небеса наливаются синевой

я писать о войне не хочу. только спросит ли сердце об этом? не убить меня ни палачу, ни летящим с вершины ракетам, ни чреде быстрых вражеских пуль, ни чужой так отточенной злобе, вопреки всему миру — живу. только чаще всё думаю — стоит? что с того, что не сломит печаль, чья-то ненависть в пыль не покрошит, с каждым днём мне о большем всё жаль, после долгой бессонной я ночи вспоминаю глаза поутру — взгляд того, кто роднее всех прочих, с чьей поддержкой пока я живу, но того, кого в прошлом однажды не успела укрыть я от пуль. страшный день тот — мне словно вчерашний. ледяная февральская студь, красный след на нетронутом белом и узор на морозном снегу, сотни мыслей — «опять не успела», «нет, не поздно», «ещë я спасу», бег, одышка и паника в сердце, было холодно, путалась мысль, как умела, пыталась я греться, как умела — пыталась спасти, но в ладонях моих задрожавших ты в последний свой раз сделал вдох. страшный день. и точь-в-точь как вчерашний, как хотелось, чтоб сгинуло всё, память вовсе не добрая штука, убивает с садизмом меня. позабыть бы тепло твоих рук и.. никогда больше. не. вспоминать. только жаль, что лекарство от чувства не придумал пока что никто, и единственный способом пусто всё оставить в сознаньи моём — попросить сердце в рёбрах не биться, чтобы замер под кожею пульс, в безмятежности этой забыться, своей смерти ладонь протянуть; но тебе обещала когда-то вопреки самой гибели жить. и ты жив в моём сердце со мною, пока греет любовь нас внутри — даже смерти мы будем сильнее, нипочëм нам преграды миров, мы друг друга надеждой согреем. на войне побеждает любовь.