Храбрая портняжка

      Сира Вероника пришла ближе к обеду. Забрала свой заказ, купила все шесть косынок, считая и кружевную, да ещё и те самые рубашки взяла тоже. И рассчиталась за всё сразу, выписав вексель для предъявления в Доме Ильфердина.        — Наличных с собой много не ношу, — сказала она. — Наёмничья привычка — держать деньги у гномов.       Матушка полюбовалась на пергамент с золотым обрезом и золотыми же скрещёнными молотом и киркой, а сире Веронике ответила, что ей и самой так спокойнее — векселем-то, да ещё именным, не на предъявителя. Линда подумала даже, что вексель точно ляжет в Стеллин сундучок: вроде и приданое, да только денежек этих никто, кроме неё, не получит. Будут лежать на чёрный день, только матери придётся доверенность на Стеллу подписать, чтобы та могла сама их получить, когда понадобятся.       А на неё, на Линду, сира Вероника глянула этак вопросительно: чего, дескать, надумала? Но Линда притворилась, будто взглядов этих не заметила. Всё равно же никаких женихов нет и не предвидится, так незачем и переглядываться. Сира Вероника только плечиками пожала и ушла, сложив покупки в щегольской сак из мягкой рыжей кожи. Линда посмотрела ей вслед и тихонько вздохнула: везёт же некоторым, в дорогу вон собираются. И только когда чародейка уже вышла, спохватилась, что про работу вне гильдии так и не спросила.       Она даже привстала, чтобы догнать сиру Веронику, словно бы собиралась ещё что-нибудь узнать или предложить, но передумала, села обратно. Вспомнила, как отец говорил про меллеровских обозников, у которых языки без костей — непременно же кто-нибудь ляпнет про городскую швею, а те же Зальцберги радостно побегут доносить в Совет на чужачку, которая норовит пощипать травку на гильдейском лужку.       В Кантиритов день, или водник, если попросту, лавки закрывались в два часа, а до господина Каламуса ещё и дойти было нужно, потратив верные четверть часа на дорогу. Так что Линда, едва встав из-за обеденного стола, накинула ситцевую мантильку прямо поверх рабочего платья — переодеться времени уже не хватило бы — и взяла книгу, которую хотела обменять. Хорошо, хоть жара немного унялась и от быстрой ходьбы по спине не побежали ручьи. Иначе после вынужденно неспешной прогулки у Линды просто не осталось бы времени толком порыться на полках, где половина книг была уже ею прочитана, ещё четверть забракована как скучные или слишком сложные, но оставшиеся-то никто не откладывал отдельно именно для неё. Они стояли тут и там, перемешавшись с уже знакомыми и с попавшими к Каламусу совсем недавно, так что ей нужны были хотя бы полчаса до закрытия, а для этого пришлось поторопиться.       Она поздоровалась с хозяином лавки, расплатилась за «Развалины» и понесла их к книжным полкам. Возле которых опять стоял Гаррет Сторк. Ну да, водник же. Это лавки до двух часов открыты, а мастерские и присутственные места — только до полудня, вот Гаррет и освободился уже. А по дороге домой, видно, решил книгу обменять, чтобы в выходной день читать сколько хочется, а не сколько удастся выкроить времени, как в будни (Линда и сама именно поэтому торопилась взять новый роман). Гаррет опять увлёкся чтением и опять не заметил Линду, пока она сама с ним не поздоровалась. Зато оторвавшись от книги, сразу спросил:        — У тебя неприятности?       Она хотела соврать, что просто устала… да в общем, почему соврать? Правда же устала с этим срочным заказом, но с языка само спрыгнуло:       — Наёмница одна говорила, будто в Волчьей Пуще нужна портниха на месяц-другой, а отец мне даже думать запретил про поездку. То есть, я не портниха, конечно, но бельё шить сложнее, чем платья, так что справилась бы. Да что уж теперь, — она безнадёжно махнула рукой, благо роман уже вернула на полку.        — Волчья Пуща? — Гаррет наморщил лоб. Про платья и бельё он, похоже, прослушал; услышал только то, что его интересовало. — Самый северо-восток, если не ошибаюсь?        — Самый, — подтвердила Линда с тяжким вздохом. — Орки за рекой, эльфы за горами, гномы крепости строят, девушки в приданое себе зайцев и белок бьют…        — Ничего себе! — выдохнул Гаррет. У него аж глаза разгорелись, даже сквозь толстые стёкла очков было видно. — Прямо как в той самой «Лесной сказке», которая тебе так не понравилась.        — Мне бы она понравилась, — возразила Линда, — кабы Гормлейт не была такой дурой. В общем, отродья Бездны с нею, с Гормлейт. Мне так хотелось съездить хоть куда-нибудь, а без отцовского разрешения мне ведь даже место в почтовой карете не продадут.        — Понимаю, — с таким же тяжким, как у Линды, только придушенным вздохом отозвался Гаррет. — Сам всего дважды из Озёрного выбирался, и оба раза — до пригородных деревень. Как подумаешь, что вот так всю жизнь просидишь за столом с пером в руке, такая тоска накатывает…        — Ты же парень, — почти неприязненно сказала Линда. Ну не любила она нытья. — Совершеннолетний, сам себе хозяин. Тебе ни у отца, ни у супруга разрешения просить не надо.       Сторк обалдело похлопал глазами.        — У какого ещё супруга? — непонимающе спросил он и даже пальцами под манжетой провёл, будто искал там чей-то браслет.        — У старшего, если б он был, — фыркнув не хуже сиры Вероники, пояснила Линда. — А раз его нет, то в любой момент бросил свою канцелярию и поехал на ту же границу. Там с грамотными людьми наверняка плохо, так что уж место писаря точно бы нашёл. А мне и в девицах шагу за городские ворота не ступить без отцовского разрешения, и если найду-таки мужа, он тоже может отпустить меня на заработки, а может и не отпустить. Как левая пятка пожелает.       Гаррет медленно покачал головой и, глядя на неё с невыносимым сочувствием, спросил:        — А у тебя нет… ну, друга какого-нибудь, чтобы с ним тайком обвенчаться?        — Смеёшься? — с горечью отозвалась Линда. — Не помнишь, как меня ещё в школе огрихой дразнили?        — Не помню, — с самым честным видом сказал он. — У тебя ведь ещё и старший брат в той же школе учился. Если кто-то и дразнился, то наверное, быстро затыкался. Я помню, он как-то одного первачка за шиворот правой рукой взял, другого — левой и лбами друг об друга стукнул. — Он с откровенной завистью вздохнул и вдруг выпалил: — И вообще, глупости какие! Вовсе ты не похожа на огра. Ты хорошенькая, хоть и высокая для девушки.       Он весь зарделся от собственных слов, а Линда почувствовала, как и у неё кровь приливает к щекам: хорошенькая, ага. Не врал бы уже. То есть понятно, что у воспитанных людей это называется не врать, а говорить то, что собеседнику будет приятно слышать. Вон как она сама на той неделе сказала ему про очки (хотя они ему и правда шли — ну, сразу вид ему придавали такой… умный и серьёзный).       Оба неловко замолчали, Линда даже отвернулась было к полке, чтобы выбрать в конце-то концов новую книгу, и даже что-то наугад ухватила, но тут Гаррет спросил:        — А правда, что за тобой тысячу в приданое дают?       Линда чуть не выронила потрёпанный томик с почти стёршимся названием.        — Сколько? — ошарашенно спросила она. — Тысячу? А почему не две и не пять? Да с таким приданым за мной бы, наверное, целая толпа женихов гонялась. За такие-то деньги можно хоть на троллихе жениться.        — Как рыцарь Маннелинг? — нервно пошутил Сторк.        — Так он ведь не женился, — возразила Линда. — Сокровища забрал, а троллиху бросил.       Она сощурилась, в упор глядя на него. Вот уж в жизни бы не подумала, будто Гаррет Сторк из тех, кто охотится за богатым приданым, но видно, надоело парню делить комнату с племянником и вообще считать каждый грош. А что не красавец, так мало ли, у кого какие вкусы? Вон у госпожи Фламмарии то ли фаворит, то ли секретарь — тип вроде Сторка, тоже в очках, разве что ростом пониже; ей, видать, умного кого-то хочется рядом с собой иметь, а не смазливого.        — И получил за это вражду со всем тролльим кланом в придачу к золоту, — дотошно закончил Гаррет, будто и не заметил её прищура. — К золоту, я так понимаю, всегда что-нибудь в этом роде прилагается, — добавил он задумчиво.        — Пожалуй, что так, — согласилась Линда. — То характер поганый, то старость с болячками, то ещё похлеще дрянь какая-нибудь. К моему приданому вон в довесок патент подмастерья идёт, а дураков, знаешь ли, нет к несчастным двум сотням получать ещё и жену в звании подмастерья. Ваш брат ведь такие вещи не ценит. Даже родной отец хочет, чтобы я приличной, — это слово она произнесла как могла ядовито, — замужней бабой была. Чтобы сидела у супруга на шее и клянчила деньги на новое платье, а не сама заработала и сшила какое хочется.        — А жалко, что ты белошвейка, — ляпнул вдруг непонятно с чего Сторк. — Родители мои точно не одобрят девушку из семьи ремесленников. Если только ради хорошего приданого, — с кривой принуждённой улыбочкой поправился он. — А то бы обвенчались мы с тобой и уехали мир посмотреть, пока детей нет. Ну, не мир — хотя бы пограничное баронство, где девушки на охоту ходят.       Линда тут же ощетинилась, словно оборотни в роду со стороны отца затесались.        — Мне не жалко, что я белошвейка, — огрызнулась она. — Мне двадцать три, а я уже пятый год как подмастерье. Не все парни, знаешь ли, к двадцати годам из учеников выбираются, а мне и двадцати не было.        — Не сердись, пожалуйста, — Гаррет кончиками пальцев дотронулся до её рукава (крылья мантильи Линда, чтобы не мешали, отбросила за спину). — Я же не о себе говорю, а о своих родителях. О матушке особенно. У неё по женской линии какая-то родня чуть ли не в графском дворце имеется, и о белошвейке она даже слушать не станет.       Линда посмотрела на его добротно, умело, со знанием дела, но перелицованный-таки чиновничий мундир и чуть не ляпнула: «А зря. Белошвейка бы хоть приличного белья на всю мужнину семью нашила. Глядишь, и деньги на новое сукно тогда бы выкроить удалось». И вообще, фыркнула она про себя, было бы чем заноситься — чиновница несчастная. Сама-то чего в жизни добилась? Первая жена Морана хоть мужу карьеру сделала, пусть и способом таким… неприличным. А госпожа Сторк что из себя представляет без мужа и без родни в графском дворце? Ну да, зато не из семьи мастеровых. Когда больше гордиться нечем, только и остаётся родню до восьмого колена поминать, как заносчивый говнюк сир Брюс.       Но Гаррет, в отличие от матушки, никогда перед ремесленниками нос не драл, так что ему выговаривать было не за что. Не за глупости же вроде «Обвенчаемся и объедем весь мир… ну хорошо, хотя бы северные баронства». Понятно же, что никуда мелкий судейский чиновник из своей канцелярии не денется. Не тот характер, чтобы бросить всё и уехать. Так и будет вздыхать за своей конторкой да на выходной день брать подержанные романы о приключениях отважных героев. Что ж. Его дело.        — Да ладно, — вздохнула Линда и даже головой тряхнула, будто этим можно было отогнать невесёлые мысли. — Я не сержусь, просто… несправедливо это.        — А жизнь вообще штука несправедливая.       Линда кивнула и посмотрела наконец, что она держит в руках. Полустёртые буквы на обложке разбирать не хотелось, она открыла томик и посмотрела, что там, на первой странице. Уже знакомая Оливия Мелисса, «Сойка и серьги с изумрудами», а книга, кстати, не такая уж старая, просто зачитанная и захватанная, хорошенько походившая по рукам. «Вот и славно, — мрачно подумала Линда. — Книжка глупая, пустая, зато отвлечёт хоть на два-три вечера. Да и Стелле с Ритой можно почитать, им же нравится про эту Сойку слушать. А я хоть не буду по десятому кругу страдать, что так, видно, и помру, не побывав дальше Заозёрья».       Пока она добралась до «Пьяной мантикоры», позакрывались уже и лавки, так что народу в таверне хватало — лавочникам тоже хотелось отдохнуть и поболтать с соседями. Однако у Серафины, той самой подавальщицы были, видно, такие отношения с хозяином, что её отпустили на полчасика из зала. Она ещё и прихватила с собой почти полный кувшин и чистый бокал, уводя за собой Линду в комнату наверху — то ли её собственную, то ли сдававшуюся потихоньку на часок-другой.        — Спасибо, что пришли, сударыня, — сказала она, поспешно раздеваясь. — У нас сразу три работницы ушли — одна замуж выскочила, двух этот гад белобрысый Милк сманил, уже обученных-то. Отец нашёл двух новеньких, так ведь с ученицами, сами знаете, мороки больше, чем пользы от них. — Линда понимающе покивала, заодно сообразив, почему девица ведёт себя так, будто она тут хозяйка, а не работница: хозяйская дочь вроде неё самой, так что и держится соответственно. — У нас, не поверите, — продолжала болтать Серафина, с натугой выползая из неудобного, слишком приталенного платья, — вечерами аж матушка по старой памяти в зал выходит, чтобы нам с девчонками помочь. А тут, как нарочно, у наёмников полно отделение. Не знаю, как так вышло — летом-то, когда всем куда-нибудь надо. Собирает, что ли, кто-то большой отряд? Ну, они у нас и сидят покамест целыми днями. Для дела-то хорошо, живые денежки капают да капают. А вот выйти куда-то… Я уже две недели в храме не была, надо хоть утром лунника сбегать, что ли, когда народу поменьше.       Линда опять покивала, как фарфоровый болванчик, выкладывая на маленький столик под окном заложенную карандашом тетрадь для заказов, мерную ленту и тонкие нитяные перчатки. В храм сама она собиралась завтра с утра, как обычно. Вернее, ходили они всей семьёй. Даже отец бурчал про дармоедов в атласных рясах, однако открыто со служителями Девяти не ссорился. Но у приличных ремесленников нет причин пропускать богослужения по дням Солнца — к ним же утром солнечника не ломятся толпой наёмники, желающие срочно потратить горсть серебра. Это когда матушка лежала в лихорадке и Линда работала за троих-четверых, она тоже не была в храме две с лишним недели. И как же ей выговаривала за это мать Элеонора! Послушать её, так Девятеро явили Марте Рденрант совершенно незаслуженную милость, раз её дочь ни разу не помолилась за её здоровье (и не пожертвовала ни гроша!), а она выжила и даже поправилась. Линда тогда чуть зубы в пыль не стёрла, запрещая себе спорить со старшей жрицей их часовни.       «И вот как с таким характером становиться послушницей? — подумала она, аккуратно расправляя перчатки на пальцах, чтобы удобнее было брать то ленту, то карандаш. — Не разок в неделю вот это послушать, а неделю за неделей, с утра и до ночи?»        — А перчатки зачем? — удивилась Серафина. Она стояла в одних панталонах, ничуть не смущаясь того, что окно распахнуто настежь и ветер колышет занавески, то и дело открывая комнату для любопытных в доме напротив.        — Так заказчики же разные попадаются, — объяснила Линда. — Кое-кто не любит, когда его трогают. Тем более, что для белья надо мерки в таких местах снимать, что только лекарю да белошвейке и позволишь туда лезть.        — Ну да, — хихикнув, согласилась та. — И правда что только лекарю с белошвейкой, да жениху, который кота в мешке брать не хочет.       Линда покраснела, подумав, что вот её отец такому жениху все рёбра пересчитал бы, а хозяин «Пьяной мантикоры», видать, слишком любит денежки, если позволяет лапать свою дочь постороннему парню, раз уж тот дарит янтарные бусы в три ряда, а не кульки медовых пряников носит. Но учить взрослую девицу, как надо и как не надо себя вести себя с женихом, особенно когда у тебя самой и жениха-то нет… Она промолчала, занявшись привычным делом. Тем более что правильно снять мерки — это избавить себя от половины лишней работы при первой примерке.       В одиночку снимать мерки и записывать их было неудобно, но тащить с собой помощницу и платить ей за работу после полудня в Кантиритов день? Вот ещё не хватало! Линда управилась и одна. А Серафина положила на стол на удивление маленький свёрток и принялась одеваться, искоса поглядывая на Линду. Та в недоумении развернула тонкую хрусткую бумагу в каких-то странных рисунках (то ли цветы, то ли птицы, то ли какие-то вовсе неведомые создания): ткани там было вроде бы на полотенце, никак не больше, а Серафина хотела сорочку.        — Ох! — вырвалось у Линды, когда она развернула бумагу. — Что это?        — Мой дружок сказал, что это называется газ или газа, как-то так, — охотно, с удовольствием даже объяснила Серафина. — Он её с востока мне привёз. Сказал, что даже ни разу таможенных сборов не платил, просто сунул в карман, никто и не подумал, что там двадцать локтей этой газы, а не платок.       Линда только помотала головой, просунув руку под верхний слой ткани. Совершенно невесомой, прозрачной, словно паутинка, и при этом с вытканными тут и там серебристыми цветами. Этак чтобы шить её, придётся из неё же нитей надёргать… вернее, распустить немного уто́к, иначе швы выйдут слишком грубыми. Можно и шёлковой нитью, конечно, той самой, которой она пришивала кружево, но это придётся новую катушку покупать, а шёлковые нити недёшевы.        — Это шёлк? — спросила Линда в сомнении. Её, в общем, не трогало нарушение Указа — подумаешь, девица перед своим женихом покрасуется в шёлковой сорочке, кому какое дело? Но это она такая, а служанки здешние или прачки доносить на хозяйскую дочку не побегут?        — Нет, — торопливо ответила Серафина. — Я нитку жгла на свечке — бумагой пахнет. Не знаю, как это спряли и соткали. Колдовством, наверное. Там же, на Лазурном-то берегу, сплошные колдуны, нашим не чета. Я заодно и попросила магичку-наёмницу проверить, всё ли ладно. А она сказала, что никакого колдовства там нет. Ну, ни проклятий, ни наоборот, тряпочка и тряпочка… — Она даже фыркнула негодующе. Видимо, над чародейкой, обозвавшей подарок её сказочно щедрого жениха просто тряпочкой. — В общем, мне надо сорочку в пол и с длинным рукавом, и чтобы ворот под самое горло. Такое всё, — она мечтательно зажмурилась, — прозрачное, но чтобы ни пяди голой кожи.       Линда одобрительно кивнула: да, когда ткань прозрачная, глупо оставлять руки и плечи открытыми, пусть лучше просвечивают между букетами серебристых цветов.        — Шить придётся шёлком, — предупредила она, — а он очень дорогой. И работа такая, что я никому из наших швей доверить не смогу. Шить буду сама, так что нескоро получится, не за два дня точно.        — Да это понятно, — сказала Серафина. Одно удовольствие было иметь дело с девицей, которая работала сама и знала цену что деньгам, что работе. — А остатки и лоскутки в уплату не возьмёте? Вам-то точно пригодятся. И можно нигде заказ не записывать, раз деньги не уплачены, так?        — Ну да, — сказала Линда, прикидывая, сколько этой газы ей останется и куда можно будет лоскутки пустить. — Мало ли, может, я подружке с приданым помогаю? Не брать же с неё денег за это!       А сама с подавленным вздохом подумала, что Стелла выклянчит лоскутки — это к гадалке не ходи. Никогда у Линды не хватало терпения слушать, как сестрица ноет и ноет, клянча что-нибудь вкусное или красивое. Не выдержит ведь, запустит в смазливую мордочку скомканными лоскутами, а Стелле только того и надо. Даже если наорут и по шее треснут, своего-то она всё равно добьётся. А уж матушка точно найдёт, куда эти лоскутки приспособить. Сорочку на брачную ночь, к примеру, сошьёт своей младшенькой такую, чтобы будущие золовки удавились от зависти.       Впрочем, Линде хоть такая, хоть из простой бязи вряд ли понадобится. Ох, Девятеро помилуйте! Неужели всё-таки придётся уходить в Храм и терять звание своё, взятое прямо-таки с бою? Как же не хочется. Но и ждать под сестрицыно непрерывное нытьё, когда отец найдёт кого-нибудь своей старшей в мужья… Может быть, милостью Сот хоть кто-то из старших жриц сообразит, что подмастерью Швейной гильдии глупо давать в руки метлу или тяпку?