небеса наливаются синевой

потому что мне страшно. и слов никаких не знаю. потому и молчу — слишком сильно болюча тьма, обжигаясь однажды, боишься потом; сознанью не унять эту слабость, из сердца идëт она. ну а сердце сильнее, чем слабый холодный разум, это знаю давно, ведь проверила на себе, как хотелось забыть бы все беды и страхи разом, просто кажется мне, я не выживу в той борьбе, на которую все легкомысленно столь толкают, ведь не знают меня и не знают моих причин. сколько в мире бессмысленных, жёстких и глупых правил — ровно столько же лживых придумавших их личин. но нарушить устав, кем-то созданный незаметно, не хватает мне храбрости. гордости. или сил? мне давно моя боль выжгла сталью калëной метку, вечна память о том, как о помощи ты просил, ну а мне почему-то казался покой дороже, слишком сильно, наверное, я оценила мрак, в нём комфортней всего, обжигаться во тьме негоже, ибо бездна на ощуп не жгуча, а ледяна. как мешают порой зоны собственного комфорта, как мне хочется выйти за жёсткость своих границ, я мечтаю узнать о значении слов «свобода», «дім», «незламність», «відвага», увидеть палитру лиц всех возможных цветов, выражений, улыбок нежных, что наполнят меня новым вихрем мне чуждых слов — я узнаю про то, как бывает тепла надежда и как сладко бывает придти под родимый кров. а ещë я пойму, как прорезаться может голос, из немых как птенцов превращаются в певчих птиц, и тогда — запою — высочайшей и чёткой нотой. за молчанье всегда ведь наградою будет крик.