Аттитюд

Ещё один месяц пролетел мимо Ларисы. Опять документы, эксперименты, полимеризация, опытные группы. Нескончаемый поток заданий в два голоса, в две почты и в две рации. Сеченов-Захаров, Захаров-Сеченов. Одному нужен ассистент, другому - отправить документацию Молотову, еще вот эти данные проверить, а этих добровольцев проверить и распределить по проектам. Механизм советского тепловоза под названием «Наука» совершенно точно не собирался делать остановок. В те моменты, когда Лариса не могла сидеть в кабинете или не должна была, она вырывалась в бесконечные коридоры. Но не курить, как её коллеги. Заваривала две чашки чая, горсть конфет прятала в карман и шла на этаж ниже. Вновь убеждала Штокхаузена, что врач обязан быть на тренировках, и наблюдала за грацией военного дела вблизи, считай в первых рядах партера. Чай и конфеты доставались, конечно, совсем не занудливому немцу. Для Филатовой военное дело было чуждо. Сколько раз она не пыталась понять, зачем убивать, когда можно порождать новое, она приходила к выводу, что, собственно, незачем. Советский Союз обладал всем – территориями, технологиями, учеными, ресурсами. Да и после недавней войны вряд ли мир попытался бы вновь отнять кусок у этого могучего зверя. Но зачем-то этот специальный отряд был создан, что-то Дмитрий Сергеевич в нём видел. Лариса видела в нём только балерину, которая с необычайной легкостью вставала на пуанты и этими же пуантами могла бы «забатманить» кого-то до смерти. - Перерыв? – с улыбкой спросила Лариса, протягивая полотенце и указывая на кружку. - Мальчики бинтуются, - с улыбкой отвечает Катя, принимая полотенце. - Будешь объедаться конфетами, не ной, что не в форме, - немного тише обычного добавила вездесущая тётя Зина, которую даже сам Сеченов не мог вытолкать из тренировочного зала, и обернулась посмотреть, не услышал ли кто. – Вот какие мальчики красивые, а ты перед ними ряхой трясти будешь. У Зинаиды Муравьевой, как, по-видимому, у всех советских мам, был невероятный пунктик на женихов. Конечно, кто угодно к Кате свататься не мог. Но тут спецагенты, как на подбор шкафы, доблестные, честные, и Сеченов им доверяет. Прям хоть хватай и сразу в ЗАГС, и «будь я моложе, уже бы вон с тем бы погуляла». - Вот уеду на задание и все там растрясу, - с улыбкой отвечает Катя, усаживаясь рядом с Ларисой и осторожно разворачивая конфету. - Вас куда-то направляют? – Лариса смотрит с интересом и легкой улыбкой, как её подруга по слоям сгрызает вафельную конфету. - Да опять к чёрту на кулички, - отмахивается балерина, наконец, взяв кружку в руки. – За три дня управимся, если этот выёживаться не будет. Катя неопределенно кивает головой в сторону мужчин, которые трепетно заматывали свои кулачищи в бинты. Лариса удивленно распахивает глаза. - А этот что, побрился? – оборачивается она к подруге. - Угу, - Катя делает маленький глоток чая. – И бородку начал отращивать. - Козлиную. Девушки захихикали, и даже строгий взгляд Штокхаузена не заставил их прекратить. Потом болтали об экспериментах, о работе, еще немного смеялись, сколько было на то времени. Если бы не их адские графики, когда они могли только переписываться, а по вечерам не падать в кровать без сил, они бы точно сходили бы в парк или в кафе. И там бы хихикали до скончания века. Или в кино, где бы выбрали какого-то красавчика, как объект воздыхания. - Ну что ж… Чашку не забирай, я вечером занесу. Катя секундно заключает подругу в объятья так, что у Ларисы спирает дух. Горячее от тренировки идеально красивое тело, легкий запах шампуня и духов, и невероятное спокойствие охватывают Филатову. Она прикрывает глаза и смыкает руки за спиной у Кати так же крепко. - Ну что, тюфяки, кто первый? - звонко кричит она мужчинам. – Нечаев, ты? Ну что же, дамы вперед? Лариса усмехается, забирая свою кружку. Перерыв окончен, уже через несколько минут в своей лаборатории её будет ждать Захаров. Девушка идет по коридорам легким шагом, будто Катя через свои объятья отдала ей частичку своей бодрости и стойкости. Легко стучит в кабинет своего учителя и смело отворяет дверь. - Профессор Захаров, вы опять? - Плечи Ларисы расстроено опускаются вниз. – У нас же целая экспериментальная группа. Ученый поднимает свой взгляд, осторожно поправляя очки на переносице, даже немного виновато косится на капельницу. - Тело ученого – это тоже великий плацдарм, Лариса. Многие умы проводили эксперименты на себе. Потому что тело – пусто и бренно и оно ничего не стоит в сравнение с открытием и разумом. Был бы способ отделить разум от тела, от его ничтожных потребностей – какой бы простор открылся науке. Лариса тяжело вздыхает, закрывая за собой дверь. Ей нечего ему возразить, тело и вправду лишь ограничивает сознание, отвлекает от созидания. Но социальный конструкт, как выражался Сеченов, был еще не готов к бестелесному умному существу. Быть может, именно наличие тела останавливало людей от ужасающих экспериментов. И смертность, конечно. - У тебя не жар? - отстраненно спрашивает Харитон Захаров, выпрямляясь в кресле. – У тебя все щеки красные. Я думал, ты поможешь снять показатели, но если ты болеешь, лучше взять больничный. Лариса неосознанно касается рукой своей щеки. И вправду раскраснелась. - Поднималась по лестнице, - врёт она. – Раскраснелась, нужно чаще бывать на свежем воздухе. - Да, и делать зарядку, - то ли в шутку, то ли всерьез отвечает ученый. – Но я думаю, твоя новая подруга тебя этому научит. Лариса опускает глаза. Конечно же, удивительно, что они заговорили об этом спустя месяц. В стране советов знают даже о заначке под ковром, что уж говорить о Предприятии. Знает Штокхаузен, значит, знают все. - Ты не рассчитывай, что тебе доверят их, эксперименты ставить. Это, конечно, было бы интересно – посмотреть, как работает полимер в стрессовых ситуациях и при больших нагрузках, но товарищ Сеченов с них пылинки сдувает. Чуть ли не разводить собирается, - хмыкает Захаров. - Разводить? – будто бы недопонимает Лариса. – То есть, клонировать? - Нет, Лариса, там другая биохимия, - загадочно отвечает Захаров и тут же меняет тему. – Мне нужно, чтобы ты кое-что записала… Филатова вползает в свой импровизированный кабинет на полусогнутых, желая лишь вернуться домой, умыться, упасть и больше не вставать. Неосознанно собирает папки на столе в одну аккуратную стопку. Вздрагивает, замечая вторую кружку, и теперь уже совершенно разбито падает в кресло. «Не успела, черт», - выдыхает себе под нос. Рядом с кружкой – плитка шоколада и маленький Щебетарь. Из округлого механизма щебечет Катин голос. Щебечет о том, что их дергают уже сегодня, и ей так жаль. Что шоколадку козёл этот передал, так что ешь осторожнее и «оставь мне кусочек, интересно же». Про то, что обязательно напишет, если будет связь, и настоятельно рекомендует отдохнуть и выспаться, а лучше взять выходные. А еще не беспокоиться за неё. Лариса сжимает Щебетарь у груди. Дикий страх окатывает её, словно из ведра. Она вскакивает с места, губы мелко дрожат. Она чувствует – её там убьют, заденут, ранят, ей там совершенно не место – в кровавой бойне. Кулаки то сжимаются, то разжимаются. Быть рядом с Сеченовым или не отвлекать его? «Стоп!», - Она одергивает себя, заставляя замереть посреди комнаты. Медленно получается вернуть спокойствие и разум. Разум ученого должен быть глух к эмоциям, так учил Харитон Радеонович. Если Сеченов холит и лелеет свой отряд, значит, точно не отправит их на верную смерть. Да и тем более, это не первое задание, с которых Катя возвращалась живой и здоровой. - Моё дело – работать, - науськивает себя Лариса. В эту ночь она впервые остается в лаборатории, подшивая папку за папкой, расписывая цель за целью, число к числу. Без сна, без отдыха, силой вталкивая свой мозг в рамки работы, как тугое тесто в пекарные формы. На утро она с грохотом роняет документы на стол Захарова и получает ещё одну порцию заданий. Ученый её не останавливает, ему будто бы приятно обманывать себя, что Лариса почуяла запах правильного решения, и как истинный ученый, вцепилась в него. На вторую бессонную ночь у нее начинают дрожать руки. Она ложится на кушетку в медсанчасти, но вместо сна приходит тревога. Вновь подрывается с места, заставляя несчастный монорельс двигаться только ради нее одной в столь поздний час, опускается в "Нептун", сжимая на груди Щебетарь. Ходит от камеры к камере в этом безумном Паноптикуме сломанных человеческих жизней, заполняет карточки, запускает «Восход», наблюдая, как подопытный разрывает на части манекен, лишь невероятным усилием заставляя себя не видеть в тряпичной кукле Катю. Идёт в ледяной душ, чтобы смыть себя тревогу и остатки сна. Вновь дергает монорельс, и только сейчас очень чутко и слабо задремывает без сил, и вскакивает, как только поезд тормозит. Как только Лариса получает сигнал от Дмитрия Сергеевича, она срывается с места, с того места, где стояла. Ему опять нужен врач, быть может, отряд вернулся. Она не помнит, как влетает в его кабинет, словно фурия, с запавшими глазами и глубокими синяками, как бегает взглядом по кабинету, не находя в нем никого, кроме его владельца. И как он, замечая дрожащие руки, отправляет её в медсанчасть с четким указанием – выспаться и привести себя в порядок. Робот ставит капельницу, Лариса засыпает. Филатова просыпается в медсанчасти совершенно разбитой на четвертый день, вновь пытаясь встать, но мягкая ладонь её останавливает. - Доктор Филатова, у вас отгул ещё на два дня, вы выполнили план на неделю, отдыхайте, - тихо говорит Сеченов. Вокруг шныряют роботы, слышен гам и разговоры. «Что-то произошло…», - догадывается Лариса, но встать не удается. - Филатова, ты чего разлеглась? – звучит звонкий женский голос. – Ещё и моё койка-место заняла, дурында. Я тут вообще-то раненая. Катя усаживается рядом, показывая легкую повязку на запястье, радостно улыбаясь. Лариса неловко приподнимается, и Муравьева заключает её в тёплые объятия, мягко похлопывая по спине. - У нас тоже два дня на восстановление. Я вон руку потянула, прикладом попало – этот козёл опять дурковал. Ты, кстати, попробовала ту шоколадку? Можем, кстати, в парк у Челомея сходить, тебе свежий воздух не повредит, - щебетала Катя на ухо. А Лариса лишь только крепче сжимала её. И думала: «Жива, жива».