Храбрая портняжка

      Поможет ей ведьма-наёмница с посажёнными отцами, ха! Да двух пьянчуг нанять, поманив выпивкой — вот уж прямо неразрешимая задача. Правда, признала Линда, поразмыслив, в здешней часовне ни один жрец не согласится обвенчать дочку Ральфа Рденранта в его отсутствие, а в главный храм ещё пускают ли побирушек и пьянчуг. Если только в предместье выбраться, чтобы якобы прогуляться по хорошей погоде. Вон за восточным мостом весь берег до Серой слободы монастырь занял, должна же там быть часовенка и для прихожан, не только для жриц и послушниц.       «Одна беда, — с невесёлым смешком подумала Линда, — тащить к алтарю некого ни в главном храме, ни в монастырской часовне. И спрашивать-то никого о знакомых и родных нельзя, тут же родителям донесут. Неужели так и придётся выходить замуж за какого-нибудь вдового старика? А тот конечно в жизни не даст разрешения открыть свою мастерскую. Наоборот, ещё и дома запрёт, чтобы любовника молодого не завела».       Она набрала в рот воды и попрыскала на косынку, разложенную на узком длинном столике, обитом толстой, почти как для одеял, байкой. Вернее, косынок там лежало полдюжины — три ситцевые, по одной из голубого и розового муслина в модный мелкий горошек и одна из кружевного полотна с красивым нездешним названием «гипюр». Сира Вероника, правда, говорила, что шёлковых не надо — но ведь потому не надо, что скользить будут, а не потому что дамы рылом… то бишь, сословием не вышли. А раз так, значит, по крайней мере одна из этих дам — тоже благородная сеньора, которой можно и гипюр носить, не только муслин. А если сира Вероника не купит слишком дорогую вещицу, то её надо будет матери Элеоноре преподнести к тому же Осеннему Равноденствию. Не ходят же жрицы сутки напролёт в длинных покрывалах, закрывающих лицо сверху до самых бровей, куда там вдовьим повязкам. У себя в кельях наверняка же своё глухое облачение на что-то попроще, полегче меняют. А если и нет, то старшая жрица уж точно найдёт, как подношением распорядиться.       С такими мыслями Линда сняла с маленькой жаровни утюг, хорошенько нагревшийся от углей, и осторожно провела им по бросовой тряпочке: не слишком ли горячий, не оставит ли запалов? Ситец закурился горячим паром, но желтеть и не подумал, так что Линда разгладила вытачки на первой косынке, на второй… Пока очередь дошла до муслина, утюг немного остыл и деликатную ткань уже испортить не мог, но кружевное полотно Линда всё-таки проутюжила через влажную тряпку, чтобы, Девятеро храните, не подпалить дорогую вещь. Теперь гипюровую и муслиновые косынки следовало обшить по краю узеньким, в треть дюйма, кружевом: гипюровую — белым, а муслиновые — чёрным, в цвет «гороха». Ситцевые можно было бы без затей подрубить, но это слишком просто, скучно. Может, края фестонами отделать? Да, решила Линда, надо их обметать по краю льном или бумагой в цвет рисунка: с колокольчиками — голубым, с шиповником — розовым, а с лютиками — жёлтым. А ещё нужно простегать жёсткие вкладыши, которые не дадут тонкой ткани обвиснуть. Но за эту работу можно ученицу посадить, там ничего сложного нет, муторно только очень.        — Не много — шесть штук сразу? — в сомнении спросила мать. Она подошла, отложив раскрой салфеток, заказанных хозяином «Клевера»: про старые какой-то залётный сир сказал, что ими впору полы мыть, и Хуно, ворча, будто с него потребовали вышитое и накрахмаленное столовое бельё, а не просто квадратики нового полотна, заказал жене верного посетителя три дюжины салфеток. Не то ведь кто-нибудь и впрямь жалобу в магистрат накатает, и тогда на штрафы куда больше денег уйдёт. — Ты вроде про две-три говорила?        — Да лишние пусть Стелла в приданое себе возьмёт, — отмахнулась Линда. — Ну, кроме кружевной, понятно. Или свекрови с золовками подарит.        — А ты её уже и замуж выдаёшь? — усмехнулась матушка. — Погоди, самой раньше пригодятся.       В мастерской кроме них не было никого — швеи ушли на обед. Две из них приносили горшочки с собой из дому и отдавали их Рите, чтобы ближе к полудню поставила разогреть на краешек горячей плиты. Ещё три, считая ученицу, вместе со служанкой обедали остатками с хозяйского стола. Рита, впрочем, готовила столько, что всем хватало поесть досыта, а матушка удерживала за питание не такие уж великие деньги. Но тем, кто хочет таскаться с горшками, в которых летом еда того гляди прокиснет, она своё носить не запрещала: матушка только про дочерей и сноху знала, как для них лучше. Взрослым бабам, замужним и с детьми, она, как жить, не указывала.       В общем, лишних ушей поблизости не имелось, и Линда осторожно, словно по весеннему льду ступая, проговорила:        — Михель сказал, будто меня какой-то вдовец сватал.        — Сватал, — подтвердила матушка с тяжким вздохом. Непонятно только было, из-за самого этого вдовца вздыхала или заранее готовилась к тому, что её старшенькая, как водится, упрётся рогами. — Моран из графской канцелярии.        — Это который уже двух жён уморил? — Линда, вспомнив самого занудного из постоянных заказчиков, в изумлении, прямо с утюгом в руке, развернулась к ней всем телом, так что мать опасливо попятилась. Горячий же, не просто тяжёлый. И невзначай заденешь — мало не покажется. — И вы мне такого мужа хотите?       Мать неожиданно усмехнулась.        — Ещё ничего не знаешь, но сразу же на дыбы, да? Моран-то сватал, да Ральф ему отказал, хоть у того и дом чуть ли не в Верхнем городе, и детей от первых браков нет, наследство делить не с кем.        — А, — с облегчением выдохнула Линда, — я уж подумала…        — Что мы спим и видим, кому бы тебя всучить поскорее? А что Моран не первый, кому Ральф тебя не отдал, забыла?        — Вот только Стелла тогда ещё не ныла, что так старой девой и останется, — огрызнулась Линда. — А про Морана узнает и опять заведёт песенку, что этак Андерсоны другую невесту найдут и не быть ей женой графского сапожника.       Мать опять вздохнула. Видно, вспомнила, что и сама об этом отцу говорила.        — Ну вот подкидыш приютский твой отец, — сказала она. — Своей семьи не было, он по чужим рассказам и придумал себе этакое сказочное семейство, где всё прилично и всё как у людей. Он же мне брак заключить предлагал, точно рыцарь отважный деву в беде спасал. Красиво, конечно, но не как полагается.        — Ты не рассказывала, — удивлённо заметила Линда, поставив наконец утюг обратно на тяжёлую крышку жаровни и потрогав косынки: забирать или пусть остынут и подсохнут немного? А то ведь сомнутся влажные-горячие, руки потом отвалятся заново разглаживать.       Мать тоже вернулась к столу для раскроя, благо нарезать полотно квадратами можно было и под пустую болтовню. Или не пустую.        — Не хотела это дерьмо заново ворошить, — кривясь и морщась, сказала она. — Только-только всё улеглось, забываться стало… Когда мои родители холерой умерли, Зальцберги начали ко мне подкатывать, куда-де мне, девке, свою мастерскую держать? Закрывалась бы я, дура-девка, да выходила замуж, благо домик в приданое есть… покуда. А то ведь дома́ — они то горят, то, бывает, балки подгнившие в них рушатся. Работниц отцовских кого запугали, кого сманили, заказчикам нашёптывали, что получше сопливой дурёхи мастера есть…        — Вот как? — Линда сощурилась. У Зальцбергов имелась такая же мастерская и дела шли примерно так же, как у Рденрантов: муслин и ферровское сукно тоже не каждый день носили, а только на выход, но и на хлеб хватало, и на маслице, и на новые башмаки для всех. И без заказов вроде не сидели, всегда было, чем работниц занять. А им, значит, ещё одна мастерская по соседству мешала?        — Ох, ну прямо Ральф в молодости, один в один, — мать, глядя на неё, насмешливо всплеснула руками. — Он тогда пришёл нижних рубах себе заказать, чтобы вроде и форменные, но не из бязи дешёвой колючей, а хоть сатиновые, что ли. Пришёл, а мы с Мирой и Ханной — они тогда совсем ещё девчонки были, моложе меня ведь обе — сидим и ревём от злости и от страха. Ну, он и давай перед нами красоваться: кто это бедных девушек обидел да кому за наши обиды башку оторвать… ладно-ладно, просто морду набить. Стоит такой, росту полных семь футов, плечи — в дверь только боком проходить, кираса начищенная сверкает. Такому и правда голову кому-то оторвать — раз плюнуть. Я и пожаловалась на Зальцберга, а Ральф двух приятелей взял с собой да в гости к тому наведался. Спросил, не стыдно ли здоровому мужику сиротку обижать — вежливо так спросил, без крику, без угроз. А потом к Ночным пошёл, да ещё и там полюбопытствовал, не много ли у них лишних барашков, если они в упор не видят, как мастерскую у них под носом прикрыть хотят.       Линда тихонько хмыкнула: то-то матушка так не любит с Ночными связываться. До сих пор забыть не может, что если б не тогдашний «дядюшка», могла и без мастерской, и без дома остаться?       Но спросила она, конечно, не про «дядюшку», а про отца, про которого, оказывается, так многого не знала:        — И ты ему предложила обвенчаться?        — Да ты что, — мать коротко глянула на неё и снова опустила голову к полотну, привычно вжикая по нему карандашом: р-раз по длинной линейке — и тонкая ровная полоса ложится поперёк на всю ширину отреза и даже к концу не виляет, уходя в сторону, как у Линды нет-нет, а получалось, даром что сама она кроить начала лет с десяти. А вдоль потом можно будет просто пополам сложить, чтобы получить два одинаковых квадрата. — Язык бы у меня не повернулся, — неохотно сказала мать. — Я что беременна-то, говорить ему не собиралась. Это девчонки Ральфу втихую от меня донесли, что полощет меня по утрам, и куда ж я потом с байстрюком? Ему же гордость не позволяла на хозяйке мастерской жениться, с домиком в приданое да со счётом у гномов в казначействе, он же не нахлебник какой! А раз я его… отблагодарила и со своей благодарностью влипла, то тут уж он вроде как благородство проявил, прикрыл мой грех.        — Твой? — ядовито уточнила Линда. — А он ни при чём, хоть и заставил тебя… благодарить?        — А чей же ещё? — Матушка, кажется, хотела что-то возразить. Про «заставил», наверное, хотела сказать, что не было такого, не принуждал отец её. Вместо этого она снова вздохнула: — Мужики же всегда чисты, хоть сколько ублюдков наплодят. Это мы себя беречь должны.       Она бы, наверное, ещё что-нибудь рассказала, но с обеда потянулись швеи, а при них ворошить семейное грязное бельё уж точно не стоило, пусть даже Ханна когда-то и поспособствовала матушкиному браку.       А отец с матерью брак заключили, стало быть, ещё до того, как он сорвал спину, пытаясь удержать лошадей, чего-то испугавшихся и потащивших коляску с графской фавориткой напролом через кусты. Хм… Линда почему-то думала, что это получив увечье, он решил поискать себе жену. Видимо, слишком мала была и не помнила отца здоровым — на её памяти он всегда ходил с здоровенной палкой вместо клюки, а под нижнюю рубашку надевал корсет со стальными планками. Не для того, чтобы талию затянуть потуже, понятно, а чтобы спину было легче держать.       Она спросила его об этом вечером, когда опять на закате выбралась на крышу пристройки. Закат был ясный, и Линда прихватила с собой гипюровую косынку, чтобы пришить кружевную полоску по краю, пользуясь дармовым освещением. Обмётывать ситцевые фестоны она посадила Дару, ученицу, чтобы набивала руку на простых швах, требующих только аккуратности. Но пришивать кружево к кружеву шёлковой нитью паутинной толщины Линда не доверила никому.        — Отдыхала бы, — проворчал отец, привычно набивая трубку. — Книжку бы хоть почитала, что ли. Сколько можно шить?        — Сира Вероника утром лунника уезжает, — возразила Линда. — Рано-рано утром, едва рассветёт, она сказала. Так что самое позднее — в солнечник вечером всё должно быть готово. Я вообще думаю, что она завтра придёт, не станет же она ждать до последнего дня. — Отец промолчал, лязгая кресалом, и Линда добавила: — А книгу я уже прочитала, надо завтра новую взять. — Что там Сторк говорил про неделю? Вечер-другой — и роман закончился. Линда проглотила «Похищенный трон» и, возвращаясь от Михеля, обменяла его на «И развалины замка в приданое», но и их уже прочла. Разве что, подумала она, Гаррету не по карману брать книги чаще раза в неделю. — Когда про себя, быстро читается, — сказала она, — а Стелле с Ритой не понравилось, что про любовь там нет ничего. Там нищая дворяночка замуж за богатого купца вышла, и к концу книги они кое-как научились разговаривать друг с другом по-человечески, не до любви как-то было.        — Дельная вещь, — одобрил отец, опять напустив приторного дыма из трубки. Жара к вечеру спа́ла, ветра и днём-то толком не было, а к закату он вообще стих, и зеленоватый дым лениво расползался по-над крышей, вызывая у Линды нестерпимое желание расчихаться. — А то начитаются девчонки про неземные любви, потом и в жизни хотят такого же, а где же в жизни неземную-то любовь взять? Она только в дурацких книжках и водится. В жизни надо договариваться, а не взявшись за ручки пялиться друг на дружку.        — Как вы с матушкой? — не удержалась Линда.        — А что, скажешь, плохо живём? — неожиданно обиделся отец. — Ни крику, ни ругани, ни я её пальцем ни разу не тронул, ни она мне ни словечка не сказала про баб в замке, которые сами на нашего брата-гвардейца вешаются. Тот же Моран вон, даром что чиновник четвёртой ступени, а вторую жену так лупил, что она дитя скинула и кровью истекла. Небось и с третьей так же станет жить.        — А собственной тростью по хребту? — злобно отозвалась Линда, живо представив, как плюгавый чинуша замахивается на неё своей полированной тросточкой. Про первую его жену болтали, будто это она Морану карьеру в его департаменте сделала, оказывая начальству понятно какие услуги. А супруг в благодарность пожалел денег на лекаря, когда она простудилась, катаясь с влиятельным любовником по морозцу в открытых санях. — Он что, — подозрительно уточнила Линда, — всерьёз меня сватать хотел?        — Ну, не прямо уж всерьёз, а так… интересовался. Жаловался, что здоровье уже не то, а сиделку, если что, нанимать — разорение одно. А тут бы жена такая была, — отец не скрываясь усмехнулся, — что сама из постели вынет и на стульчак усадит. Ну, я ему и про обеих жён напомнил, и про тебя сказал, что ты пятнадцати лет от роду у родного отца руку перехватила и зашипела, ровно дикая кошка. Дескать, ещё только раз замахнусь на тебя — и ты тот же час в послушницы уйдёшь. А у меня-то рука не писарева, перехвати-ка её.       Линда фыркнула. Отец никого из них троих всерьёз не бил и розгами разве что грозился, но подзатыльник под настроение мог отвесить даже любимице Стелле. А она, Линда, к пятнадцати годам чуть ли не братца догнала и ввысь, и вширь, и вообще… отец как нарочно затеял «вложить ей ума» в такой день, когда у неё женские праздники назревали и ей самой хотелось поискать, с кем бы подраться. Не с отцовской спиной было ещё одну бешеную кобылу усмирять, как он сам ворчал потом.        — А я почему-то думала, что вы обвенчались уже после того, как ты графскую фаворитку спас, — сказала Линда, вспомнив дневной разговор с матерью.        — Если б я покалечился холостым, — отозвался он не сразу, а хорошенько затянувшись и выдохнув новый клуб дыма, — я бы в приют при обители Аррунга попросился. Не хватало ещё искать бабу, которая будет вокруг тебя с судном прыгать да с ложечки кормить! А раз уже был женат, так на то она и жена, чтобы рядом быть, пока Бездна не ляжет и всё такое, как в храме клянёшься. Я бы ведь её, случись чего, тоже не бросил.       Линда невольно кивнула. Когда матушка слегла с чёрной лихорадкой, отец сам с нею сидел, именно что с ложечки микстурами поил и уксусом обтирал, потому что даже совсем ещё сопливая Стелла в хозяйстве понимала больше, чем он. Ей только подёнщицу пришлось в помощь нанять, потому что до кастрюль на плите она еле-еле на цыпочках дотягивалась, того гляди, навернула бы на себя полведра кипятка. Михель же как раз в тот год ушёл рекрутом в замковые казармы, да и вообще… Будь он даже дома, разве стал бы взрослый парень матушку, лежащую нагишом, уксусом обтирать? А Линда тогда ни хозяйством заниматься, ни за больной ухаживать не могла, потому что ей пришлось работать за себя с матерью и за двух заболевших швей тоже. Она в те дни выбиралась из мастерской только поесть и поспать: целители за свои услуги во все времена брали ой как недёшево, а простой лекарь, не маг, мог больную и не вы́ходить. С чёрной лихорадкой даже маги-целители сплошь и рядом справиться не могли.       А подумав о магах, Линда опять вспомнила про сиру Веронику. Вот ведь… и сама госпожа Фламмария не первый год у них шьёт, и ученик её, и целитель Гарт нет-нет, да закажет что-нибудь для своей лечебницы — а часто ли про них вспоминается? Нет, пока не придут за новым бельём, их как будто и нет вообще. А эта мелькнула раз-другой, светляков по потолку рассадила, поманила поездкой на границу — и без конца её поминаешь. «Наверное, потому что молодая, хорошенькая, при деньгах, и никто ей при этом не зудит над ухом про замужество, — подумала Линда. — Будто без мужа женщина не человек, а так, недоразумение какое-то». Хотя она, к примеру, Линда Рденрант, сама себе уже в семнадцать лет счёт у гномов открыла. И пусть там пока неполная сотня марок, но счёт в гномьем казначействе, даже такой, не у всякого мужчины под сорок имеется. А сира Вероника без того же мужа вон вся в гномьем серебре и при собственном наделе, который то ли купила, то ли получила за какие-то заслуги — больно уж новенькая у неё печатка, в наследство досталась бы тусклая и потёртая. Но её-то, чародейку, хоть не сватают за каждого встречного, как простую белошвейку…       Может, и правда в послушницы уйти, как в отрочестве грозилась? Не насовсем, конечно: долго она в Храме не выдержит — или сама уйдёт, или выгонят, когда какой-нибудь жрец руки распустит и получит за это по… рукам. Или жрица начнёт мухой зудеть, что скромнее надо быть, почтительнее, а с почтительностью у Линды всегда было неважно. Но можно ведь как-нибудь потерпеть месяц, чтобы за это время Стеллу замуж выдали, а потом уже уходить из обители. Можно будет даже домой вернуться.       Ох, нет. Возвращаться точно не стоит, хотя отец почти наверняка примет обратно. Лучше уехать после монастыря в эту самую Волчью Пущу. Даже если тамошняя госпожа Фиона найдёт уже портниху, можно поискать работу у кого-нибудь другого. Понятно же, что нет ни в самой этой Пуще, ни где-нибудь поблизости ни одного настоящего мастера, раз состоятельная наёмница аж из Озёрного везёт туда брэ для себя и косынки в подарок. Правда, если кто-то донесёт на Линду-уже-не-Рденрант в Совет гильдии, будет ей… нехорошо. Потому что уходя в Храм, лишится она не только фамилии, но и звания подмастерья, а заново его получать и хлопотно, и дорого.       Но шьёт же кто-то одежду тамошним благородным сирам и вряд ли при этом состоит в Швейной гильдии! Может, в тамошней глухомани про неё и её Совет вообще не слышали? Неплохо бы, если так. Спросить, что ли, у сиры Вероники, когда та за своим бельём придёт. Вдруг да на самом деле в приграничье можно работать и без членства в гильдии?