Faded rainbow

Если бы у Сынмина спросили, что он хочет прямо сейчас, в данный момент времени, то он без каких-либо даже минимальных раздумий, ответил: Упасть со сцены и сломать позвоночник на глазах у всех зрителей. Весь лагерь собрался рядом со сценой (и на этот раз стулья к нему носила не великая шестёрка первого отряда, а какие-то другие несчастные провинившиеся), все в ожидании начала. Хотя, вероятно, не всем, и даже многим, вообще не хотелось просиживать, но в этом мире всё делается добровольно-принудительно. Первыми дали возможность выступить четвёртому отряду. Маленькие танцевали во главе со своей вожатой, а уже после них на сцену из-за кулис неуверенно выполз Феликс и своим чуть-чуть басовитым голосом сказал: — Нет повести печальнее на свете, чем повесь о Ромео и Джульетте. Но мы плохие финалы и традиционные отношения не жалуем, так что представляем вашему вниманию этот пизд… — оговорился самую малость он, тут же поправляясь, — это творение. И, поклонившись, ушёл обратно. За кулисами, едва сдерживая смех, его встречали Хёнджин с Джисоном. Феликс одарил их парой отборных матов. Тем временем на сцену вышли другие актёры. Во всех красках и со спецэффектами в виде красной краски, рассказывали о давней вражде двух семей. Парень в синем плаще с грохотом упал на пол, не удержавшись на ногах после удара картонным мечом от парня в синем, по «залу» прозвучал громкий смех, да и сами актёры еле держались. — Отныне быть нам врагами! — Иначе и не быть! Покуда кровь не окропит мой меч, я лишь местью буду движим! — другой парень в синем выставил меч вперёд, а потом, сунув его за пояс, взял за ноги лежащего на полу и уволок со сцены. Вступление окончено. Дальше следовал выход Чонина и Сынмина. Сынмин вышел, стараясь даже не смотреть в сторону сидящей впереди мамы, иначе не сможет ничего сделать. — Что печалит образ твой, друг мой Ромео? — начал он со своей реплики, стараясь хотя бы немного приложить эмоций. — Томлюсь тоскою по любви, печалью и жестокостью судьбы, я разделённый с музою своею. В сравнении с репетициями, Чонин стал куда лучше играть, и Чан довольно показывал палец вверх, сидя в первом ряду. — Настолько всё обречённо? — Я бы мог пойти на всё, только ради одного взгляда её прекрасных карих глаз! — Кто же она? — Дочь врагов наших, прекрасная Джульетта, и я сражён, я пропал, я умираю! Чонин вполне театрально закрыл лицо рукой, а другой схватился за сердце. Правда, с правой стороны, но они тут не драму ставят, а её перефраз на комедию, так что тут все так и задуманно было. — Я слышал, будет бал, под покровом тьмы, под ликом маски, туда пробраться к ней труда и не составит, ну полно, друг, не всё ещё потеряно, идём же! — Сынмин взял Чонина за руку, и он вместе ушли от этого позора. Настала очередь части Джисона со своею свитой, так что до выхода Чонина имелось пара минут на отдых, хотя и сценка пробегала очень быстро. Чонин же сам, ну и с помощью Чана, составлял сценарий специально так, чтобы всё это действие не слишком затянулось, а наоборот, текло быстро и спешно. Быстрее уйти от этого позора. — Я заебался уже, это такой кринж, — прошипел Чонин, утыкаясь лбом в грудь Сынмина, а руками сжимая его плечи. — Это позор и чёрное пятно на моей жизни и репутации, спаси. — Потерпи, ещё немного, и этот день закончится, — Сынмин погладил его по голове. — А потом отдохнём, я сделаю всё, что ты попросишь. — Прям всё? — прищурил глаза Чонин. — Постараюсь. Чонин заулыбался и только раскрыл рот, как Минхо оторвал его от Кима и вытолкнул на сцену, где Джисон уже окончил свой монолог на балконе замка. Развернулась великолепная и эмоциональная сцена, как на репетиции, они оба точь-в-точь, как тогда, рассказали свои слова, стараясь изо всех сил не заржать от одного только взгляда друг на друга. Чонин, вытерев о штаны взмокшие ладони и зачесав волосы назад одним движением, глубоко вздохнул. — Сделаю тебя своей, о милая, я не вру: поверь и ты мне, как себе. — Дай знать, когда и где венчание. — Завтра в девять, я приду к тебе, ты только жди. Хотя этого в самой пьесе не было, но Чонин взял с края сцены заранее подготовленную розу и кинул её Джисону — До встречи, милый мой! — сказал Джисон и почти поймал розу, но она упала на пол, парень подавился воздухом, в зале засмеялись. Чонин кинул ещё раз, на этот раз удачнее, и развернулся, чтобы уйти. — Постой, что я сказать хотела? — Склерозница. — Ромео! — Завтра скажешь, в девять ровно, сейчас тебя зовут, иди. Ещё один акт завершён, Сынмин уже перестал следить за действием, и не вспомнит, что было между этим и концом. Отчитав ещё раз свою роль, он снова скрылся за кулисами, и там его охватила паника, взявшаяся будто ни от куда. «Что будет, когда смена закончится?» — проскочила пугающая мысль, и масла в огонь ещё подливала мама, сидящая в зале. Одно её присутствие только било по мозгу. Хотелось, чтобы этот бесконечный день наконец-то закончился. Все будет, как раньше, ничего не изменится и это самое печальное. А сможет ли Сынмин жить как раньше? Навряд ли. Он за короткий промежуток времени так привык к своим новым друзьям, к Минхо которого сначала не взлюбил, к неугомонному Джисону, к шпале-Хёнджину и солнечному Феликсу, и к Чонину, который занял в его сердце особое место, и выкинуть его, забыть все, стереть из памяти, как ластиком, точно не выйдет. Нужно будет учиться жить, как раньше, в том домашнем климате, который заполоняет его квартиру. Всё вернётся и будет как раньше. А этого бы точно не хотелось. — Сынмин! — прозвучал голос Минхо. — Выйди из сумрака, последний акт! Это отрезвило и он вышел. На сцене лежали Чонин и Джисон, держась за руки, рядом наигранно плакали их «родители», что собираются окончить столетнюю вражду. Первым, чётко по сценарию, поднялся Чонин. — О чудо! Он воскрес, — сказал Сынмин, падая на колени рядом с другом. — Милая Джульетта, прошу, очнись, — Чонин упал обратно, начиная тормошить успевшего немного задремать Джисона. Тот распахнул глаза, пытаясь переварить происходящее. — Чур меня! — сказала девушка, играющая мать Джульетты, и упала в «обморок», за ней и мать Ромео. — Яд просрочен оказался, благословение небес! Всё живы вновь, разве это не прекрасный конец? Актёры поклонились и ушли под бурные аплодисменты. Спеть, кстати, Джисону так и не дали, потому что, как показалось Чану, глядя на сценарий Чонина, времени на это уйдёт слишком много, так что всё песни пришлось убрать, но и так, кажется, вышло все довольно неплохо. К ним пришёл Чан. — Ребят, это был пиздец, но вы справились, — сказал он. — Чан-хён, какой пример вы подаёте детям! — смеясь, воскликнул Хёнджин. — Сквернословите, а хотя Вы вожатый. — Джинни, заткнись, святого тут строишь из себя, — Минхо шутливо ударил его по затылку ладонью. — Напомнить, как… — Не напоминай. — прервал его Хван. — Так, всё, выметайтесь в зал, уже другой отряд идёт. А в зале (благодаря нашим любимым организаторам и начальству лагеря) свободные места предусмотрительно были только рядом с родителями, и Сынмин, стиснув зубы до скрипа, сел рядом со своей мамой, не обмолвившись не словом. Поискав возможные пути отступления и встретившись взглядом с запрещающе качающим головой Чаном, который понял все без слов, решил, что просто посмотреть выступление третьего отряда будет куда лучше. Хотя только присутствие его матери рядом добавляло все больше желания сбежать оттуда без оглядки. — Неплохо, — внезапно сказала Ким Минсу. — Только ты мог бы лучше, хорошо, что отца здесь нет. И больше ни слова, а кровь в венах Сынмина вскипела за секунду. Так было всегда, напротяжении всей его сознательной жизни. Но скоро этот долгий день закончится. И снова наступит спокойствие.

***

После концерта было что-то вроде пре-ужина, а потом ещё осталось время провести с родителями, и, если остальные друзья Сынмина были этому очень рады, то Сынмин вообще не разделял этой эмоции. — И… как ты тут вообще? — начала говорить Минсу, как обычно безразличным тоном, но сейчас немного с нервными нотками в голосе. — Нормально, — коротко ответил он. В воздухе повисла густое напряжение, такое, что, было бы оно жидкостью, то ложка запросто бы там стояла прямо. — Я там тебе твои книги привезла. И таблетки. — Забери обратно и выкинь. — Почему на звонки не отвечаешь? — теперь нервозности в голосе как не бывало. Лишь ровная холодность, переходящая в приказной тон. — А зачем? — Сынмин, — он вздрогнул от такого. — Перестань. Я же о тебе забочусь. Сынмин фыркнул, ничего не ответив. Неужели, чтобы о нем начали заботиться, стоило лишь уехать? Да не может такого быть, это лишь очередное притворство. — Помнишь, что в начале июля будет? Ты должен показать себя достойно, помни об этом. — Ты об этой клоунаде с вашими деловыми партнёрами и их отпрысками? — Сынмин! — Мама! — он не выдержал. Хлопнул ладонями себе по коленям, так, что точно останутся красные отпечатки. — Я не хочу туда идти. — Ты должен! Как наш преемник, ты обязан там быть. И, кстати, там ты познакомишься с дочерью семьи Мин, и… — Нет. Я знаю, к чему ты ведёшь. — Я и не спрашиваю. А.. — Приказываешь, — прервал её Ким. — Знаешь, за всё время мне стало так плевать на тебя, твои приказы, твои наставления. Если я повторю судьбу брата, то не удивляйся. Она задохнулась от возмущения и сжала руки в кулаки до белых костяшек. Напряжение в воздухе наэлектризовалось. — Ты не посмеешь. — Ещё как посмею. И, если вдруг мне выпадет шанс опозорить вашу семью, то, будь уверена, я сделаю это без зазрений совести. У меня её всё равно нет, вы выбили её вместе с так называемой «дурью». — Дома ждёт разговор. Серьёзный. — Жду не дождусь, — съязвил Сынмин, и, сунув руки в карманы, ушёл, даже не обернувшись. А внутри кипела ярость, обида и ненависть. К вечеру за родителями приехал автобус, дети попрощались с ними, и у всех настроение было очень счастливое, почти каждый ходил с улыбкой на лице. Но только не Сынмин. Проводив маму к воротам лагеря (из чистой формальности), он ушёл обратно к корпусу и сел на скамейку рядом с ним. Локтями упёрся в колени, а руками закрыл лицо. Жизнь в лагере пришла в свое русло: то там то здесь слонялись дети, младшие отряды бегали и играли, старшие тоже что-то делали, вожатые присматривали за ними. Скоро будет ужин, после него — отбой. Все как всегда. — Вот бы никогда отсюда не уезжать, — сказал вслух Сынмин, думая, что никого рядом нет. Но к нему подошёл Чонин. — Я тоже очень этого хотел бы, — он сел рядом с ним на скамейку, ладонями упираясь в неё по разные стороны от своих ног. — Жаль, что эта смена не может быть вечной, я бы не задумываясь остался здесь. И чего я раньше не приезжал?! — Меня эта же мысль мучает. Почему я ни разу не был в лагере, почему именно сейчас, когда возможности больше не будет, я вдруг тут? Молчание совершенно ненагнетающее, каждый думает о своём, пока тишину не прерывает Чонин. — А если бы мы раньше встретились, при других обстоятельствах, ты бы со мной стал дружить? — Если бы мы не встретились, это было бы большой трагедией, — Сынмин положил свою ладонь на его. — Ты незабываемый, Чонин, жаль, что мы не были знакомы раньше. Чонин посмотрел на их почти сцепленные руки и отвёл взгляд на свой браслет на ноге, чуть краснея кончиками ушей. — Значит надо наверстать упущенное! Я расскажу тебе все о себе и своей жизни, все, что тебя интересует и не интересует, и ты тоже. Договорились? — Хорошо, — коротко ответил он, кивая. Чонин развернулся к нему лицом, одну ногу подмял под себя, и протянул ему раскрытую ладонь. На лице снова сверкала эта улыбка с прищуренными лисьими глазками, в волосах плескались лучи уходящего за горизонт солнца, вокруг комары так и норовили укусить, но было так спокойно на душе. — Ян Чонин, приятно познакомиться. — Ким Сынмин, — он взял его руку в свою, сжимая пальцы. Улыбкой озарило его лицо, в первый раз за весь день. — Тоже очень рад знакомству. День прожит, и, кажется, не зря. Все переживания ушли, убежало за пределы лагеря раздражение и злость, вместе с матерью уехали и семейные проблемы. Сейчас спокойно, и в душе, и вокруг. Вот бы так было вечно.