Ведьмина кровь

      Для Такеши жизнь представлялась чем-то, на что повлиять он был не в силах. Раньше это вызывало злость, упрямство, желание сделать всё по-своему, несмотря ни на что, а со временем это чувство превратилось в равнодушие и смирение — перегорел.       Диагноз рак маме поставили, когда Такеши было пять лет. Он едва ли понимал, что это значит — да, мама болеет, да, ей нужны лекарства, но он не был готов к тому, что уже через несколько месяцев густые красивые волосы мамы придется отстричь под ноль, что она начнет худеть и таять на глазах, что станет безразличной и апатичной:       — Не трогай меня, — всё чаще стало звучать от мамы и тогда ему казалось, что мир не справедлив, и что он этого не заслужил.       Действительно не заслужил. Не один ребенок не заслужил, чтобы отец не появлялся дома неделями, а при появлении просил помочь забинтовать ему руки и обработать раны. Не один ребенок не заслужил, чтобы его мать перестала на него обращать внимание и даже на крики сломавшего ногу сына реагировала натягиванием одеяла повыше, чтобы закрыть уши.       Им было не до него.       Когда Такеши пошел в школу дети смеялись над его неряшливым видом и тем, как он с аппетитом пожирал бесплатные обеды, от которых все воротили носы. Им было забавно смотреть на то, как криво застегнута его рубашка, как длинны его брюки и коротка куртка, какими потрепанными выглядят его учебники и как он не понимает элементарных, казалось бы вещей. Такеши весело не было.       Ему было горько и обидно. А потом больно, когда кроме насмешек начались толчки в спину и грудь, подножки и удары за стенами школы.       Мория-сенсей, их первый учитель, честно пыталась помочь ему, но у неё плохо получалось — повышенное внимание и дополнительные занятия после уроков сделали его еще большим аутсайдером.       Такеши будто бы был и не был одновременно. В школе его ждала жестокая травля, а дома мать глубоко ушедшая в себя.       Кажется, в последние месяцы, когда мама даже не могла подняться с постели и сходить в туалет самостоятельно он начал её ненавидеть. Его помощь награждалась пустым взглядом и редкими, в хорошие дни, проклятиями:       — Это всё из-за тебя, ничтожество. Лучше бы я тебя не рожала, — в один из таких дней сказала мама и Такеши был искренне рад её словам, пусть они и били гораздо сильнее, чем кулаки Увано и Маммору.       Он любил и ненавидел одновременно. Он не хотел мыть свою мать, не хотел колоть ей обезболивающие и слушать хрипы боли. Он не хотел этого, но в то же время жаждал, ведь это было единственное, что он мог получить от неё.       Такеши почти не помнил того времени, когда мать была здорова. Он не помнил её красоты, её ласки и вкуса её обедов, но он знал, что её кожа сухая и напоминает бумагу, что десна у неё имеют нездоровый красный оттенок, что её тошнит от любого резкого запаха…       Она умерла, когда Такеши было восемь. Она не боролась, а сдалась, дожила отведенный срок и с облегчением отдала свою душу Ками.       Отец вернулся домой ещё через два месяца.       К тому моменту Такеши уже забрали в центр временного содержания и начали искать ему новую семью, но отцу удалось забрать его оттуда.       — Привет, — он не распахнул объятия и не делал вид, будто бы они в дерьмовой рекламе или же ничего страшного не произошло, — Я пришел забрать тебя домой, — он просто пришел и забрал его.       Если бы у Такеши спросили, было ли ему тогда тяжело, он бы не смог ответить: всё внутри смешалось. Боль от потери матери, страх из-за неизвестности, растерянность из-за быстро сменяющихся вокруг декораций и радость от того, что о нём не забыли. Эта радость давала возможность двигаться вперед и стискивая зубы смело идти на встречу новому.       Они переехали с отцом в Намимори — родной город его матери. По сравнению с Токио Намимори был настоящей деревней. Дома были небольшими — всего пара свечек высотой больше десяти этажей, а в основной двухэтажки или отдельные дома. В одном из таких домов и поселилась их семья.       О Ямамото здесь ничего не знали кроме того, что его мать была из этих мест. Бабушка и дедушка умерли ещё до рождение Такеши, а братьев и сестер у мамы не было, поэтому их история оставалась тайной. Но даже так люди косились.       У него не было матери, но был отец, который сначала занимался починкой чужих машин, а затем смог открыть свой суши-бар, где был и поваром и официантом. Небольшое местечко начало привлекать к себе внимание, да и папа был ещё достаточно молод, пусть Такеши и называл его «старик». Просто отцом или папой называть его вслух было сложно.       Но старик не смотрел на других женщин, на хорошенькую соседку Рио-сан, которая овдовела лет шесть назад, на Томоэ-сан, которая никогда не была замужем и даже на Усаги-сан, которая была всего на десять лет старше самого Такеши и являлась одной из самых красивых посетительниц. Отец отшивал их с ласковым взглядом и нежной улыбкой из-за чего о нём сложилось мнение, как о человеке, который решил хранить вечную верность своей покойной жене.       На самом же деле, папа так искупал свою вину. Видя шрамы, которые оставило на Такеши тяжелое детство он решил посвятить всего себя сыну.       Они не говорили об этом, но для Такеши всё было ясно по тем взглядам, которые на него бросал отец. Эти взгляды были полны жалости и застарелого чувства стыда. Впрочем, Такеши было всё равно.       Эйфория от того, что рядом оказался родной человек сошла на нет как раз к подростковому возрасту. В двенадцать он всё ещё мог доверить отцу тайну, в тринадцать — подставить голову под ласку, а в четырнадцать к Такеши пришло осознание, что этом мире он никому, по сути, не нужен.       Вина, стыд — не любовь. Отец о нём заботился, но любил ли? Никогда не были произнесены слова любви, гордости или уважения. Такеши не слышал, чтобы кто-то сказал ему, что гордится им, что любит, что будет ждать. Нет. Ничего.       Может быть, отец просто был таким человеком, для которого проще было сделать что-то, чем в пустую сотрясать воздух, но для Такеши не хватало именно слов подтверждающих, что он кому-то нужен.       Бейсбол перестал приносить удовольствие. Спорт, делающий из него звезду школы и гордость тренера, стал пресным и скучным. Команда, полагающаяся на него стала камнем, тянущим на дно. Он просто хотел отдохнуть…       А потом обидный толчок в спину, во время особо напряженного момента игры, неудачное падение и перелом. У Такеши просто не осталось того, за что бы он мог зацепиться.       Все чаще он начал задумываться о том, нужен ли он вообще этому миру, или же с его исчезновением ничего не изменится и приходил к выводу, что да — ничего не поменяется. Звезды на встанут раком, не пойдет метеоритный дождь, не случится глобальная катастрофа, время не остановится. Зато отец сможет вздохнуть спокойно и начать жить полной жизнью.       Вряд ли кто-то будет страдать, если Такеши уйдет пораньше. Может быть это и вовсе его судьба — умереть до двадцати.       Он не хотел привлекать к себе лишнего внимания, но так уж вышло, что в одиночестве свести счеты с жизнью у него не удавалось. Не хватало духа перерезать вены или шагнуть с крыши одной из городских свечек, он не мог незаметно наесться таблеток, да и не было ничего в домашней аптечке, что бы могло заставить его тело умереть.       Ему нужны были свидетели.       Он хотел остаться в памяти других людей хотя бы как нелепый школьник, который сбросился с крыши Средней Нами.

      ***

      — Ямамото, не глупи! Отойди от края! — кричал снизу тренер, смотря на Такеши испуганными глазами. Наверняка, он думал, что виноват в том, что сейчас Такеши стоял на краю крыши, что недоглядел и недосмотрел за командой и её сердцем, но Ямамото предпочитал об этом не задумываться.       Наверху было… Странно. Прохладный ветер ласкал кожу и трепал его по волосам, ласковое солнце светило так ярко, как никогда раньше. Всё казалось иным.       Сердце в груди беспокойно и сильно, почти до боли, трепыхалось. Он отчетливо слышал биение беспокойной мышцы, которая сейчас трудилась в два, а может быть даже в три, раза усерднее, чем на самом важном экзамене и самом диком матче. Было так странно ощущать это биение — будто бы сердце решило отработать за все не прожитые года.       От этой мысли на лицо вылезла улыбка. Это действительно было смешно.       Громко хлопнула стальная дверь позади парня. Он развернулся, ожидая, что кто-то ещё пришел остановить его, но вместо ожидаемого учителя или члена Дисциплинарного Комитета увидел такого же мальчишку, как он сам.       Невысокий рыжеволосый Савада, который учился в одном с ним классе и порою перекидывался с ним парочкой фраз, стоял и смотрел на него, готовившегося совершить свой самый смелый и самый последний шаг в пустоту.       Теплая улыбка украсила лицо Тсунаеши:       — Чем занят?       — Ничем особенным, — улыбнулся Такеши. На него нахлынула такая волна спокойствия, что ноги едва не подкосились, — Решил спрыгнуть. А ты? Пришел остановить меня?       — А, — пожал плечами Савада, — Нет. Я просто прячусь здесь от своего репетитора. Можешь продолжать, я не помешаю, — Такеши не сдержался и рассмеялся.       — Странный ты парень, Савада. Ну, раз уж не будешь меня останавливать, то ладно. Постарайся запомнить этот момент — не каждый день люди на твоих глазах будут совершать самоубийство, — Такеши отвернулся от Тсунаеши и подошел ещё ближе к краю. Поднял одну ногу в воздух и расставил руки, балансируя на грани.       — Ты же в курсе, что здесь третий этаж? Уверен, что действительно убьешься, а не останешься инвалидом? — Савада подошел поближе и посмотрел вниз на толпу, которая начала шептаться, увидев Тсунаеши вместе с Ямамото.       — У меня есть интернет, — фыркнул Такеши, — Падение с третьего этажа отличаются своей летальностью, так что в самый раз.       — Мм, — промычал Тсуна, — Как хочешь. Но знаешь, я не могу позволить следующему Императору Мечей так глупо погибнуть, — бросил он странную фразу и Такеши почувствовал толчок в спину.       Мимолетное чувство свободы сменилось бушующим морем мыслей, а затем хрустом, вспышкой боли и абсолютной пустотой.       Меньше секунды Такеши понадобилось чтобы понять, что он хочет жить.