небеса наливаются синевой

молчанье сделает больнее, но не облегчит груз вины. вина точь-в-точь с клыками змея, она пришла в огне войны и впилась в плоть мою и в кости, засев так плотно под ребром, в тот миг сожжён был шаткий мостик — меж тем, что будет, что прошло, я потерялась в вихре боли, в осколках падавших ракет, мне обрубили крылья воли, убили веру в глубине, хотели, чтобы я погибла — но я жива всем им назло. однако голос мой охриплый. и в сердце колется надлом. и будто бы распята юность — нам нужно было повзрослеть, не по часам, а по минутам. но так хотелось просто петь, забыть про страшные кошмары, про тяжесть долга на плечах, про боль — на сердце жжётся раной, — про невозможность обещать, про небо рвущие ракеты, про чью-то хрупкую ладонь, про поиск пульса без ответа, «всё скоро будет хорошо», про горечь слёз и громкость крика, про грохот пуль, про тьму, про кровь. но не стереть и не забыть их — во снах приходят вновь и вновь и смотрят на меня с укором глазами умерших людей — я вижу лица неспасëнных, их хриплый зов меня сильней, поддамся мраку наваждений, шагну, не размыкая глаз, проснусь от шума старых веток в который за всю ночь я раз. и так всегда, закрыть лишь стоит уставший от видений лик, мне говорят: «ничто не стоят, они все — только ведь внутри, они лишь плод воображенья и результат прошедших травм», но всё реально, тьма и жженье, мои ладони в их руках, их взгляды с явственным укором, вина за то, что не спасла, их когти, шёпот, разговоры... и перед взором — пелена. однажды я смогу забыться, в далёком после — не сейчас; и сердце будет снова биться, и наконец исчезнет страх, но мой удел до той минуты — в себе надежду сохранить и пронести сквозь ярость вьюги еë невидимую нить, не дать порвать еë кошмарам, клыкам вины, холодной тьме. и я жива — пока пожаром горит огонь еë во мне.