо, даже иронично. Теперь, когда у вас два учителя, вас так и будет тянуть то в одну, то в другую сторону. Дмитрий Сергеевич, хоть и невероятный сторонник прогресса, очень близок к вещественному и не любит его отпускать. Вы слышали, его назначили министром промышленности? Лариса невнятно кивнула. Да, начальники, конечно же, разные. Захаров для нее в какой-то мере ролевая модель, истинный ученый, свободный от нужд партии. Он всегда мог доказать, что именно его интерес важен и не собирался подстраиваться под кого-то ещё. Сеченов же казался Ларисе слишком послушным, что ли. Псевдо-человеколюбивым. - Если вас поставить перед выбором: любимый человек или наука, то вы выберете науку, - Филатова пожимает плечом. – Дмитрий Сергеевич сделает выбор в сторону чувств. Захаров с улыбкой качает головой. На Ларису наваливается сонное опьянение, и она тревожно ставит вино на стол. Нет, она ни в коем случае не может заподозрить, что ученый захочет её отравить или как-то повлиять на её сознание, но быть откровенной в её положении – почти подписать себе смертный приговор. - Радикальное суждение, - подмечает ученый. – Я бы не был так строг в подобных вопросах. На каждом из нас свой налет профессионализма, мотивация, и решения каждого – потёмки. Но мне льстит, если так можно выразиться, ваше суждение обо мне. Поверьте, в Сеченове гораздо больше ученого, нежели обывателя. Просто он работает на иных слоях, чем мы с вами привыкли. - В человеческой психологии, например, - фыркает Лариса, но тут же замолкает, встревоженная своей откровенностью. - Успешные ученые срывают богов и усаживаются на их троны, - спокойно и с пониманием подтверждает Харитон Захаров. – Простите нам эту шалость, Лариса. Вы поймете, когда сами встанете у руля прогресса. Рано или поздно. Если, конечно, захотите. Этот разговор отдается в Ларисе горечью вина и какой-то невыразимой тоской. Уже и её учитель медленно ведет к тому, что ученый должен в чем-то себе отказать, распять себя во имя науки. Удивительное требование вселенной. Как мать, жертвуя своим здоровьем и социальным статусом, да даже той же фигурой, рождает ребенка, так и ученый ум должен нести новое знание, уничтожая что-то любимое и дорогое. Как балерина отказывает себе в сладостях, а космонавт в сигаретах. Только жертва ученого кровавая, болезненная. Филатова чувствует, что у нее нет сил идти домой. Она прощается с учителем и медленно тащит себя до кабинета. - Терешкова, отправить сообщение Екатерине Муравьевой: «Я у себя в кабинете», - Лариса говорит это настолько четко, насколько может, и валится на диванчик, услужливо принесенный Сережей в обед. «Хорошо быть Сережей, - думает ученая, прикрывая глаза. – Маши кулаками и ни о чём не думай, не жертвуй, не задавай вопросов. Да и какие вопросы, когда по голове бьют по пять раз на дню?» Сонное спокойствие разбивается звонким хлопком двери. Лариса сонно жмурит глаза, пытаясь вглядеться в фигуру, что мечется по её кабинету, но из-за яркого утреннего солнца это кажется невозможным. - Лара, это полный… - Муравьева грубо выругалась, и повторила эту фразу еще как минимум раз, и тяжело упала на диван рядом. Лариса сонно моргнула и недовольно уселась на импровизированной кровати, разминая затекшую шею. У Кати ходили желваки от негодования, а свободные от прически волосы, казалось, превратились в змей и готовы вцепиться в любого, - вот она, Медуза Горгона, как есть. На ней было все тоже легкое пальто, кажется, она только что сбежала с какой-то увеселительной прогулки или только вернулась, не заходя домой. - Что случилось? – Лариса медленно и сонно взяла Катю за руку, надеясь хоть так успокоить её бушующий гнев. – Я могу как-то помочь? Муравьеву затрясло от ненависти, казалось, она сдерживается, чтобы не наорать на подругу, и никак не может вернуть себе спокойствие. - Если ты хочешь орать, лучше это сделать прямо здесь, - Лариса поджимает ноги и садится ровнее. – А иначе натворишь дел. - Он позвал меня замуж! – взвизгнула Катя, хлопнув себя по коленям. И этот крик явно был не полон радости. - Чего, блять? – выдавила из себя Лариса непривычное ругательство, стараясь не задохнуться от возмущения, и окончательно проснувшись. – Ты отказалась? - Сказала, что подумаю, - гнев Кати не утихал, но говорить она начала тише. – Может его до вечера кто-то под поезд столкнет. Ларису захватил её гнев, негодование, злость. Она чувствовала, как зубы стучат от сдерживаемого крика и кулаки нервно подрагивают. Каких сил стоило Кате выбить себе это время? Как она там, на месте, не свернула шею нерадивому Сереже. - Я пойду к Сеченову, - выдыхает Лариса, настроенная встать на ноги. – Мне терять нечего, от Захарова меня он уволить не сможет, а тебе ещё жить. - Сиди! – рявкает Катя, силой утягивая подругу обратно на диванчик. – Никто тебя слушать не будет. Они сидят в тишине несколько секунд, невыносимо переваривая информацию. Солнечное утро кажется зло ироничным. Лариса понимает – они попали в ловушку, из которой нет выхода. И их злость уже будет пустой, направленной на стены и на самих себя. Бежать некуда, они упустили этот шанс. Размеренный стук в дверь. Дмитрий Сергеевич приходит сам, лично расставить все точки над и. Филатова пропускает свадьбу, отклоняет приглашение, которое приносит сам Сережа и не объясняется перед его удивленным взглядом. Не помогает Кате выбирать платье, вместо букета ловит задание за заданием, поручение за поручением. Срывается на крик и вой в полупустой лаборатории, до крови вжимая ногти в ладони. - Такова ноша ученых, Лариса, - успокаивающе кладёт руку на плечо Захаров. – Мы все должны быть готовы кого-то потерять. На следующее утро во всех архивах Челомея проходит секундное обновление карточек сотрудников, маленькая формальность, всего лишь штамп. Филатова нервно вздрагивает, открывая переписку с Екатериной Нечаевой.