Faded rainbow

В тишине вожатской об стены в однотонных синих обоях с мелкими вкраплениями отражались прерывистые, глубокие вздохи, одежда шуршала об плед на ещё застеленной односпальной кровати, та немного поскрипывала от движений. — Чанни, ну прекрати уже, — почти задыхаясь, прошептал Чанбин, пытаясь оттолкнуть Чана от себя, но тщетно. На лагерь уже как два часа назад опустилась ночь, окутывая своей тьмой всё вокруг. Все дети уснули, да и другие вожатые с остальным персоналом, наверняка, тоже. Только в комнате вожатых первого и второго отрядов никто не спит. Чан провел пальцами по рёбрам под его футболкой, он, прикусывая губу, выгнулся навстречу. — Чан, да твою же мать! — вскрикнул Чанбин, и, все же не сдержавшись, громко засмеялся, так, что лицо сразу же покраснело. — Перестань щекотать меня! Однако старший только улыбнулся краем губ и продолжил своё крайне интересное дело: пальцами пробежал по спортивному телу своего парня, по бокам и груди, перешел на руки, шею, по ногам, и почти достал до открытых пяток, только Чанбин толкнул его. Пришлось сесть ему на бёдра, чтобы сильно не брыкался. — Буду щекотать, пока ты не согласишься. К тому же, ты проиграл, а условий не выполняешь, не хорошо, — голос его оставался ровным и спокойным, с лёгкой ноткой усмешки, в то время как голос Чанбина дрожал от подступающего смеха, который лучше сдерживать. Ночь на дворе всё-таки. — Ладно-ладно! Давай нормально поговорим! — Вот так бы сразу. Чан послушно убрал руки, но так и продолжал сидеть на нем сверху, просто любуясь. Любовался его растрёпанными волосами, покрасневшим лицом, телом под задравшейся к самой груди белой футболкой. Чанбин для него — настоящее совершенство, произведение искусства и восьмое чудо света, ещё никогда и ни на кого он не смотрел так, как смотрит на него. Вот уже четыре года, только он один. — Так, значит ты переезжаешь ко мне, славненько, — радостно сказал Чан. — Чан... -— Чанбин взял его руки, упирающиеся в его живот, в свои. — Я тебя очень люблю, очень хочу стать друг другу ещё ближе, но... — Что "но", Бинни? Мне казалось, что ты сам этого хочешь, и ты даже говорил об этом, а теперь, как и в прошлый раз заднюю даёшь. Это раздражает, если честно, я не понимаю тебя. Чан закрыл глаза и набрал полную грудь воздуха. Не хватало ему ещё начинать ругаться, этого он вот никак не хочет. — Скажи: ты не хочешь жить вместе или не хочешь этого со мной? — спросил он на выдохе, отворачиваясь. Слишком дал волю эмоциям, а в себя пришёл, только когда Чанбин с силой сжал его руки. — Я хочу, честно, давно хочу. Когда ты тогда в шутку предложил поспорить на игру отрядов в футбол, в чьей квартире будем жить... в общем... я только потом понял, насколько ты серьёзен и испугался. — Чего испугался, малыш? Тебе настолько не нравится идея жить со мной? — спросил он с ноткой разочарования и страха. — Да нет же! — воскликнул он. — Чан, я люблю тебя, но мне страшно, что после пары недель совместной жизни я тебе надоем. Пусть Чанбин выпалил это на эмоциях, но это было чистой правдой, самый главный его страх. Он не хочет его потерять. Его — своего такого прекрасного парня. — Оу, малыш... — Чан провел по его мягкой щеке, парень потерся о неё и своей ладонью накрыл его. — Как ты можешь мне надоесть, если я тебя терплю уже четыре года? Чанбин ткнул его кулаком в грудь. — Дурак. — Бинни, я дам тебе столько времени, сколько тебе понадобится. Это серьёзный шаг для нас. Прости, что поторопился и не подумал, как ты на это отреагируешь. — Это ты прости, что не воспринял сначала это всерьёз. — И прости, что вспылил и чуть не повысил на тебя голос, — продолжил Чан извиняться, носом прижимаясь к его шее, а руками - к груди, пока Чанбин перебирал его непослушные кудрявые волосы. — Давай спать уже, ночь на дворе, — Чанбин поцеловал своего парня и укрыл одеялом их обоих. — Спокойной ночи Чанни, люблю тебя. — Я тебя тоже люблю, спи сладко.

***

До Сынмина, кажется, только дошёл смысл названия мероприятия "День родителей". Родители приезжают в лагерь, и, если бы Сынмин хоть один раз ответил на звонок своих, то знал, что его мама собирается тоже приехать, но в принципе, он и так догадался. Она не упустит случая, ни в коем случае. Было смешно, но Сынмина охватил мандраж от скорой встречи с родителем. Видеть их, слышать (вернее сказать, выслушивать) одно по одному из раза в раз. Так ещё и это выступление, хоть у него и второстепенная роль, но всё же выйти на сцену придётся. Последняя репетиция прошла довольно неплохо, все актёры уже отлично ориентировались в тексте, поэтому Чан отпустил всех отдыхать. Сегодня, ещё утром, на сцену поставили пианино для выступления девочки из третьего отряда, и от глаз Сынмина не утаилось то, как Чонин смотрел на него, как невзначай пытался коснуться между своими действиями. Когда все ушли, Чонин подошёл к пианино, провел ладонью по глянцевым клавишам, смахивая с них пыль, а потом пальцами пробежался по ним, извлекая мелодичный звук. Он не садился за него, а просто стоял, легко нажимал на клавиши, играя какую-то лёгкую мелодию, словно и нехотя, но глаза блестели, а губы трогала улыбка. — Умеешь играть? — спросил подошедший к нему Сынмин, который сначала лишь наблюдал со стороны. Чонин, чуть испугавшись внезапно появлению, отпрыгнул от инструмента, пряча руки за спиной. — Напугал! Нет, я не умею. — Ага, а я космонавт. Будто я ничего не видел. В воздухе повисла пауза. Чонин смотрел на свои, сцепленные теперь впереди, пальцы, а Сынмин - на него, такого задумчивого и немного расстерянного. — Я умею, но давно этого не делал. Года четыре, наверное, — Ян тяжело вздохнул, рисуя на пыльной крышке пианино звёздочки. — А почему? — Ты действительно хочешь слушать эту историю? — Не спрашивал, если бы не хотел. Чонин замер, теперь смотря прямо на Кима. Прошло всего каких-то почти две недели, а изменения на лицо: в самом начале, Сынмин казался безучастным и холодным, и даже пугающим порой, если честно, а сейчас он интересуется его жизнью, и если до кучи ещё вспомнить, как он сам шёл обниматься, как они вместе лежали на кровати в его комнате, как он заботливо поправил его очки, когда Чонин лежал на его плече во время той дискотеки, можно увидеть, насколько он становится другим человеком. И Чонин не хочет на этом останавливаться. Он хочет, чтобы Сынмин раскрылся с другой стороны. — Я играл на пианино с восьми лет, меня ещё бабушка учила, она преподаватель музыки, а позже в музыкалку пошёл, — Чонин слабо улыбался, пока говорил. — Но потом, лет в двенадцать, с друзьями катались на велосипедах в горах, я упал и сломал руку, да не просто, а со смещением и раздробленной костью, ставили аппарат Илизарова, потом реабилитация. Играть нельзя было даже после снятия и выздоровления, с рукой проблемы, поэтому родители отдали пианино, куда уж не знаю, больше я его не видел. Вот так. Сынмин не мог найти слов. Как вот такая случайность могла стереть из жизни любимое дело, стало жутко. — Но ведь сейчас уже всё хорошо? Прошло столько времени. — Если бы, — усмехнулся Чонин, закрывая крышку пианино. — Хоть я и восстановился, но играть почему-то не могу. Сажусь и сразу же теряюсь, не зная, что делать. И что-то в его взгляде давило тяжёлым грузом, Сынмин вспомнил самого себя, не знающего, что делать дальше. В груди прорывалось недовольство. Не должен Чонин повторять его судьбу, не должен он так быстро опускать руки. — Может, хотя бы попробуешь? — сказал он, положив свои руки на руки Чонина. — Уверен, в этот раз должно получиться. — Спасибо, конечно, но... — Просто сядь и попробуй, — прервал его он, смотря серьёзно не в глаза, а словно в самую душу, выворачивая её наизнанку и докапываясь до самой её сердцевины во тьме. — Ты ничего не потеряешь, да и никто тебя не увидит, если ты ещё и об этом волнуешься. Сынмин посмотрел по сторонам, обошёл пианино сзади и за шторкой нашёл как раз для него стул, больше походящий на небольшую лавочку, такой же чёрный из дерева, и поставил перед ним. Чонин неуверенно сел, снова открыл крышку и нервно хрустнул пальцами, не решаясь коснуться даже на секунду глянцевых клавиш. Сынмин встал рядом с ним, ободряюще положил руку на плечо. Время теперь будто замерло, когда Чонин ударил по клавишам, зажмурив глаза, каждой клеточкой тела вбирая в себя его звуки. Нажимал на них, перебирая пальцами медленно, подстать самой мелодии. Морщился, когда с непривычки допускал ошибки, играл добрых минут пять. И, раскрыв глаза и остановившись в сантиметре от клавиш, вновь посмотрел на Сынмина, ища в его глазах ответы на вопросы. Сынмин ему улыбнулся и убрал прядь его чёрных волос, чтобы не мешала смотреть в глаза. — Ты молодец, Чонини, — и от этого милого прозвища, которое из его уст произнесено впервые, стало так спокойно, а к щекам прилегло тепло, мягко расплываясь по всему телу. Чонин не выдержал: развернувшись к нему в пол оборота, лбом уткнулся Сынмину в живот и обвил руками. И долго молчал, пока Сынмин гладил его по волосам, думая, что теперь, скорее всего, уже без него не сможет.

***

Когда Сынмин увидел свою маму, к горлу подступил неприятный ком, перекрывающий кислород, а руки в карманах свободных шорт сжались в кулаки, но с ничего не выражающим лицом он продолжал идти к ней вперёд, всем видом стараясь показывать, что всё нормально. — Сынмини, ты как? — спросил идущий рядом Чонин, тихо, чтобы никто не услышал. Он улыбался, видя своих родителей, стоящих вместе, и явно был рад встрече, в отличие от Кима. — В порядке. Всё будет нормально. Его мама даже не смотрела на сына, что-то печатая в телефоне, вероятно, снова что-то по работе, как всегда, и лишь когда услышала его голос, отвлеклась, и недовольно цыкнула. — Вынь руки из карманов, ходишь, как гопник какой-то, — сказала женщина строгим тоном. — И я тебя тоже рад видеть, — ответил Сынмин, даже не пошевелившись, чтобы исполнить её приказ. Чонин тем временем уже убежал обниматься со своими родителями. Разговаривать не было ни сил, ни желания. Впрочем, как и всегда. — Зачем ты вообще сюда приехала? — спросил всё же он. — Увидеть, как ты здесь живёшь, чем занимаешься.  — Чистая формальность, только мне не ври, я тебя прошу. — Слышала, вечером будет концерт, и ты тоже участвуешь. Надеюсь, петь ты не будешь. Сынмин поджал губы в усмешке и дёрнул плечом. — Конечно, я же не хочу опозорить тебя, дорогая мама. Она нахмурила брови и хотела было что-то сказать, как вдруг к толпе детей и их родителей подошёл Чан. — Попрошу всех пройти к корпусам, а не стоять на входе, скоро приедут родители других отрядов, — сказал он. — Всем желаю отлично провести время, отдаю вас в руки ваших родителей, не давайте им скучать! "Скучно точно не будет, — подумал Сынмин. — Будет ужасно".