Ты всё ещё хочешь?

Звон разбивающегося стекла заставил поморщиться. Она зажмурилась и попыталась отмахнуться от осколков. Хотя ничего не получилось отбить, но боли так и не почувствовала. Ни жгучих порезов, ни укола, проникающего в кожу острия. Только лязг стекла, перетекающий в мелодию будильника. Нет… телефона. Она провела ладонями по лицу, смахивая воображаемые осколки, и открыла глаза. — Да, доброе утро, — голос предательски осип от только что ушедшего сна. — Микаса, только не говори, что ты ещё спишь! — Я?! — она перевернулась на бок. — Я уже около универа. Скажи, что немного опоздаю. — Какого универа, Аккерман?! — Да, Аккерман на связи. Слушаю. — Твою ж… У нас вылет через полтора часа! — переходящий в крик голос из динамика чуть не оглушил. Она резко села на кровать и свесила ноги. — Я… в пробке. Да, в пробке. Скоро буду. — Пробке? Карты показывают один балл, Микаса. Эти дороги свободнее, чем сердце у твоего бывшего. — Очень смешно, Эрен, — произнесла, вздохнув. — Через полчаса буду, — она отключила вызов, не дожидаясь ответа.

***

Месяц назад. — Ты уверена? — женщина вдавила очередную сигарету в кучку сжатых окурков в пепельнице. — Пора бы уже бросать. С вами, детки, у меня нервов не хватает. — Уверена, — тихо произнесла Микаса, запрокинув голову и едва коснувшись пальцами тонкого шрама на щеке. — Хочу знать. Хочу понять, за что мне это. — Про вас с Леви я больше спрашивать не буду. Но всё же… — начала Кушель, но замолчала, встретив холодный колющий взгляд. Слишком острый для девушки, слишком взрослый для тех, кто ещё должен верить в добро. — Я улетаю. Бозард и Эрен со мной. — Не понимаю тебя, девочка моя, — Кушель открыла дверь шкафчика и достала папку. — Ладно Бозард, может, пригодится. Но Йегер? Зачем тебе этот пацан? Микаса взяла протянутую папку и, перебирая документы, остановилась на фотографии. Японская виза. Большие зелёные глаза Эрена смотрели на неё с таким же упрямством и вызовом, как и в их первую встречу, больше десяти лет назад. — Нравится он мне. Моя первая любовь, — улыбнулась Микаса и подняла взгляд на Кушель. — Надеюсь, Вы меня поймёте, тётя Кушель. — Нет, не пойму. Да и не он твоя первая… — фыркнула Кушель, но, не договорив, открыла на столе небольшой чемоданчик. — Это тебе. Центр всё подготовил. — Спасибо, тётя, — Микаса подошла к Кушель, с интересом рассматривая содержимое чемоданчика. Леви, всё это время стоящий в дверях кабинета Кушель, ушёл.

***

За две недели до. Утро после похищения Микасы. Тело не слушалось. Даже бумажный стаканчик с водой казался тяжёлой гирей, прикованной к ладони. За дверью — крик. — Нет! Пусть проваливает отсюда! Я не хочу его видеть! Кушель, прошу Вас! Вода из смятого стаканчика расплескалась мутными брызгами у ног. Он посмотрел на свои руки. Кровь на разбитых костяшках давно засохла, свернувшись в корку, смешанную с грязью. Самое время было бы заплакать, чего он не делал с самого… А когда он собственно вообще плакал? Уже и не вспомнить. Какие слёзы? Главное — она жива. Очнулась. Вспомнила… Получается, всё вспомнила. Теперь она его не простит. — Скажите ему, чтобы не приближался ко мне! — снова закричала Микаса. Её слова хлестали его резкими пощёчинами. Паршиво. Тошно и паршиво.

***

Три дня в изолированном больничном крыле Центра Аккерманов прошли для Микасы как в тумане. Она покорно принимала все приносимые ей лекарства и давала делать перевязки. Но после разговора с Кушель не произнесла ни слова. Молчала. Даже на расспросы приходивших к ней Имир и Кристы, которых по просьбе Леви допустили в Центр, она лишь кивала и улыбалась. А потом к ней пришёл крайне неожиданный посетитель. Он сел на стул у её кровати и потрепал по голове притворяющуюся спящей Микасу. — Ты большая молодец, Микаса, — произнёс гость хриплым голосом, — Тору наверняка очень гордится тобой. Она открыла глаза и посмотрела на мужчину. Покрытое густой щетиной лицо было испещрено морщинками и шрамами. Но, несмотря на это, задорные глаза, оттенок которых больно кольнул её сердце, казались невероятно молодыми. Мужчина усмехнулся и подмигнул ей: — Так-то лучше. Микаса медленно приподнялась на локтях и с трудом выдавила: — Вы… Кенни Аккерман? — Ну неужели? Рыбка заговорила, — он хмыкнул и развалился на стуле, придерживая перебинтованную руку, зафиксированную к шее. — А я уж подумал, что зелья Пиксиса тебе окончательно мозги заквасили. Но нет, всё дело в расположении детей к дяде Кенни… — Что Вы здесь делаете? — перебила она. — Пришёл глянуть, как дочь Тору влипает в неприятности, — он усмехнулся, оглядывая палату. — И заодно передать кое-что. Она села, игнорируя болезненный отклик в боку. — Передать мне? — Нет, конечно. Твоей сиделке! — он нахмурился, а потом снял трубку телефона со стены и с сумасшедшим хохотом заорал: — Медсестра! У меня тут письмо от жестокого якудза с приветом! Срочно в палату, пока не передумал отдавать! — Перестаньте! — зашипела Микаса, краснея до ушей и размахивая руками. — Я поняла! Поняла уже, что мне! Кенни ухмыльнулся и извлёк из кармана пиджака потёртый конверт, небрежно бросив его на тумбочку. — Вы… Вы тоже дружили с моими родителями? — С матерью не пересекался, — пожал плечами он. — А вот Тору Азумабито… О, этот товарищ дал мне прикурить. Не друзья, нет. Скорее вынужденные… знакомцы, — он замолчал, видя, как глаза Микасы наполняются слезами. — Я в порядке, продолжайте, — всхлипнула она. — Да-а, — протянул Кенни, — внешностью своей ты точно в мать и деда пошла. Но нюни от отца. Такой нытик был, бр-р-р… — Так жестокий якудза или нытик? — прищурилась Микаса, вытирая слёзы. — Ну, не нытик… Просто такой занудный, как обои в бухгалтерии. Вот ты сейчас прямо живое воплощение серого цвета. Унылая, как корпоратив без алкоголя и с начальником, читающим стихи. Микаса закатила глаза. — Этот конверт ты должна была получить в крайнем случае. Поздравляю. Ты — в крайнем случае, — он кивнул в сторону тумбочки. — Очень пафосно, — фыркнула она, еле сдерживаясь, чтобы не схватить конверт сразу. Кенни молчал и смотрел на неё. Она молчала и смотрела на него в ответ. Так они просидели около пяти минут. — Вы что-то ещё хотели, мистер Аккерман? — Ну, может, откроем уже? — Я сама. — Брось, ну что я там не видел? — Вы… читали? — её глаза расширились. — За кого ты меня держишь? Я не добрый дядюшка курьер, — обидчиво буркнул он. — Ну, конечно же, я читал. Микаса вздохнула и процедила: — Тогда, если Вам больше нечего мне сказать — в добрый путь, мистер Аккерман, — она указала пальцем на выход из палаты. — Да… Характером точно в Тору. Никакого уважения, — он встал и снова потрепал Микасу по голове, добавив: — Внутри моя визитка. Когда надумаешь, звони. Он открыл дверь, как в него влетела девушка в белом халате. — Какие ещё якудза с приветом?! — прохрипела она, переводя дух.

***

Микаса ходила из угла в угол палаты, в очередной раз перечитывая письмо. Моя маленькая принцесса, Если ты держишь это письмо в руках, значит, мир успел стать куда холоднее, чем я надеялся. Прости, что не рядом. Прости, что мы не смогли остаться дольше. Но знай, каждое мгновение с тобой было самым светлым в моей жизни. Ты, наверное, уже взрослая. Я представляю тебя сильной и упрямой, как твоя мама. А значит, тебе пора узнать кое-что важное. Твою маму зовут Хикари. Имя ей очень идёт. Она действительно настоящий свет. Она — дочь Синоды Азумабито, человека, перед которым склоняются даже главы других кланов якудза в Токио. Твоего деда. Думаю, ты уже в курсе, что меня зовут Тору. Это имя я получил от Синоды. Подробности он расскажет тебе сам, если ты захочешь. Мы с твоей мамой натворили глупостей и были вынуждены бежать из Японии. Синода был всегда против наших отношений. Крайне. И готовил брак дочери с другим человеком. Но мы были слишком влюблены. Синода… Он не настолько плохой человек. Просто он из мира, в котором жестокость и власть стали его второй кожей. Но, думаю, к старости он начал немного оттаивать. Не обольщайся. Это не значит, что он станет печь тебе печенье. Но если ты когда-нибудь решишь поехать к нему, он не даст тебя в обиду. Но вот что важно: если ты решишь с ним встретиться, сделай это, будучи замужем. Странно писать эти строки, когда тебе всего два года. Ведь прямо сейчас я наблюдаю, как ты кидаешься песком в своего любимого Леви… Аккерманы... Ты можешь доверять этой семье. Даже Кенни. Он крайне отвратительный и неприятный человек, но на него можно положиться. — Это точно, папа, - цокнула она, смотря на старательно заштрихованные карандашом слова «отвратительный и не». Твой дед может решить, что в праве устроить твою судьбу по своему вкусу. И поверь мне, у него весьма своеобразное чувство романтики. Потому будь готова. Выбери себе партнёра, который сможет постоять за тебя и за себя. Держи уши востро, Микаса. Люди вроде Синоды умеют дарить и защищать, но также умеют требовать и забирать. Если решишь ступить на его землю, ступай с достоинством. Как дочь Тору и Хикари Азумабито. Как внучка главы клана Сёгун-кай. Мы любим тебя. Всегда любили и будем любить. Папа. P. S.: Если в клане ничего не поменялось, то… Микаса отвлеклась на входящий вызов телефона и сложила письмо, которое, в-общем, уже выучила наизусть. — Привет, Микаса! Ты… ты… звонила? — Привет, Эрен. Слышала, что ты в Стохесе. Встретимся?

***

Спустя неделю. Леви шёл ко входу в СГУ, невольно бросив взгляд на припаркованный у тротуара Jeep, щедро украшенный кричащей аэрографией. — Какая безвкусица, — пробормотал он сквозь зубы. — Где-то я уже видел это убожество… Коридоры университета отзывались эхом одиноких шагов. Пустые, сиротливые без привычной студенческой суеты. Летние каникулы окутали здание сонной тишиной. Леви, полагаясь на интуицию, направился в библиотеку. Однако на этот раз она подвела его. Обойдя все ряды стеллажей и даже заглянув в зал с редкими изданиями, он поднялся наверх. Утром, ответив на звонок с незнакомого номера, Леви с удивлением услышал голос Жана Кирштейна. Тот долго мямлил, пытался подобрать слова и, наконец, после паузы выдал: — Это секрет, Аккерман. Только не выдавай меня, ладно? Микаса едет в СГУ… Было бы неплохо, если бы ты с ней поговорил… Пока не поздно… я не знаю, что ты натворил, — уже смелее продолжил Жан, — но ты будешь законченный идиот, если упустишь её. — Самому бы знать, что я натворил, — хрипло отозвался Леви, садясь за руль своего BMW. Микаса провела в больнице почти неделю. Он приходил к ней каждый день, но так и не решился зайти. Кроме одного вечера, пока она спала. Он долго сидел на краю кровати, бережно собирая с её щек слёзы. Гладил её волосы, сжимал её ладонь в своей, пока она, наконец, не улыбнулась сквозь сон. Он склонился к её губам, стремясь украсть хотя бы мгновение близости… Но шаги дежурного врача за дверью прервали момент. Племянника Масуру вместе с оставшимися подельниками держали в изоляторе на минус третьем этаже Центра. Кушель занималась «организационными» вопросами его дальнейшей судьбы — Масуру мёртв, и место главы клана Мацуба Гуми оставалось свободным. Леви мысленно перебирал способы, как избавиться от азиата. Жестко сожалел, что не прикончил его в ту ночь. Одна мысль о том, что он находится в одном здании с Микасой, вызывала у Леви неконтролируемое желание спуститься в изолятор и свернуть тому шею. По словам Кушель, к Микасе начали возвращаться воспоминания: день гибели родителей, пробуждение в доме Аккерманов… но дальше — пустота. Кушель призналась ей, что они с Ли Реном использовали гипноз, чтобы стереть из её памяти целый год. Слишком сильное ПТСР буквально разрушало её изнутри. Когда Кушель предложила попробовать вернуть ей все воспоминания, Микаса отказалась. Она и так вспомнила самый страшный день в своей жизни. Возвращать ту первую боль маленькой девочки от утраты родителей не захотела. А затем… она замолчала. Лишь добавив в очередной раз, что не хочет видеть Леви рядом. Когда её выписали, он тайно провожал её до самого дома. Жить у Аккерманов она отказалась и вернулась в свою съёмную квартиру. Люди из Центра на всякий случай вели круглосуточное наблюдение. А Леви следил за ними пристально, не давая спуску. Даже их походы в туалет и за кофе были под его контролем. Он не мог понять — если к ней не полностью вернулась память, то что именно вызвало такую отстранённость? Такое… отторжение его? Но он держался в стороне. Ждал. Давал ей больше времени и пространства. Не узнавал у агентов Центра, с кем она и что делает. Главное, что жива и в безопасности. Но звонок Кирштейна нарушил хрупкое равновесие. Проверив кабинет Бозарда и даже заглянув в потайной туннель, Леви направился в деканат. Проходя по коридору, он увидел, как распахнулась дверь, и из кабинета вышла Микаса. Чёрная свободная футболка на ней была небрежно заправлена одним краем в белоснежную юбку-шорты. Алые кеды перекликались с насыщенным цветом её губ. Он не помнил, чтобы она когда-то красилась так ярко. Но это была она. Его Микаса. Живая, дерзкая, недосягаемая. Будто событий последних дней вовсе не было. «Настоящая парочка», — с усмешкой подумал Леви, скрестив руки на груди. Черная футболка, заправленная в белые джинсы, натянулась на его рельефных плечах. Он вспыхнул, скользя взглядом по её лицу. Как же он скучал… Она оживлённо говорила, смеясь и поправляя высокий хвост. Её улыбка... он словно вечность её не видел… Леви пошёл навстречу. Но вслед за Микасой из кабинета вышел молодой человек и взял её за руку. Она уткнулась в плечо парня. — Ну, тогда мира вам и любви, госпожа Аккерман, — с улыбкой сказала заместитель декана, пожимая руку ей, а затем парню. — Берегите друг друга. Документы подготовлю к завтрашнему дню. Леви сжал губы. Что… что он только что услышал?