Храбрая портняжка

      Люди никогда не довольны тем, что есть. Когда дожди наконец закончились и лето спохватилось, что оно всё-таки лето, а не внезапно нагрянувшая осень, ныть про гнилую погоду работницы, соседи и заказчики, само собой, перестали. Зато затянули новую песню — про несусветную жару и про каменную душегубку, по ошибке зовущуюся Озёрным. Линда ныть не любила, но с «душегубкой», пожалуй, была согласна: узкие каменные улочки на солнце раскалились так, что она казалась себе пирогом, который сунули в печь.       А ещё дорога шла в горку, в горку, в горку — не особенно круто, но почти без передышек, лишь на центральной площади удалось немного отдохнуть от непрерывного подъёма. Там только к главному городскому храму вели широкие пологие лестницы, но Линде-то надо было не в храм, а к воротам графского замка, так что площадь она пересекла наискосок, не пересчитывая ногами ступеньки храмовых полукруглых лестниц. А дальше улицы, ставшие пошире и почище, снова полезли в гору: Озёрный был увенчан графским замком, словно праздничный пирог — гирляндой из цукатов и орехов.       В замок же Линда собралась, чтобы проведать брата, которого что-то давненько уже не отпускали к родным и законной супруге. Так она объяснила родителям своё желание тащиться через половину города по солнцепёку. Для приличия она и Риту спросила, не хочет ли та пойти вместе с нею, но как Линда и надеялась, невестка отговорилась множеством важных и неотложных дел. Пирожков только для супруга напекла целую корзинку, на всю казарму хватило бы (хотя… Михель всё равно ведь не станет есть их в одиночку под одеялом, непременно же с приятелями поделится). Так что Линде не только новые туфли натирали вспотевшие пальцы ног, но и ручка немаленькой корзины — не менее потный локоть.       Она и Стеллу с собой звала, но той тоже не хотелось никуда идти по такой погоде. Ей неловко было, что вот сестрица идёт проведать брата, а она дома остаётся, поэтому она даже предложила Линде свою шляпку из перекрахмаленного ситца — модную штучку, стоившую как муслиновое платье с воланами, хотя ситца на неё пошло чуть больше, чем на хороший носовой платок. Линда, чтобы не ссориться с сестрой на ровном месте, примерила шляпку, посмотрелась в зеркало и отказалась: круглая шляпка над круглым лицом — блин на блине, людей только смешить. Она повязала косынку — понятно, что не простую рабочую, а отделанную прорезной вышивкой, с вытачками и с жёстким вкладышем надо лбом, чтобы держала форму. Голова на солнцепёке даже под тонкой тканью начинала противно зудеть, и Линда подумала, что вроде бы есть места, где девушка может выйти из дому простоволосой и никто ей слова худого не скажет. Далеко ли хоть та же Излучина Светлой? За неделю по хорошей погоде доедешь, но там в платках ходят летом только старухи. Так во всяком случае одна из заказчиц вздыхала, когда пришла заказывать как раз такую вот косынку, которая, по её словам, хотя бы на старушечий платок не похожа. Но в Озёрном с непокрытыми головами ходили только шлюхи да актрисы, которые не сильно от них отличались. Да ещё чародейки, но им-то кто вообще указ?       Подумав про чародеек, Линда тут же вспомнила сиру Веронику: заказ её был готов, не зайти ли на обратном пути в отделение Гильдии наёмников? Заодно и спросить, не нужны ли сире Веронике две ни разу не надёванные, но уже не модные, с высокими узкими манжетами, мужские рубашки? Они, в общем, и женщине подойдут, потому что проймы глубокие, а рукава расширены книзу колоколом — не очень-то по-мужски, по правде говоря. Там пуговицы только перешить на дюйм подальше от края, чтобы манжеты держались на запястьях, а не сползали к самым кончикам пальцев. А что рукава получатся с напуском, потому как у мужчин руки обычно длиннее, так мягкое и гладкое, лёгкое полотно ляжет красивой волной, будто так и задумано. Правда, женщина должна быть и повыше, и поплотнее, чем сира Вероника, но спросить-то недолго. Вдруг она захочет кого-нибудь в этой её Волчьей Пуще городскими обновками порадовать?       Так, размышляя об этом и о том, Линда и добрела до ворот, и чувство у неё было такое, будто она настоящий подвиг совершила вроде усекновения дракона. Сил у неё во всяком случае на такую прогулку ушло никак не меньше.       Ворота были не главные, конечно, а для просителей и посыльных. Не ворота даже, а так, калиточка. Вернее, двери в сторожевой будке — первая снаружи, из города, вторая со стороны парка вокруг дворца. Линду узнали, указали на узкую и жёсткую скамью для просителей и даже предложили кружечку пива. Она поблагодарила, но отказалась: тут же всё это пиво окажется на спине и под мышками, надо сначала остыть.       В общем, она села, вытянув гудящие ноги, вытерла горящее лицо платком (тот совсем уже вымок и заметно посерел от пыли, которая висела в горячем сухом воздухе) и приготовилась ждать. Обычно уходило около получаса, пока Михелю передавали, что к нему пришла сестра, и пока он добирался до этих ворот. Если никто не заболел, не отравился несвежей солониной и не вывихнул ногу на тренировке; если из-за такого недотёпы расписание постов не переделывалось, то всю эту неделю Михель должен быть свободен от обеда до ужина. А вот если ему пришлось кого-то подменять, то зря она тащилась по пыльной жаре. Сидеть и час, и два, а то и больше, ожидая, когда Михеля сменят с поста, Линда не хотела. «Если занят, — утомлённо подумала она, — напишу несколько строчек и оставлю корзинку мужикам, чтобы передали. А то я тут помру», — в будке было тесно, душно и воняло дёгтем. Наверное, от добросовестно смазанных сапог кого-то из гвардейцев, охранявших ворота. А ещё писарь, то ли побрившись, то ли просто гонясь за франтами из первого сословия, прямо-таки облился туалетной водой из самых дешёвых, и от этого у Линды аж в висках ломило. Она даже подумала, не постоять ли лучше снаружи на солнцепёке, чем сидеть в тесной клетушке, задыхаясь от дивной смеси запахов приторной туалетной воды и дёгтя.       Ей повезло: расписание не менялось, братец пришёл даже быстрее, чем она рассчитывала, и она с облегчением поднялась со скамейки, врезавшейся в задницу узкими редкими брусками. Вот только зря она рубила чешуйчатую голову тупым зазубренным мечом… в смысле, зря она потела и натирала ноги новенькими туфлями — брат её идею выйти замуж за кого-то из гвардейцев, отставных ли, служащих ли ещё, не оценил.        — Ну что тебе всё неймётся? — с досадой спросил он, когда Линда позвала его пройтись вдоль кованой узорной ограды (тени та конечно не давала, но снаружи хоть дышать было полегче) и изложила свою просьбу. — Вот непременно всё надо сделать поперёк, а? Найдёт тебе отец жениха, успокойся, не помрёшь ты старой девой. Вроде вдовец один подкатывал уже, серьёзный мужик, не пустобрёх вроде того Марка или Марта, или как там его?        — Мурат, — поправила Линда, вспомнив боги знают каким ветром занесённого так далеко на север смуглого носатого торговца. — А вдовец — это кто? — настороженно спросила она. Среди отцовских знакомых она помнила только одного серьёзного мужика-вдовца — гробовщика Эмиля. И отродья Бездны бы с тем, что тот — гробовщик, вполне себе почётное и нужное ремесло, да только младший сын у него был старше Линды лет на пять или шесть. Вот уж радость идти за старика! Понятно, что вдова уже сама себе хозяйка, однако замуж выходить с мыслью: «Ну когда ты уже помрёшь, старый хрен?» — как-то оно не очень. А если ещё придётся судиться с его сыновьями из-за наследства…       С Михелем она, правда, говорить об этом не стала, потому что про вдовца он ответил, вот дескать, когда помолвку будешь заключать, тогда и узнаешь. Линда зубами скрипнула, но смолчала. Ох, ведь и взрослый парень же вроде, сам себе хозяин, и характером вовсе не тряпка, а приказал отец жениться — поспорил, поворчал, однако же послушался. И уж от сестры, глупой девки, точно ждал, что и она поворчит, поноет, но скажут ей: «Пойдёшь за кого велено», — и пойдёт как миленькая. Так что заминая опасную тему (а то вдруг ещё и брат решит, будто она надумала сбежать), Линда подробно пересказала Михелю домашние новости и передала ему гостинцы от Риты. Словно за тем и приходила, чтобы угостить единственного брата вкусненьким и заверить, что дома всё в порядке. А про женихов — это так, просто к слову пришлось. Что ещё может быть на уме у девицы, кроме женихов? Михель вроде бы поверил, и они поболтали о том и о сём, даже жару эту несчастную обругали, как все приличные люди.       Потом часы где-то неподалёку пробили три четверти шестого, и Михель убежал, держа чуть на отлёте немаленький свёрток, увязанный в старое полотенце — понятно же, что он в жизни не додумается принести полотенце обратно домой и останется оно валяться в казарме просто тряпкой, так что Линда выбрала такое, которого уже не жалко. Помахав брату вслед, она посмотрела на всё ещё высокое солнце середины лета и потащилась обратно. Одна радость, что под горку.       Графский замок замком на самом деле не являлся. В смысле, не являлся крепостью. Дворец это был, лёгкий, нарядный, возносивший свои несерьёзные башенки над парками и садами — Михель водил свою родню посмотреть, где и как живёт его сиятельство с семьёй, свитой и прислугой… снаружи конечно посмотреть, кто бы их внутрь пустил. И ограда его окружала тоже несерьёзная, ажурная такая, только границы парка обозначить. Крепостью был Старый Замок, недобро щуривший бойницы на озеро и его окрестности со своего утёса, но никто из семьи графа там точно не жил.       Линда вспомнила про Старый Замок, подходя к зданию Гильдии наёмников. Вот уж была крепость так крепость, даром, что нависала над ремесленными кварталами, а не защищала подходы к городу: высоченная каменная стена, тяжёлые ворота, у которых одна створка была открыта и цепью привязана к фонарному столбу. Линда оценила толщину и цепи, и створки. Да уж, если такую повернёт порывом сильного ветра, так пожалуй насмерть пришибёт полотном, сшитым из трёхдюймового бруса и окованным сталью — только цепью и привязывать. А ещё Линде, едва она вошла во двор, бросились в глаза узкие, как бойницы, окна первого этажа, забранные решётками… Внутри, кстати, при таких окнах было на удивление светло. Только не от ламп, а от матовых стеклянных шаров, развешенных по стенам. «Новенькие совсем, — подумала Линда, оценив чистоту и свежесть стекла, — толком запылиться не успели. Хорошо живёт, я гляжу, Гильдия наёмников, если может себе позволить волшебные светильники». Эх, ей бы такой, хоть с яблоко размером: ни копоти, ни запаха… Зато и сто́ит, наверное, как тот самый домишко в пригороде, который она могла бы купить, сложив вместе приданое от родителей и свои накопления.        — Поднимись по улице до первого поворота, — сказала сидящая за столом в холле однорукая, но всё равно с мечом на перевязи тётка в мужской одежде, когда Линда спросила про сиру Веронику, чародейку. — Там сверни направо и иди, пока не увидишь вывеску с крылатой кошкой.        — С мантикорой, что ли?        — А ты и слово такое знаешь? — тётка ухмыльнулась. — Небось и грамотная ещё? Тогда читай вывески, и как увидишь «Пьяную мантикору», значит, дошла. Зима туда обедать и ужинать ходит, — прибавила наёмница, — она от здешней каши под пиво нос свой мажеский воротит. Начарует хозяину полный погреб льда, он её за это и кормит. И чего это я в молодости на магичку не выучилась? Тоже бы жила — горя не знала.        — А разве на мага можно выучиться? — удивилась Линда.        — Да только выучиться и можно. Лет пять или шесть они учатся, на востоке для них целая академия имеется. У меня напарник был маг, — объяснила тётка свою осведомлённость. — Как напьётся, всё вспоминал, до чего тамошние колдуны наших не любят. Дикари, дескать, немытые, кое-как читать-писать обученные.       Линда покивала, поблагодарила и пошла искать таверну, похмыкивая над названием: любят же хозяева таких заведений тащить на вывески разных жутких тварей. Пьяных, разумеется. И драконов, и троллей, и виверн — как будто они трезвые недостаточно страшны. Или это чтобы показать, будто от тамошней выпивки даже мантикора не откажется?       Ну… Линда порадовалась, что одета была для похода в графский замок в своё лучшее, которое очень-очень недешёвое, потому что заведение оказалось… не «Четырёхлистный клевер» точно. Она спросила у подавальщицы в крахмальном фартуке и чепце, где ей найти сиру Веронику. Бойкая, с наглыми глазками девица живо осмотрела и оценила, во что новая посетительница одета, от увиденного сразу подобрела и не рукой махнула на открытое окно, а сама проводила Линду к столу под ним. А иначе та запросто прошла бы мимо, не узнав свою заказчицу в таком платье, в каком её в заведение вроде «Пьяной мантикоры» дальше кухни вроде бы и пускать не должны были. Невзрачное такое бязевое платьице, серенькое в мелкий тёмно-синий цветочек, да ещё и сшитое то ли служанкой, то ли родственницей, а не настоящей портнихой. Серебро Из-Под Горы вместе с ним просто дивно смотрелось. Линда даже головой покрутила: одно слово — чародейка. И с непокрытой головой на люди вышла, всё равно никто слова против сказать не посмеет, и в домашнем платье заявилась в недешёвое заведение. Линда прямо-таки позавидовала подобной самоуверенности. Хотелось бы и ей так же поплёвывать на шепотки за спиной. Только вот она-то не маг.       Когда они с подавальщицей подошли к столу, сира Вероника листала какую-то старую растрёпанную тетрадь и лениво ковыряла вилкой творог с кусочками ягод и фруктов. Да уж, согласилась про себя Линда, в такую жару даже ерунду вроде творога с ягодами надо в себя силком запихивать. Ещё перед сирой Вероникой красивый обливной кувшин соблазнительно блестел мелкими капельками, так что Линда безотчётно облизнула губы: пива ей так больше и не предложили, раз уж она отказалась, и ни одного разносчика воды навстречу не попалось тоже, так что пить ей хотелось ужасно.        — Садитесь, — то ли разрешила, то ли скомандовала сира Вероника, едва ответила на приветствие Линды и, посмотрев на подавальщицу, сказала: — ещё бокал, пожалуйста. Или вы не пьёте вино, госпожа Рденрант?        — Лучше морс, — подумав немного, ответила Линда. — А то работницы унюхают и начнут болтать, какого это я брата навещала, что от меня вином пахнет.       Она ждала, что чародейка только фыркнет, но та понимающе покивала, опять потыкала вилкой в творог, выбирая из него ягоды, и спросила:        — Желающих ехать в глушь лесную, к страшным оркам, как я понимаю, не нашлось?        — Я бы съездила, — вздохнула Линда. — Да кто ж меня отпустит? Мужа бы найти такого, чтобы только подписал разрешение на раздельное проживание, а дальше — как сама знаю. А я бы ему… ну, треть, скажем, чистой выручки отдавала.        — Что-то такой супруг мне больше сутенёра напоминает, — усмехнулась сира Вероника.       Тетрадь свою она закрыла, и Линда сбоку кое-как разобрала надпись на обложке «Руны, регулирующие температуру, и их сочетания». Ничего не понять, кроме слова «руны» — про них Линда из книг знала, что это такие волшебные значки, которыми маги записывают чары на вещах, когда хотят, чтобы колдовство держалось как можно дольше. Сира Вероника опять усмехнулась (наверное, белошвейка, которая пыталась читать колдовские записи, выглядела для чародейки забавной, как дрессированная крыска), Линда смутилась, что сунула нос в чужую тетрадь, и поспешно ответила про «сутенёра»:        — Так ведь обычно мужчинам надо тебя на кухне за ногу привязать, чтобы там и сидела. А я хочу сама зарабатывать, у меня вроде как неплохо получается.       Сира Вероника опять кивнула, с самым одобрительным видом причём, но сказала совсем не то, чего Линда ждала:        — Косынка у вас такая необычная. Успеете сшить две-три такие за четыре дня? Вышитого кружева не надо, просто что-нибудь тонкое, лёгкое и нарядное. Ситчик с белым полем, муслин, кисея… только не шёлк, скользкий он, с волос будет вечно сползать.        — В подарок? — деловито уточнила Линда.        — Да.        — А рубашки не возьмёте? Немодные уже, — честно признала она, — но ткань отличная. В прошлом году один безземельный сеньор приехал в город из дядиного владения и на радостях заказал целую гору всякого добра. А потом разобрался, что к чему, и вещи, которые уже из моды выходили, не взял. Кое-что мы с матушкой пристроили, а эти две рубашки так и лежат. Посмо́трите? Я ведь зашла сказать, что заказ ваш готов. Забирайте когда хотите. Хоть завтра. Или, скажем, денька два подождите, чтобы я косынки сшила, и тогда всё разом можно будет взять.       Ей до зуда на языке хотелось спросить, не нужна ли кому-нибудь из наёмников совершенно не обременительная жена, которая к тому же будет отдавать супругу треть своей выручки. Но у стола маячила, откровенно подслушивая, — как же не подслушать, про тряпки-то? — та самая подавальщица, и Линда поспешила расплатиться за бокал смородинового морса, чтобы не давать повода греть уши и дальше. Девица взяла монетку и нехотя отошла, причём поглядывала так, будто сама хотела то ли спросить что-то, то ли заказать. Линда подумала, что после разговора с сирой Вероникой можно будет поговорить и с подавальщицей, которая поверх рабочего синего платья носит янтарные бусы в три ряда. Девушка, которой кто-то делает такие подарки, наверняка может позволить себе и красивую сорочку — хотя бы для свиданий с дарителем.       Словом, Линда потягивала морс и прикидывала, как бы ей этак половчее завести разговор о наёмниках. О том, что вечным бродягам неплохо бы иметь кого-то, к кому можно будет вернуться состарившись или, храните Девятеро, получив увечье. Половчее что-то никак не получалось, а холодное кисленькое питьё кончилось слишком быстро, и сидеть за столом с пустым бокалом вроде бы причины больше не было: сказала ведь уже и про заказ, и даже про рубашки. Линда, не сдержав тяжкого вздоха, встала, и тут сира Вероника, выцепив вилкой из творога целую ежевичину, сказала:        — Помогать вам с побегом я не стану, но если вдруг найдёте супруга по вашему вкусу, тогда приходите, помогу вам с посажёнными отцами. Хотя… вряд ли это реально — найти мужа за четыре дня.