Храбрая портняжка

      Во время службы в часовне рядом с их семьёй стояли Андерсоны. То ли случайно вышло, то ли матери семейств постарались, только Стелла со своим возможным женихом переглядывались так, что какая-то старуха, стоявшая за Рденрантами, их обшипела. Старуха явно была из тех, кто лучше жриц знает, где надо стоять и как кланяться, поэтому даже младший Андерсон смолчал, а он обычно в карман за словом не лез. Народ вокруг поворчал себе под нос: кто — про молодых-бесстыжих, кто — про старых-завистливых, а кто-то — на тех и других, мешающих слушать проповедь. Так что заткнулись все, а Стелла опустила головку, сложила ручки у груди, но всё равно нет-нет, а глазками в сапожного наследника постреливала.       Линда тоже помалкивала, от скуки (святая мать говорила так размеренно и монотонно, что аж в сон клонило) разглядывая выходной убор старшей жрицы. Ризу, между прочим, можно было и лучше посадить по фигуре — которая у стройной, тонкокостной, да ещё и не рожавшей женщины до сих пор была очень даже ничего. Не приталенное платье, конечно, шить, но хоть намекнуть, что есть она, эта талия, под веберовским атласом, и грудь тоже имеется, небольшая, однако крепкая. И не надо про жреческое облачение, которое и должно быть таким бесполым! Кто себя полностью посвятил служению Девяти, те брови и ресницы сурьмой не подводят и ризы носят удобные, а не нарядные. Вон как матушка-ключница из бывших Дочерей Аррунга — на ней даже вроде бы бесформенная суконная ряса смотрелась так, будто поверх неё вот-вот напялят кирасу. Небось попадёшь к такой под руку, тоже потребует, чтобы у её рубашек были плоские швы и никакой отделки. А мать Элеонора покрывало носит шёлковое, серебряной канителью вышитое по краю. Значит, должна будет оценить, если ей предложат сделать ризу… привлекательнее. И не одна же она такая. Даже жрицы Сармендеса сплошь и рядом любят принарядиться, что уж говорить про служительниц Хартемгарбес, которым это сама их любвеобильная госпожа велела.       В общем, глядя то на жрицу, читающую проповедь, то на сестру с её почти женихом, Линда твёрдо решила, что закончит все уже начатые дела, чтобы не навешивать их на родню, и уйдёт в послушницы. Ровнёхонько до сестрицыной свадьбы. А потом восстановит патент подмастерья, — денег на это должно хватить, а фамилию можно будет взять, скажем, бабкину девичью, — и уедет в ту же Волчью Пущу. Или в Рыжую Гриву, или что там ещё есть на границе людских земель? Да хотя бы в Захолмье, где вроде как проходят ярмарки для тех, кто живёт в восточной глухомани. Решиться оказалось труднее всего, но приняв решение, всё остальное Линда распланировала в два счёта.       И прежде всего следовало сходить к гномам, чтобы выяснить, не потеряет ли она свои сбережения, если откажется от нынешней фамилии. Тогда придётся снимать деньги и хранить их… а вот, кстати, где? К храму их и близко подносить нельзя, потому что они тут же окажутся вкладом, после которого новую служительницу Девяти начнут учить как жрицу, но Линда-то становиться жрицей в мыслях не имела! А доверить свои деньги кому-то на время — кому? Родителям? Так уходя в Храм, ты от них откажешься, а они на такое и обидеться могут: они же про покрывало ни разу даже не заикнулись. И сестре не отдать, потому что у Стеллы будут муж и его родня — отберут и не поморщатся. И даже фиктивную долговую расписку не оформить, потому что подписывать её будет Линда Рденрант, а из монастыря вернётся просто Линда — опытный стряпчий в два счёта докажет, что никаких прав на возвращение долга у особы, сбежавшей из святой обители, нет и быть не может. Отдать же кому-то на хранение свои деньги просто так, без всякой бумажки… Настолько Линда не доверяла никому: всё-таки восемьдесят семь марок — сумма немаленькая; почти для любого из её знакомых слишком велик будет соблазн сказать, что никаких денег он или она в глаза не видели.       Ладно, не стоит раньше времени голову ломать. Вдруг гномы не захотят терять вкладчицу и что-нибудь сами посоветуют? А вот если нет, тогда уже и думать, как быть и что делать.       Словом, вернувшись со службы в часовне, Линда ушла в пустую и тихую по случаю выходного дня мастерскую. До обеда имелся ещё час с лишним, так что стоило хотя бы разложить отрез этой самой газы на столе для раскроя и прикинуть, как лучше разместить лекала на ткани. Очевидно, в самых… хм… интересных местах было бы неплохо расположить большие букеты (они шли продольной полосой по середине полотна), чтобы прелести Серафины только угадывались сквозь цветы и листья, а не открыто виднелись через прозрачную основу. Так конечно получалось очень уж много обрезков, — как всегда, в сущности, когда приходилось подгонять рисунок, — но ткани любовник… ладно-ладно, жених Серафины купил с немалым запасом и можно было не жаться, выгадывая каждые полдюйма. Значит, надо сделать сорочку отрезной спереди, и половинки кокетки скроить так, чтобы вытканные цветы прикрывали грудь… Хорошо, хоть полотно довольно широкое, на верных четыре дюйма шире привычного. Это что, у ткачей на Лазурном берегу руки длиннее, что ли, если у них станки шире западных? Так у Веберов вон какие-то хитрые гномские устройства ткани изготавливают, но полотно всё равно идёт обычной ширины. Колдовством, не иначе, эта газа ткётся, как Серафина и говорила.       Ладно, отродья Бездны с ними, с колдунами-ткачами. Линда достала выкройку обычной прямой сорочки, аккуратно положила скользкий вощёный картон на ещё более скользкую ткань и раздвинула перед по нужным линиям. Плечи у Серафины были самую малость широковаты для девицы её сложения, в остальном же «троечку» не было нужды подправлять, просто кроить без припусков на швы.        — Опять срочный заказ? — спросила мать, которой, видно, любопытно стало, с чего её старшая опять попёрлась в мастерскую в день Солнца, да ещё до полудня, когда после богослужения полагалось пребывать в мыслях о вечном, а отнюдь не о чужих подштанниках и шейных платках. Она подошла к столу и привычным взглядом оценила разом и ткань, и фасон. — Спинку тоже лучше сделать отрезную, — посоветовала она. — И расклешить одинаково будет проще, и вытачки на прозрачном так себе смотрятся.       Линда после короткого раздумья кивнула: так в самом деле проще, хоть и шить придётся немного больше.        — Разрезать по линии пройм, — сказала она, — а нижнюю часть и рукава сделать расклешёнными, сколько ширина полотна позволит. В четыре клина ещё бы лучше смотрелось, — прибавила она, представив, как нежная лёгкая ткань ложится мягкими фалдами, — но клиньями тут не хватит, разве что совсем короткую. А! Я же вчера не сказала тебе: всё, что останется — наше. Так что можно кроить для мелкой муслиновую сорочку, а на отделку пустить газовые лоскутки.        — А себе не хочешь?        — На мне глупо будет смотреться.        — Да ну? — мать даже фыркнула, окинув Линду таким взглядом, будто половину мерок без всякой ленты сняла. — Это же Стелла у нас доска два соска, а тебе-то как раз есть что показать.        — Лучше Рите сшей такую же, как Стелле.        — И не жалко?        — Рите? Нет, она хорошая девчонка, хоть и глуповата.        — Ладно, сошью, раз тебе не жалко, — с непонятной насмешкой сказала мать. — Бежать-то с кем собралась? С кем-то из наёмников, раз уже дважды в эту «Пьяную кошку» таскалась?        — Бежать? — удивилась Линда. Она даже тонко заточенный цветной мелок выронила, и пришлось лезть за ним под стол под матушкино недоверчивое хмыканье.        — Эх, не запирали мы вас, в вещах ваших не рылись и записочек от подружек не читали, — с фальшивым сожалением проговорила та. — Вот вы и не научились врать и притворяться, нужды не было. Теперь даже в глаза мне посмотреть не хочешь, видно знаешь, что не поверю.        — Я не вру! — возмутилась Линда, забыв даже проверить, не скололся ли заточенный край у мелка. Она выпрямилась и уставилась на мать в упор, но та только рукой махнула:        — Да-да, в Храм ты уйдёшь, как давно уже грозилась. Из семьи уйдёшь, патента лишишься, станешь вместо шёлковых панталон для весёлых дамочек распашонки из миткаля для приютских подкидышей шить. Давай-ка не дури, а венчайся со своим наёмником честь по чести, чтобы Стеллу потом так же по-людски замуж выдавать.        — Да нет у меня никаких наёмников!        — А то я не видела, как ты с ведьмой тамошней перемигивалась! — Мать, кажется, рассердилась всерьёз. — Ты из меня-то дуру не делай, я тебе не Рита. Сегодня же после обеда пойдёшь к приятелю своему, и я с тобой, пожалуй, тоже прогуляюсь. Сколько ты ему обещала? Треть выручки? Половину? — Линда, подавив тяжкий вздох, подумала, что матушка знает её слишком хорошо — некому было передать ей эти слова, но вот догадалась же! — Если он хочет твоё приданое получить, пусть идёт к Ральфу и договаривается как мужик.        — Говорю же, нет у меня никого! — почти в отчаянии сказала Линда, живо представив, как мать врывается в холл Гильдии наёмников и требует, чтобы привратник позвал ей мошенника, который собрался сесть её дочери на шею и ножки свесить. Готовое бесплатное представление для тех, кто почему-то не сидит ни в «Пьяной мантикоре», ни в кабаке попроще! Со стыда ведь сгоришь — и что самое обидное, не за себя.       Она угрюмо опустила голову, обводя мелком контуры лекала. Мелок от слишком сильного нажима крошился и противно скрипел по картону, линия получалась толстой, неопрятной и неровной — но вычерти-ка ровную линию, когда тебя трясёт от злости!       Да ещё и мать ни ответу, ни попыткам продолжить работу не поверила.        — А я ещё раз тебе говорю, врать научись сперва, — отрезала она. И добила, высказав то, о чём Линда размышляла, скучая во время проповеди: — У тебя же на лбу всё написано, уже небось всё приданое своё в голове пораскидала: это сестрице, а то у её сундука крышка больно свободно закрывается; это невестке, хорошей девчонке, хоть и дурёхе; это пусть просто дома остаётся, не с собой же тащить…        — Вы чего разорались, ровно вороны?       Отец, непривычный к громким ссорам, заглянул в мастерскую. Линда под его подозрительным взглядом упрямо выпятила челюсть, а мать заявила безнадёжно:        — Надо было тебе всё-таки пороть их, Ральф. Может, приучил бы слушаться старших.        — Думаешь? — хмыкнул он и, как показалось Линде, чуть ли не с одобрением посмотрел на неё. — Что-то мне вот не верится. И вы бы это… потише, что ли. А то пришёл тут ко мне один хлыщ вроде как с серьёзным разговором, а за стеной кошачий концерт точно на Весеннее Равноденствие.        — Наёмник, что ли, твой? — мать тут же развернулась к Линде, уже не пытавшейся притворяться, будто занимается кройкой.        — Какой ещё наёмник? — подобрался отец. Линда закатила глаза к потолку, потому что разговор становился всё бредовее. И матушка не подвела, наябедничала, как она и ожидала:        — С которым вот эта дура сбежать собралась.        — Я! — рявкнула Линда, окончательно теряя терпение. — Ухожу! В Храм!       Родители переглянулись, матери точно захотелось сплюнуть, а отец вдруг расхохотался.        — В Храм? — переспросил он. — С твоим-то норовом да ухватками, да с голоском твоим? Иди уж лучше в Дочери Аррунга, самое тебе там место. Ладно, — сказал он, отсмеявшись, — я Рите велел обед пораньше подавать, раз уж гость у нас. Заканчивайте тут со своими тряпками, идёмте обедать.       Гостем оказался Гаррет Сторк, приодетый и надушенный такой же ужасной приторной водой, как у писаря в воротах для просителей и посыльных. Вид у него при этом однако был, словно он собрался выброситься из окна: вот сейчас в последний раз полюбуется на небо с белыми комьями облачного пуха и шагнёт с подоконника. Впрочем на стол, накрытый по случаю солнечника побогаче, чем на неделе, он посматривал со странноватой смесью недоверия и интереса.        — И что у вас, сударь, за дело ко мне? — спросил отец, бережно принимая из Ритиных рук тарелку любимого своего супа — с бараниной, рисом, овощами и зеленью.       Тарелка наверняка была очень горячей, потому что обедать сели чуть раньше обычного и от супа всё ещё валил пар. Линда подумала, что следует тоже быть поаккуратнее, чтобы не облиться, если вдруг от слишком горячего дрогнет рука. Вообще, стол девчонки явно накрывали второпях, даже хлеб был порезан неровно. Но кости, на которых суп варился, лежали в отдельной тарелке, конечно — что за обед без них? Хорошие такие косточки, с полфунта мяса на каждой: любил отец обглодать их дочиста, любому кобелю на зависть, высосав мозг и подобрав всё до последнего хрящика.       Линда посмотрела на Гаррета, сидевшего с негнущейся спиной, и тихонько фыркнула, представив себе его лицо, когда отец полезет руками в миску с этими костями. Хотя… может, он и сам бы с удовольствием погрыз косточку-другую: молодой мужчина, да ещё из семьи, где вряд ли мясо вот так лежит на тарелке. Одежду только побоится жиром забрызгать. Сюртук ему не иначе как братец одолжил — сидел он на Гаррете неплохо, но такие окончательно из моды вышли ещё лет пять назад. Гарретов старший брат, надо думать, купил его на бракосочетание в то время, когда модники сбывали надоевшие вещи, не дожидаясь, пока какой-нибудь остряк пройдётся по их широким лацканам и обшлагам. Понятно, что салфетку Гаррет заправил под воротник, но всё равно наверняка боялся лишний раз пошевелиться за столом, чтобы не посадить пятно на чужую вещь.       А лицо у него от слов отца и правда стало таким, будто старший Рденрант полез своей ложкой в супницу.        — Может быть, — аккуратно предложил Сторк, — дела стоило бы обсудить после обеда?        — Зачем? — удивился отец. — В самый раз поговорить, пока все тут сидим.       Гаррет склонил голову, то ли соглашаясь, то ли благодаря Риту за поданную ему тарелку (ему как гостю налили сразу же после отца, раньше, чем хозяйке). Он даже глаза прикрыл, вдыхая острый парок над супом. «Наверное, — развеселилась про себя Линда, — подумал, что как бы его важное дело ни обернулось, зато пообедал вкусно, досыта, да ещё и бесплатно». Она, правда, и представить не могла, зачем бы отставной графский гвардеец понадобился мелкому судейскому чиновнику. Не свататься же пришёл! Она даже фыркнула про себя над такой глупостью. С Ночными зачем-то хочет встретиться? Не по служебным делам, конечно, а по каким-то своим? Ходили, да, про Ральфа Рденранта слухи, будто мутит он чего-то с Ночными. Отродья Бездны знают, сколько в этом было правды, но Линда подозревала, что нет дыма без огня, хотя с расспросами к отцу не лезла конечно. Ну его. Меньше знаешь — крепче спишь.       А Гаррет выдохнул, словно стакан бренди собрался разом хлопнуть, и проговорил ясно и чётко, но с таким выражением, будто с моста прыгал:        — Я хотел бы жениться на вашей дочери. — Стелла, до этого чуть не лопавшаяся от любопытства, тут же надулась, приняв вид гордый и неприступный, и Сторк поспешно уточнил: — На старшей.       Хорошо, что Рита ещё только наливала суп для старшей золовки, не то Линда, пожалуй, не удержала бы тарелку в руках, а скатерть было жалко. Новенькая совсем, по случаю выходного дня постеленная, скатерть сшита была из того веберовского полотна, которому никакая отделка не требовалась, только края подрубить, чтобы ни вышивкой, ни цветной тесьмой не отвлекать внимания от вытканных узоров. Жирный суп, от души заправленный зеленью и молодой морковкой, точно оставил бы такие пятна, что никакая прачка не выведет, и пришлось бы разрезать скатерть на салфетки, обходя пострадавшие места. «Вот тебе и раз, — растерянно подумал Линда. — Всё-таки уговорил как-то родителей?»        — Свататься, значит, пришёл, — хмыкнул отец, выразительно глянув на Линду: не наёмник, говоришь? Ну… и правда что не наёмник. — А что ж один? Ни отца с собой не привёл, ни хоть брата старшего?        — Отец сказал, что запрещать мне ничего не собирается и жениться я могу хоть на тролле, — всё с тем же видом «а, гори всё синим огнём» ответил Гаррет. — Но жить я в таком случае буду под мостом у этого тролля, потому что в нашем доме просто нет места для ещё одной… невестки. — Кажется, отец его сказал совсем другое слово, раз Гаррет на ходу откровенно поправился. Он, кстати сообразив кое-что, повернулся к Линде и торопливо произнёс: — Он вовсе не имел в виду тебя, когда говорил про тролля. Это было просто…        — Как послать кого-то к оркам в горы, — кивнула она, уже совладав с собой и потому не расплескав из тарелки на скатерть ни капли. — Я поняла.       Она взяла ложку, чтобы занять хоть одну разом вспотевшую руку, но отец ещё к трапезе не приступал, дожидаясь, пока Рита нальёт суп Стелле и себе, а потому и Линде пришлось ждать, когда невестка закроет супницу крышкой и сядет. Чтобы как-то отвлечься и успокоиться, она принялась рассматривать знакомый до последней завитушки узор на черенке ложки, машинально отметив, что новая служанка пока ещё старается изо всех сил — приборы так и сияют, начищенные, точно сапоги графской гвардии перед смотром. Через годик стараться станет поменьше, а лет через пять (если конечно не уйдёт до того или замуж не выскочит, скопив себе хоть какое-то приданое) будет делать ровно «от сих и до сих», потому что привычную, пусть даже слегка ленивую, прислугу добрые люди менять не спешат — неизвестно ведь, на что ещё сменяешь любительницу утащить кусочек-другой хозяйского сахара для своих младших братьев-сестёр, какой была предыдущая служанка. Зато при ней можно было полный кошелёк на столе забыть и она к нему даже не прикоснулась бы, а главное — она никогда особо не болтала о том, что творится в хозяйском доме. И чего, спрашивается, ушла, когда обвенчалась со своим четвертушкой остроухим? Оставалась бы вместе с мужем, нашлось бы и ему дело. Чем подёнщиков всякий раз искать, чтобы дров нарубили или снег разгребли после сильной метели, так давно бы уже стоило постоянного кого-то нанять. Всё равно отцу здоровья не хватает даже для того, чтобы Рите в её кадки свежей земли подсыпать…       Линда, выплыв из раздумий, увидела, как отец болтает ложкой в своей тарелке, и сообразила, что общее молчание слишком уже затянулось.        — Ну, а чтобы и нет? — первой не выдержала мать, переводя взгляд с Гаррета на Линду и обратно. — У нас-то в доме места хватит хоть двум зятьям. Если не боитесь, господин Сторк, — чуть насмешливо прибавила она, — что вас за спиной звать будут Рденрантом, так спаленка найдётся. Настоящая, не на чердаке и не под мостом.        — А ещё подумай, — прибавила Линда, тоже чувствуя, как против воли лезет из неё похожая насмешка, — что мне проще и дешевле двойную фамилию взять, чем патент переписывать.        — Разрешения вроде у меня спрашивали, — осадил их отец, и обе кивнули, пусть и с одинаковой неохотой. Ясно же было, что поглядывал он на Гаррета этак не на шутку прицениваясь: а что, приличный молодой человек из приличной семьи, не пьяница, не игрок. А что из нового на нём — только шейный платок, какие год-полтора назад прочно сменили вышитые удавки в сажень длиной, так жена и тёща-белошвейки живо его с головы до ног переоденут. — Ты сам-то как думаешь? — обратился он к Сторку. — Мне-то не жалко, я-то не прочь, чтобы в доме ещё хоть один мужик был. Но кое-кто ведь и не за спиной, а в глаза примаком назовёт. Продался, скажут, за муслиновые подштанники — дёшево что-то ценишь себя. Кабы хоть дом в приданое давали…        — У меня хватит на дом в пригороде, — сказала Линда, потому что Гаррет закусил губу. Кажется, о том, что его будут дразнить примаком, он не подумал.        — За две с половиной сотни это что за дом ты купишь? — возразил отец, и Линде опять пришлось признавать, что родителям известно о ней куда больше, чем она думает. Ну ладно, ошибся отец в полтора раза, скажем, но ведь с чего-то он твёрдо решил, что в гномском казначействе у его старшей лежит никак не меньше полусотни. — Такой, что ещё столько же вложить придётся, чтобы в нём жить можно было?        — И кому ты там шить собралась? — подхватила мать. — В Серой слободе заказов не будет, а не в Серой ты такую халупу купишь, что только разбирать да строиться заново. Нет уж, подкопишь на пристойное жильё, тогда и съедешь отсюда. А не захочет твой супруг в примаках ходить, пусть подписывает тебе разрешение на отдельное проживание. Тебе ведь только это и нужно, верно?       Линда вздохнула. Ей-то да. А вот зачем это нужно Сторку?