небеса наливаются синевой

будет зима безнадёжно-морозно-злая, я не отвечу, откуда всё это знаю, просто она поселилась на глубине, зря ли мы шли и напрасно ли умирали, мне ли не знать: не дойти до ступеней рая тем, кто до этого годы провёл во тьме. в нашей судьбе даже смерти молиться надо, в жизни у нас даже смерть — это дар, награда, если любить кроме смерти нельзя иных, мы вознесëм еë быстро до абсолюта, мы в честь неё в поднебесье зажжём салюты, выстроим храм — доказательство всей любви. я бы однажды хотела дойти до грани, чтобы не выло так сильно открытой раной и не осмелилось тяжестью поломать то, что однажды мне стало единой силой, то, о чём яростно я у богов просила, то, что теперь мне бы нужно на части рвать. только держу это «что-то» в своих ладонях, пусть расставаться ведь с этим не слишком больно, я так успешно привыкла к своей судьбе и к пустоте, что морозит собой грудину. я застываю пред бездной беззвучной льдиной — чтобы потом превратиться в подталый снег. чтобы мне статься — живительная водица, чтобы, упав, по осколочкам не разбиться, чтобы была хоть одна из слепых надежд; что остаётся нам, кроме прозрачной веры? в мире, где вмиг могут рухнуть любые стены. буду искать я обрывки твоих одежд, хоть бы один мне подай знак о том, что живы, этим наполни меня тёплой-тёплой силой, я ведь сгорю — в неизвестности и во тьме. в мире, где нет больше компаса и маршрута, где потерялась надёжность в любой минуте... мне остаётся маяк свой искать в тебе.