Аттитюд

Филатовой потребовалось три месяца, чтобы свыкнуться с мыслью, что она никого ещё не потеряла. Три месяца бесконечных разговоров на кухне, объятий, поцелуев и ночей рядом. Целый сезон на переваривание новой фамилии, осознания того, что Катя, её Катя, пускай только на документах, принадлежит ещё кому-то. Для Серёжи Лариса осталась самой близкой, хоть и странной, подругой его новой жены. Филатова бы справилась быстрее – психика врачей со временем становится подвижной, если бы Дмитрий Сергеевич и поддакивающий ему Штокхаузен не взяли дурную привычку обращаться к Кате «товарищ Нечаева», будто специально подтверждая свою победу на этом фронте. Один - один, товарищ Сеченов. Боевая ничья. После трех месяцев слез и бессонных ночей, это только раззадоривало ученую. Захаров готовил превентивный удар – испытания разработки «Восход» прошли успешно, проект был готов к реализации, и Лариса делала все, что могла, чтобы выиграть себе преимущество. Катя сидела у зеркала, собирая волосы в тугие косы, Лариса за спиной старательно закрашивала очередной укус на своей шее тональным кремом после ночи рядом. В воздухе пряно веяло духами и свежестью, боевой бодростью. - Твой супруг все еще считает, что это просто ночевки? – усмехается Филатова, нанося новый слой крема. - Не называй его так, - смешком отвечает Катя, локтем толкая подругу. – Мне кажется, он до старости не догадается. Если доживет. Лариса осторожно наклоняется, целуя девушку в макушку. Та смеется, вытягивает шею, нежась, будто под лучами летнего солнца, осторожно достает из кармана маленький механизм «Щебеталя», протягивая Филатовой. - Сейчас разберемся с Болгарией… И давай поедем в отпуск, - предлагает балерина. – Сейчас у моря бархатный сезон. Загорим, накупаемся. - С Сережей? – уточняет Лариса, осторожно забирая себе маленький механизм. - Будешь вести себя как сука, я и маму возьму, - смешливо угрожает Катя. На Челомее они расходятся в разные стороны: Катя мягко спускается в спортивный зал, Лариса, грея привычную тревогу за любимую, в свой кабинет. Муравьева, точнее, уже Нечаева вскользь упоминала вчера что-то про террористов, но говорила так весело, что, кажется, не боялась ни за что. Ученая знала: ряд положительных результатов не бесконечен, но почему-то была уверена, что все обойдется. Как и всегда. Осторожно надела механизм на шею. Лариса обещает – послушает, когда станет совсем невыносимо тревожно, поздней ночью, кутаясь в прохладное одеяло и желая хоть немного задремать. «Восходу» - быть!», - приходит ёмкое и радостное сообщение от Захарова, Филатова сдерживается, чтобы не отправить ученому тройное голосовое «Ура!» Она уверена, до ближайшего подобного проекта ещё не скоро, а значит не скоро отправлять сотни тел в морг, больше не чувствовать раскаяние и сожаление, глядя на добровольцев. Зверям советской науки хватит этого куска мяса лет на пять, ну может на три, пока все не испишутся статьями, диссертациями и опусами и не загорятся очередной странной идеей. Что будет потом? Контроль сознания «на линии»? Прямое слияние социального рейтинга и «Восхода»? Сейчас она не хочет предполагать. Два – один, товарищ Сеченов, команда Захарова вырывается вперед. Лариса проводит в легком волнении весь день, дописывая последние отчеты. Приятный холод «Щебеталя» на груди жжет и заставляет изредка касаться его рукой, тревожно. Катя как всегда не выходит на связь, хоть и обещала, но в этот раз это кажется странным. Они прибыли в Болгарию? Или ещё нет? Что они там ищут, им приказано взять террористов живыми или Муравьева сможет выместить всю свою злость на неугодных? Встрепанный Штокхаузен появляется в дверях кабинета Филатовой, как вестник несчастья, как поганый Алконост. Сердце в груди Ларисы пропускает удар. Дмитрий Сергеевич Сеченов меряет свой кабинет нервными шагами. Девушка впервые видит огромное количество карт, точек, движений, съемок со спутника, будто бы она не на Предприятии, а на военной базе, чувствует себя максимально лишней, предугадано обреченной на что-то, чего бы никогда в своей жизни не хотела испытать. - Я сказал подготовить операционную, - бросил он ей, и вновь прошел от одной карты к другой. - Я – Блесна. Мина существует, это ядерный фугас, повторяю, ядерный фугас. Он заложен под периметр АЭС снаружи! – звонкий голос звучит слишком громко и гулко в помещении. «Катя», - тихим шепотом выдыхает Лариса, сердце болезненно ухает в груди, отдаваясь в губах дрожью. - Отзовите их! – вскрикивает она в панике, дергая головой, желая хоть за что-то вцепиться, изменить, остановить время, вогнать его в полимер. Это не очередной психологический трюк или показательная порка. Это обессиленный бог, который понимает, до чего дошли его игрища. Но какая к черту разница! Там Катя, там АЭС и ядерный фугас. Там её Катя! - Плутоний, бросай все и за ней. Всем остальным аккуратно на выход, - громко командует Сеченов в свой коммутатор. – Выбираться, брать любой транспорт на улице. Для предполагаемого пуска три минуты. Лариса замечает одну яркую точку на карте, в отдалении от остальных. «Дура! – мысленно кричит Филатова. – Остановись, стой!» - Сигнал усиливается, я где-то рядом, - почти с детским азартом рапортует Катя. Филатова медленно оседает на пол, неспособная стоять на ватных ногах. Екатерину теперь не остановить, ни Ларисе, ни Дмитрию Сергеевичу. Да даже если вся планета вдруг разом остановится, Катя продолжит движение. Мужские голоса переговариваются, от группы отрывается еще одна светящаяся точка. «Сережа, я тебя умоляю, просто на руках её вынеси», - Лариса сцепляет руки с силой, то ли молясь, то ли стараясь не потерять сознание от ужаса. - Он в доме, на первом этаже. Приступаю к задержанию. Не с места, бросай оружие! Сеченов обессилено падает в своё кресло. Всё самое худшее, что могло произойти, будто накопившись за все время существования отряда специального назначения «Аргентум», сбылось в одночасье. Лариса утыкается лицом в свои ладони, вслушиваясь в голос Кати и террористов, захлебываясь слезами от бессилия. Ей бы вырвать коммутатор у начальника, орать что есть мочи, но это уже бесполезно. «Сережа, прошу, не испорть все в этот ра..», - Лариса вздрагивает от оглушительного хлопка и свиста, разносящегося по кабинету. Сеченов с оглушительным стуком кладет свой коммутатор «Мысль» на стол. Мертвая тишина. - Доставить тела агента Плутония и агента Блесны как можно скорее на Челомей, - бросает Сеченов приказ Штокхаузену, вставая с кресла. – Товарищ Филатова, у вас есть время прийти в себя и подготовиться к операции. Лариса бы вцепилась сейчас в него мертвой хваткой, и била, била бы головой о стол, что есть силы, что есть в ней ненависти, если бы не тело, отказывающееся её слушать. Сеченов подходит и протягивает ей руку. - Ещё не время отчаиваться, Лариса, как вы помните, мы уже успели победить смерть. И вы им нужны, как никогда. Филатова, превозмогая бессилие и злобу, цепляется за протянутую руку и встает, еле держась на ногах. Теперь у них есть двое суток, ни минутой больше, и лишь надежда на то, что все получится. Пытается унять дрожь в руках. - Мы не имеем право на отчаяние сейчас, Лариса, - Захаров, непонятно как оказавшийся в кабинете, протягивает ей пузырек с нашатырем и платок. – Примерные повреждения рассчитаны, готов план операций. Операционная готова. Филатова делает глубокий вдох, давясь рвотным позывом от запаха нашатыря. План операций. Две параллельно. Извлечь полимер у одного пациента, сохранить жизнеспособность другого. Вопросов больше не остается. Спустя 23 часа она меряет шагами лаборантскую, нервно и жадно хватает ртом воздух. Уже известно – собирать обоих придется по кусочкам, если придется вовсе. Вздрагивает от вида черных мешков. - В полевых условиях агенты лечились медпремом, количество полимера в телах увеличенное. Ответственные назначены, ассистирующие должны полностью подчиняться им, профессору Захарову и мне, - командует Сеченов, пока роботы методично укутывают ученых в стерильные одежды. Лариса выдыхает и расстегивает черный мешок. «Бесполезно!», - дергает её мысль. Кровавая баня, тело разорванное на мелкие куски, сброшенное в одну кучу. Тонкие пальцы, руки, голова, сердце. Филатова сжимает зубы, сдерживая поток эмоций. - Поместить все в раствор, собрать, - командует она, чувствуя, что за спиной происходит то же самое, и сама включается в работу. «Щебеталь» бьет по груди от каждого резкого шага. Почти восемь часов они выгребают и складывают Катю по частям, хоть как-то пытаясь собрать. - Части черепа нет, - отзывается один из подопечных хирургов. - Ищите, - гаркает на него Лариса зло, осторожно помещая голову в раствор, но уже понимая – роботы прокололись. Часть тела уничтожена безвозвратно, остается лишь крохотная надежда на частичное восполнение механизмами. - Лариса, - тихо обращается к ней Захаров. – Это бесполезно. Отбросьте эмоции. Извлекайте полимер. Тело может подождать, а разум ускользает. Филатова опускает голову, кивает медленно и скорбно. Он прав. Тело всего лишь оболочка, его легко воссоздать, а разум – уникален. Она осторожно извлекает голову из прохладной жидкости, опуская её на операционный стол. - Извлечь из тела как можно больше полимеров, Терешкова ко мне, - командует Лариса, собираясь с силами. Все как тогда. Только вместо незнакомых тел – Катя. Одна единственная. «У нас с тобой только ночь, Катя. Одна только эта ночь», - почти шепчет Филатова, пока электронный голос Терешковой рядом отсчитывает миллиграммы полимера, что врачи собирают, словно бисер. Через еще девять часов цифра замирает на трех и семи. Тело Кати, то, что осталось цело, иссечено мелкими надрезами скальпелей. Вскрыты все старые шрамы. Часть полимера утеряна. Сеченов отвлекается от своей операции, приходит проверить, понуро качает головой. Это все. Оставшиеся восемь часов не сыграют никакой роли. Надо заканчивать. Биться не за что, часть мозга с полимерами утеряна. Повторный указ обыскать зону взрыва не дает ничего. Что есть, то есть. Остается только надеяться на то, что этого будет достаточно. Лариса сидит в отдалении от своих ассистентов на полу, смотрит в пустоту, отвернувшись от всех и сглатывая слёзы отчаяния. «Дура, дура, дура! – шепчет она себе под нос, с силой ударяя кулаком об пол и не чувствуя боли. – Самонадеянная дура! Если бы тогда этот шрам на лице мы заживили по протоколу, ты была бы сейчас цела! Еще три сотых грамма!». Через два часа заканчивается операция над Сережей. Операционную закрывают. Филатова трет руки под горячей водой, пытаясь стереть невидимую, но жгущую кожу Катину кровь. Отказывается от седативного. До крови искусывает собственные губы. Не помнит, как оказывается в кабинете у Захарова, как пьет обжигающую горло водку. - Физические данные восстановлены, - тихо говорит ученый. – Функцию памяти восстановить не удалось. Кажется, всю следующую ночь она проводит в его кабинете, рыдая, так и не имея возможности встать со стула. «Щебеталь» на груди висит тюремными кандалами. Всё пусто. Лариса собирается на работу, будто никогда не была человеком. Пусто, сухо, быстро. Приходит на неё и теряется в ворохе бумаг. Её не трогают. Даже сам Сеченов, кажется, забыл, что у него когда-то была сотрудница, обезличено отправляя поручения. Филатова скрепляет документы и идет в кабинет Захарова, отвернувшись от обзорного окна спортивного зала, где не горит свет. Все изменилось и ничего не изменилось разом. И так изо дня в день, из месяца в месяц, не замечая смену погоды, смену двух сезонов. Передает команды роботам, сама почти не отличаясь от них. Заходит в кабинет своего учителя. Медленно выхватывает взглядом очки на рабочем столе, огромный аппарат с красным булькающим полимером, вдыхает влажный воздух с металлическим привкусом. Касается пальцами своего личного коммутатора. - Дмитрий Сергеевич, кажется, Харитон Радеонович погиб, - тихим и спокойным тоном сообщает она. Её учитель был прав – ученые относятся к смерти куда проще, чем к помутнению сознания. Это переживается гораздо легче. Сеченов, непонятно как оказавшийся слишком быстро у кабинета, отодвигает её от входа за плечо, входя внутрь полумрака. - Как я понимаю, поскользнулся и упал в ядовитый полимер, - тихо говорит Лариса, не удивленная своему спокойствию. Быть может, её учитель и не сам упал. Она уже ни в чем не уверена. На утро следующего дня на её «Грушу» приходит сообщение, что расследование гибели Захарова засекречено. Лариса безразлично отправляет это письмо в папку с такими же предупреждениями о неразглашении. Уже у второго её близкого человека нет могилы. Может быть, оно и к лучшему. Тепловоз «Советская наука» крошит под колесами беспощадно и зло, оставляя за собой лишь архивные засекреченные записи. Подписанные документы Лариса теперь приносит в кабинет Сеченова. Как в таких случаях говорят Терешковы? Маршрут перестроен? Филатова даже не улыбается этой шутке. А Катя бы посмеялась, хохотала, хватаясь за болящий от смеха живот. А всё. Нет больше живота. Нет больше Кати. Кабинет за дверью все такой же огромный, светлый и пустой, как и был несколько лет тому назад. Лариса мелко вздрагивает, опуская глаза в пол, будто боясь вновь увидеть карты, движущиеся цветные точки, услышать голоса, идет медленно и послушно, даже не поздоровавшись. Замечая хромовый отблеск полуденного солнца на мраморном полу, останавливается, испуганно поднимая голову. Вместо взрослого мужчины у стола возвышаются две женские фигуры, тонкие, литые, блестящие в ярком свете солнца. Филатова ошеломленно открывает рот, глядя то на одну, то на вторую, на тонкие железные косы, словно короной украшающие их головы. На тонкие сильные руки, на грудь на тонкие талии. - Катя? – Лариса подходит ближе, пораженно прикрывая рот ладонью и смаргивая слёзы, но еще чуть громче спрашивая. – Катя? Роботы заинтересованно склоняют головы прислушиваясь. Филатовой чудится, что вот-вот из железных оков раздастся звонкий радостный голос, и защебечет как раньше, весело и бодро. - Вы не совсем правы, доктор Филатова, - голос Дмитрия Сергеевича раздается из-за спины, как нож, вонзающийся меж лопаток. – Данные прототипы лишь хранят физическую память агента Блесна и сконструированы согласно её физическим параметрам. Ларисе становится еще невыносимее находиться на Челомее.