Храбрая портняжка

      Смотреть на деревни, поля и перелески за оконцем кареты было интересно только первые час-полтора. Потом одинаковые, в сущности, виды наскучили и особенно остро почувствовалось, что сиденья жёсткие и неудобные, что карета тесная, особенно для людей с таким ростом, как у Гаррета и Линды, и что заняться в ней решительно нечем, только в окно глазеть да переговариваться вполголоса.       С жёсткими сиденьями было проще всего: по совету сиры Вероники Линда прихватила с собой узкую длинную подушку, плотно набитую овечьей шерстью. Правда, от тряски не спасала и она, но хоть задница не так сплющивалась, как от доски, обтянутой одной, без всякой мягкой прокладки, рогожкой, которая уже порядком протёрлась под окороками путешественников. Опять же благословите Девятеро сиру Веронику за добрый совет.       Она и о попутчиках предупреждала, что могут попасться очень… разные люди, но тут Линде с Гарретом вроде бы повезло: оба их соседа напротив молчали, пока к ним не обращались напрямую. Правда, от одного — средней руки деревенского сеньора, судя по его одежде и манерам — зверски разило перегаром, однако сухая и тёплая погода позволяла держать оконца открытыми, и дивный запах понемногу сносило ветерком. Понятно, что благородный сир был мрачен и молчалив, после такой-то попойки. Впрочем, его быстро укачало, и он заснул. Второй попутчик, несмотря на летнее тепло (солнце давно поднялось и разогнало волглую утреннюю прохладу), кутался в тонкий, но тёмный короткий плащ, надвинув его капюшон на лицо так, что из-под неаккуратно подрубленного края виднелись лишь узкий, «кошачий» подбородок да тонкие бледные губы. Стражник в воротах, конечно, заставил откинуть капюшон, однако от увиденного длинно присвистнул и позволил прикрыться снова. Девятеро знают, что там у парня случилось с лицом, но голос был красивый. Такой… музыкальный, как у артиста. Только вот, ответив на вопросы стражника, «артист» отвернулся к оконцу и умолк, а ни у Линды, ни у Гаррета не имелось привычки лезть к людям, которые с ними разговаривать откровенно не желают.       Так и ехали: тянулись по обе стороны дороги поля и перелески, похрапывал похмельный сеньор, кутался в плащ, словно его знобило, «артист». Гаррет замолчал, о чём-то задумавшись, и Линда взялась перебирать в уме, всё ли нужное она взяла с собой. Разумеется, сундук с приданым остался дома. Из него Линда, брезгуя трактирными постелями, достала по две пары простыней и наволочек, чтобы стелить их на ночь, а утром ехать с ними дальше. Ещё взяла простёганное шерстью толстое и тёплое одеяло, сняв его со своей (ну и Стеллиной, конечно, тоже) кровати, а взамен оставив сестре с невесткой перину из своего сундука, потому что о трактирных тощих пледах её опять же предупредила сира Вероника. Инструменты Линда вроде бы купила все, даже кое-что такое, без чего они с матерью как-то обходились до сих пор — вроде ножичка с очень коротким, очень узким и при этом бритвенно-острым лезвием, чтобы прорезать петли для пуговиц. Но тот же утюг покупать не стала. Понятно ведь, что раз по Волчьей Пуще гномы расхаживают как по своим подземельям, новый утюг и жаровенку к нему она закажет без труда — не тащить же в самом деле такую тяжесть через половину графства. Раздвижные лекала она сделала себе новые. Ниток, тесьмы и всяких остатков-лоскутков за полцены накупила целый мешок. Дома, на удобном столе, скроила и разрисовала карандашом, чтобы вышивать вечерами в трактирах, муаровый шейный платок для барона и шёлковое покрывало для старшей жрицы, а для баронессы она думала сшить такую же гипюровую косынку, как ту, что купила сира Вероника. Гаррет нашёл в графском архиве герб баронов Волчьей Пущи, перевёл его на бумагу, и Линда собиралась вышить ухмыляющуюся волчью морду на уголке шейного платка. Нарочно серебряной канители взяла побольше, чтобы и на платок хватило, и на покрывало, и ещё осталось на всякий случай. Хотя можно будет и матери потом написать, чтобы выслала почтой, если не хватит. Та, понятно, поездку не одобрила (и это ещё мягко сказано), но помочь дочери заработать побольше денег, раз уж та упёрлась рогами и поехала-таки в свою ненаглядную глушь на северо-востоке, наверняка не откажется.       На обед остановились в трактире — первом из целой череды, протянувшейся до самого северного баронства. Приготовлено, кстати, было совсем не плохо. Гораздо лучше, чем Линда ожидала. Не как в «Пенной бочке», понятно, и уж тем более не как у Риты со Стеллой, но вполне съедобно. Или одеты они с Гарретом были так, что трактирщик понадеялся стрясти с них лишнюю монетку-другую и потому подал умело пожаренных цыплят под тушёную молодую капусту, а не рагу, в которое свалил вчерашние остатки? Линда всегда одевалась вроде бы просто и скромно, однако любой мало-мальски опытный человек сразу видел, в какую сумму эти скромность и простота ей обошлись. Одеть Гаррета в дорогу и для проживания в Волчьей Пуще так же неброско, но добротно она, правда, за неделю не успела, но зато накупила для начала ворох готовых — частью новых, частью очень недолго ношеных — вещей, попросив мать и Ханну помочь с подгонкой. Позже она, разумеется, собиралась лично сшить всё необходимое именно для супруга, по его меркам. Гаррету против ожидания (а Линда вовсе не забыла, как он спрашивал её про приданое!) не понравилось, что жена тратит свои деньги на его тряпки, но она спросила, что подумает о приехавшей белошвейке госпожа Фиона, если супруг этой белошвейки будет плохо одет, так что пришлось ему сдаться.       Словом, выглядели они оба не сказочно богатыми, конечно, но вполне состоятельными людьми, и скормить им несвежее рагу хозяин трактира не пытался. В отличие от их попутчика, на чей дешёвый плащ и стоптанные ботинки трактирщик только глянул и сразу предложил «артисту» именно рагу. То есть не предложил даже, а буркнул: «Рагу и пиво, деньги вперёд», — с таким видом, будто вообще одолжение сделал, что впустил парня в своё заведение. Ещё и под капюшон заглянуть пытался, словно не знал, что в почтовой карете из города без досмотра в воротах не выехать, а возчикам запрещается подбирать по пути кого бы то ни было, кроме тех, кто заплатил за место смотрителю станции. Линде жаль было парня — или, сказать честно, нежный, как у девицы, подбородок, гладкое белое горло, словно мягко светящееся из тени капюшона, и певучий голос что-то такое тронули в её душе… не особенно похожее на жалость. Гаррету она, понятно, говорить об этом в мыслях не имела. Пусть себе считает молодую жену жалостливой дурочкой, а она доро́гой хоть развлечётся, представляя себе, что артист или музыкант прячет там, под серой саржей. Она хотела было предложить ему сесть вместе с ними, чтобы хоть вином угостить вместо его — наверняка разбавленного — пива, но он сразу забился в угол потемнее, да ещё и сел лицом к стене. Ну… его дело.        — Ты, я смотрю, любопытна, как кошка, — заметил Гаррет, перехватив её взгляд в тот самый тёмный угол.        — Скучно же, — она дёрнула плечом. — Я и не думала, что в дороге так будет скучно. Только знай глазей в окно, как ленивая служанка. Ни читать, ни шить — трясёт и качает. А тут хоть какая-то загадка.        — Ножом, наверное, полоснули, — предположил Гаррет. Говорил он негромко, но всё равно скосил глаза на «артиста» — не слышит ли, что его обсуждают? — Или плеснули кислотой. Женщины обычно так делают: убить не убьёшь, но жизнь сопернице или изменнику испортишь до самой могилы. На каторгу всё равно пойдёшь, конечно, но не как за убийство. Лет пять дадут от силы.        — Мне кажется, такие ревнивые дуры про каторгу вообще не думают, — возразила Линда. — Лишь бы отомстить, а там…       Поела она быстро и, ожидая, когда карета тронется дальше, достала из корзинки с рукоделием треугольник гипюра с ещё дома заложенными и отутюженными вытачками. Сидели они с Гарретом у открытого окна, и света хватало даже для того, чтобы обшить края узким кружевом. Народу в трактире по дневному времени было немного, и никто к ним не подсаживался, только пьянчужка какой-то подошёл выклянчить остатки вина и косточку на закуску. Гаррет досадливо отмахнулся от него, но Линда, оправдывая мнение о себе как о жалостливой дурочке, позволила взять бутылку, где плескалось ещё с полстакана, и цыплячью спинку, из которой она даже почки и лёгкие не выбрала, не только поленилась обглодать (она вообще не любила и не понимала этой страсти обсосать каждое рёбрышко, каждый позвонок — ладно бы бедняки какие-нибудь, которым кости по-собачьи глодать впору, так ведь и отец с братом вечно бурчали, что после неё не кота кормить надо, а прислугу: там-де и здоровой девке хватит пообедать). Пьянчужка обрадовался, закланялся, призывая благословение всех Девяти богов и особенно Хартемгарбес на такую понимающую женщину, Гаррету сказал, что тому счастье привалило, — ценит ли? — и вымелся из зала, пока хозяин взашей не вытолкал и угощение не отобрал. Линда фыркнула над его: «Вот как так — красавица, а добрая? Красотки, они же только себя любят», — велела себе не развешивать уши, но слушать даже подлизу-попрошайку было приятно, чего уж там.        — Надо самому тебе почаще комплименты говорить, — проворчал Гаррет. Правда, смотрел при этом не вслед пьянчужке, а на куриные ножки, с которых Линда тоже объела только чистое мясо, оставив нетронутыми кожу, хрящи, и жилки. — Чтобы ты к ним привыкла и всяких болтунов не слушала.        — Говори, — охотно согласилась она. — Я послушаю.        — Ты и правда добрая, — почему-то вздохнул он и придвинул к себе её тарелку. Видимо, отдавать толком не обглоданный цыплячий скелетик здешним собакам или котам жаба его… то есть, э-э, ему было жаль.        — Это плохо?        — Хорошо, только… Ну, думать же надо, кого жалеть, а кого незачем.        — Добрые люди, которые думают, кого им жалеть, а кого нет? — фыркнула она. — Мне вот кажется, будто какое-то слово тут лишнее.        — То ли «добрые», то ли «думают»? — поддел её Гаррет, но Линда только посмеялась. После того же сира Брюса, а ещё пуще — сударя Морана супругу надо было очень постараться, чтобы её разозлить. А он, наоборот, поддевал то и дело, но всё этак аккуратно, чтобы не обидеть всерьёз. Как с сёстрами, наверное, привык.       А ещё без конца, как отец и брат, упрекал, что она сутками готова сидеть за шитьём, разгибаясь только для еды и сна. Вот как сейчас: всего-то отдыха — час с небольшим, а она тут же за иголку схватилась.        — Ох, Гаррет, — вздохнула она, — мне и так успеть бы до приезда в Волчью Пущу. Мы с тобой сорвались, как ошпаренные, я ничего толком и подготовить не успела, бестолочь, а кто же в чужое владение с пустыми руками суётся? Хоть какие-то подарочки только в дороге и остаётся мастерить. — Болтовня никогда не мешала ей выполнять работу, какую угодно сложную, и Гаррет зачарованно уставился на её иглу, оставлявшую за собой безупречно ровный ряд шёлковых «галочек» на краю кружевного полотна.        — Такое ощущение, что это волшебство какое-то, — пробормотал он. — У меня матушка и сёстры умеют и шить, и вышивать, разумеется, но у тебя прямо как… Видела, как гномы строят дома из таких одинаковых каменных брусьев, будто их в формах отливали? У тебя стежки как эти каменные гномские брусья. Если когда-нибудь придумают станок, на котором можно будет шить быстрее и ровнее, чем руками, у тебя всё равно получится лучше.       Линда почувствовала, как в груди наливается теплом маленький солнечный шарик, а щёки точно так же загораются, только не от смущения, а от удовольствия.        — Ты решил не тянуть с комплиментами, а начать прямо сейчас? — шутливо спросила она.        — Ну что ты, — возразил он, — разве это комплимент? Это констатация факта.       Пообедав и часок отдохнув, поехали дальше. Похмельный сеньор, кстати, из кареты так и не выходил, проспав весь этот час. Хорошо, что дверцы оставались открытыми, а то бы в стоящем экипаже запашок сгустился такой — дышать было бы нечем. «Артист» опять забился на самый край сиденья, чуть ли не коленом в дверцу со своей стороны упёрся, потому что сеньор, заснув, расползся по сиденью так, что только субтильному парню и удалось кое-как приткнуться сбоку. Линда предложила разбудить сеньора, но «артист» только отмахнулся. Ручки у него, кстати, были, о каких Линда и не мечтала — узкие, гладкие, с тонкими косточками и длинными пальцами… Не слышала бы своими ушами молодой мужской голос, решила бы, что это женщина в мужской одежде, да ещё не из простых. Правда, что ли, актёр или музыкант? А под глухим тёмно-серым плащом от поклонников прячется, иначе поесть спокойно не дадут? Да нет, скорее всего, и правда ножом полоснули или плеснули кислотой. Чокнутых ревнивцев обоего пола хватает. Послушаешь иные истории, так порадуешься, что не красавица и тебе уж точно никакой придурок не заявит: «Раз ты не со мной, тогда не доставайся никому!»       Они миновали несколько деревень, вытянувшихся вдоль тракта, словно он был не в меру широкой улицей. Пересекли несколько мелких речек. Солнце катилось понемногу вниз, но день вступил в самую жаркую свою часть, да ещё и пыль у Линды, кажется, сидела уже в печёнке, не то что в лёгких. Как там Гаррет пошутил? «Исполненье — смерть желанья», что ли? М-да, вот так проедешься с полдня в тряском, душном и тесном ящике на колёсах и задумаешься, что уж такого хорошего в путешествиях. Что это просто скучно до отупения, Линде как-то и в голову не приходило, но приходилось признать: дорога — это, оказывается, очень скучно. Оставалось только с супругом болтать, ну хоть о том же Марче поспорить — Гаррету его книги страшно нравились, Линда же, не умаляя достоинств вроде интересных событий и бойкого языка, фыркала над его героями, сплошь умными, красивыми, отчаянно-храбрыми и удачливыми. И понятное дело, завзятыми сердцеедами, перед которыми ни одной женщине не устоять.        — Петух он, твой Марч, — непочтительно заявила она. — Сам как его герои — красивый, нарядный, голосистый и самовлюблённый.        — С чего ты взяла, что он красивый? — неожиданно ревниво спросил Гаррет.        — Шила для дамочки, которая с ним близко была знакома, — хмыкнула Линда. — Очень близко. Это она его, кстати, петухом и назвала. И дала мне почитать его хвалёную «Лесную сказку». А я прочитала и подумала: точно петух. Взлетел на забор, крылья раскинул — все видели, как хорош? Точно все? А вот так? Налюбовались? Ну, тогда он ещё и споёт.       Из-под глухого капюшона раздался тихий, но совершенно отчётливый смешок, и у «артиста» даже плечи затряслись под его серой саржей.        — Да уж, госпожа, — проговорил он, порядком удивив Линду, — язычок у вас что бритва.        — Я белошвейка, сударь, — отрезала она. — У меня всё должно быть острым: и иглы, и ножницы, и язык. К нашей сестре кто ведь только не ходит. И петухи, и козлы, и бараны.       Гаррет начал было что-то говорить в защиту Марча, но тут наконец проснулся деревенский сеньор. Повозился, сел, огляделся по сторонам, явно с трудом припоминая, где он и что тут делает, и хриплым спросонья голосом спросил:        — Новый Приют проехали уже?       Линда с Гарретом неуверенно переглянулись, но «артист» без раздумий ответил:        — К Двойному мосту скоро должны подъехать.        — Отродья Бездны! Вот это я вздремнул часок, — пробормотал сеньор.       Сидел он, кстати, чуть ли не посередине, отчего его сосед по-прежнему жался к самой дверце. У Линды язык чесался указать благородному сеньору на это: в конце концов они с «артистом» одинаково заплатили за поездку. Но раз парень молчал, она решила не лезть не в своё дело. Мужчины же не любят, когда женщины за них заступаются. Вроде как унизительно для них.        — А почему мост — Двойной? — спросила она.        — Там баронский замок стоит на длинном узком острове, — пояснил «артист» по-прежнему из-под капюшона. — Выше и ниже острова Камышовая довольно широко разливается, но от любого берега до острова мосты в неполную сотню футов длиной. Их и строить, и чинить проще, чем через всю реку.        — Вот барон Фридрих и жирует, — с откровенной завистью в голосе буркнул сеньор. — Кто не хочет платить за проезд по его мостам, тот может катиться ко всем троллям. Только почта да курьерская служба не платят, — прибавил он, видно, потому что Линда потянулась к сумочке на поясе, вспоминая, сколько у неё там мелочи. — А всем остальным или денежки выкладывать, или тащиться в объезд за десяток лиг по мосту Утопленников.        — А его в последний раз чинили как раз после того, как он под гружёной фурой провалился, — прибавил «артист», и сеньор согласно затряс головой. Правда, кажется, тут же пожалел об этом, потому что охнул и схватился за мясистый затылок.       Линда представила себе муки похмельного страдальца на пыльной жаре, но предлагать сеньору прихваченный с обеда вишнёвый морс даже не подумала. Будь она хоть сто раз жалостливая дурёха, но тип, рассевшийся посреди не особо широкого сиденья, хотя рядом жался такой же пассажир, никакого сочувствия у неё не вызывал.       А сеньор к тому же, и не подумав подвинуться, откинулся на спинку сиденья. Жёсткую, да. Так что он на подушку Сторков (порядком уже сплющенную, честно-то сказать) посмотрел с таким видом, словно подумывал потребовать её себе. Однако то ли оценил, как молодые супруги одеты, то ли выражение лица у Линды, перехватившей его взгляд, убедило его, что получит он разве что вежливую, но решительную отповедь… Словом, он уставился в оконце и вообще, кажется, решил, что ни один из попутчиков его внимания не стоит.       «Да уж, — подумала Линда, — сира Вероника всё-таки права была насчёт очень разных людей». Впрочем, какими им ещё быть? Что по мастерским и лавочкам ходят, что путешествуют самые обычные люди и нелюди. И хорошие, и не очень. Им вот с Гарретом достался в попутчики тип, который привык поплёвывать на всех, кто ниже него. Будь таким кто-то из «дядюшкиных» головорезов, пришлось бы стиснуть зубы и терпеть, но уж небогатому деревенскому сеньору, чтоб поплёвывать на судейского чиновника и подмастерье солидной гильдии, точно слюней не хватит. Главное — сразу дать ему понять, что никто тут утираться не собирается.       Ну, кроме «артиста», но ему Линда в няньки не нанималась. Раз молчит и терпит — его дело. А она лично ни молчать, если что, ни терпеть не станет.