Храбрая портняжка

       — А что вы вчера для вольных играли? Вроде бы и весёлое, а чувство такое, будто человек шутит и смеётся, хотя ему больно и тяжело.        — У вас очень тонкий слух, госпожа, — как-то туманно отозвался «артист»… вернее, музыкант, по-прежнему прячась под капюшоном.        — Даже слишком, — буркнула Линда, покосившись на сеньора, который опять дремал, даром что благополучно прохрапел всю ночь.        — Что такое импровизация, знаете?        — Это когда, к примеру, поэт смотрит вокруг и придумывает стихи о том, что первым в голову придёт? — Она указала за каретное оконце: — Ходят по лугу овечки, шерсть закручена в колечки* — что-то вроде этого, да?        — Не совсем, — поправил музыкант, хотя судя по голосу, ответу Линды он очень удивился. Не ожидал, видно, от женщины, каждую свободную минуту хватавшейся за пяльцы, таких познаний. — Это скорее будет экспромт. А импровизация — твои мысли и чувства на заданную тему. Я взял за основу музыку к «Сватовству наёмника», но мне в этой комедии многое совсем не кажется смешным.        — Я не смотрела, — вздохнула Линда. — «Сватовство наёмника» как раз перед Солнцеворотом шло, когда заказчики валят просто косяком и всем всё нужно срочно-срочно-срочно, за любые деньги. А потом «Сватовство» это уже заменили чем-то новым.        — Любите театр?        — Конечно, — Линда даже удивилась вопросу. — Каждый месяц ходим всей семьёй.       Гаррет недовольно засопел. То ли ему не понравилось, что Линда так оживлённо болтает с посторонним мужчиной, то ли сам он вряд ли мог каждый месяц смотреть новый спектакль хотя бы из райка и лишнее напоминание о разнице в их с Линдой благосостоянии его задело.        — Не знал, что ты завзятая театралка, — с натужным смешком заметил он.        — Погоди, вернёмся, я и тебя с собой потащу, — шутливо пригрозила она. — Отец, видишь ли, берёт на всех годовой абонемент, а сам то и дело говорит, что лучше посидит в «Четырёхлистном клевере». А матушка со своими приятельницами чуть не каждый вечер водника в картишки на мелочь играет, и ей, бывает, не хочется ради спектакля эти посиделки пропускать. Так что приходится звать с собой подружек Стеллы, чтобы оплаченные места не пропадали. Я уж лучше с тобой пойду, чем с вертлявой сикушкой, которая больше по сторонам на принарядившихся молодцов глазеет, чем на сцену смотрит.        — Как ты выражаешься? — возмутился Гаррет. Ох, надо же, как ему не понравилась невинная «сикушка».        — Как дочь графского гвардейца? — фыркнула Линда. — Прости, да только поживи-ка с отцом и братом как мои, сам выражаться начнёшь.        — Не начну, — буркнул он, но как-то без особой уверенности. Всё-таки с отцом Линды он неделю до свадьбы и полтора дня после неё разговаривал достаточно часто и подолгу. Вполне мог и подцепить словечко-другое, да так, что у себя в канцелярии пришлось следить за языком. Уж это отцовское «Сиськи Хартемгарбес!» к кому хочешь прилипнет, у Линды то и дело временами почти уже вырывалось, кое-как успевала поправляться на что-нибудь вроде «Си… лы небесные!»       Музыкант, кажется, про себя посмеялся над их перепалкой. Беззвучно, только плечи под всё той же тёмно-серой саржей вздрагивали. Гаррет посмотрел на него очень недовольно, но ничего не сказал, а Линда проговорила задумчиво, опять глянув на бесконечные поля-луга за окном:        — Никогда не могла понять, почему ни отец, ни брат нигде дальше ярмарки не бывали и даже не хотели побывать.        — А после вчерашней лежалой рыбы и сегодняшней горелой каши понимаешь? — поддел Гаррет.       Линда опять фыркнула. Да уж, завтрак им пытались скормить… Должно быть, замотавшаяся вчера с целой ордой ненасытных и шумных наёмников трактирная стряпуха утром на ходу носом клевала, и каша у неё пригорела всерьёз, не до запаха и привкуса, а до чёрных комков. Тётку было даже жалко, но себя уж точно жальче, особенно после вчерашней тошноты и отрыжки, и Линда заявила трактирщику, что за такой завтрак платить не станет. А будете вот за это деньги требовать, сударь, так жалобу в почтовый департамент подать недолго — вон супруг в суде служит, он уж точно знает, кому, как и в какой форме подавать. Трактирщик проворчал под нос что-то похуже «цацы городской», однако послал куда-то одну из служанок, и та вернулась с полной миской горячих ещё, хрустящих и золотистых лепёшек с сыром. Сеньор, заново похмельный, ни кашу, ни лепёшки есть не стал, пивом лечился (а вот пиво было, на удивление, просто отличное), но на Линду смотрел с таким странным выражением на отёкшей мор… ой, лице то есть… словно в жизни ему не доводилось видеть женщин, которые умеют добиваться своего.        — Нет, — сказала Линда, заново переживая миг почти злорадного удовлетворения, когда наглый пузан-трактирщик уступил-таки ей, не благородной сеньоре и не сказочной богачке вроде Елены Ферр или Изабеллы Хауэр, а обычному подмастерью, — всё равно не понимаю, когда мужчина готов весь век на одном месте просидеть. Лучше бы, конечно, эта Волчья Пуща была поближе к Озёрному… ну, скажем, сегодня бы к вечеру доехали. Но чтобы и деньги иметь, и возможность, и всё равно носу из города не казать… — она только вздохнула, не договорив.        — Сегодня к вечеру мы будем не в Волчьей Пуще и даже не в Захолмье, а в Северном Кресте, — с откровенным смешком, точно что-то в словах Линды его изрядно позабавило, сказал музыкант. Она даже обиделась: что уж такого смешного она сказала? — Это последний более или менее крупный город графства, — продолжил свои объяснения немало, видимо, попутешествовавший «артист», — оттуда основной тракт идёт к Семиречью, а вот на северо-восток мало кто едет. Так что готовьтесь, после Северного Креста дорога станет ещё хуже.        — Ещё хуже? — ужаснулась Линда. — Куда уж!        — Да хуже всегда есть куда, — буркнул Гаррет.        — Это точно, — неожиданно мрачно согласился музыкант и надолго замолчал.       Карета меж тем катилась и катилась, скрипя и раскачиваясь на ухабах, обгоняя крестьянские подводы и медлительные обозы. Линда даже полюбопытствовала про себя, не ехала ли с одним из обозов сира Вероника: забавно бы вышло, если бы почтовая карета обогнала неторопливую фуру и они с Гарретом оказались в Волчьей Пуще раньше, чем женщина, везущая ответ Линды Рденрант-Сторк на предложение госпожи Фионы.        — После Северного Креста, госпожа, — сказал вдруг музыкант, — не тратьте зря время на угрозы трактирщикам. Это здесь, на оживлённом тракте, хватает самых разных заведений и хозяева трясутся над своими лицензиями: конкуренты же так и дышат в затылок. А в тех краях от трактира до трактира даже летом, случается, по полдня нужно добираться. Никто не отберёт лицензию у заведения, единственного на десяток лиг окрест, где можно поесть и переночевать в сравнительной безопасности.        — Проверку с выматыванием нервов и жил можно устроить кому угодно, — возразила Линда, не забывшая ещё получения своего патента. — И если для того, чтобы такой проверки избежать, нужно всего только заткнуть рот скандальной бабе свежим и не пригоревшим пирожком, ни один разумный человек пирожков не пожалеет.       Музыкант, кажется, даже не сразу нашёлся что ответить, поэтому только пробормотал: «Да, пожалуй», — и опять замолчал.       А сеньор опять проспал до обеда, только на этот раз проснулся, когда карета остановилась во дворе очередного трактира. Здешний хозяин был поумнее предыдущего (или не лёг вчера хорошо за полночь) и обедом путешественников накормил соответственно их кошелькам, а не каким придётся. Музыкант опять приткнулся в самом тёмном углу; деревенский сеньор, понятно, устроился отдельно; а к тому времени, как для Линды с Гарретом принесли свиные рёбрышки под отварной картофель, за их стол снова уселся Алан Волк, догнавший, видно, карету верхом.        — Прямо судьба нас сводит, — хмыкнул он, посмотрел в тарелку к Гаррету и велел служанке: — мне того же.        — На единственной дороге? — ехидно уточнила Линда. — Это точно судьба, сир, как же иначе.       Тот хохотнул одобрительно её ядовито-сладкому тону и сказал, обращаясь к Гаррету:        — Повезло же вам с супругой, сударь. Вытрясти из Хомяка сырных лепёшек вместо пригоревшей каши — это суметь надо было. Кажется, он поверил, что вы и правда не поленитесь не просто жалобу написать, но и дать ей ход.        — Моя супруга, — отозвался Гаррет каким-то непонятным тоном, — очень целеустремлённая и энергичная особа.        — Аж самому временами хочется отойти в сторонку на всякий случай? — прищурился, глядя прямо ему в глаза, Волк.        — Нет, — зло и твёрдо ответил Гаррет, не отводя глаз, — никаких сторонок. Вместе, рука в руке, пока Бездна не ляжет между нами…       Он только очки снял и протёр их платком, но лицо осталось таким же непреклонным, хотя очкарики без очков обычно выглядят беззащитными. И Линда вдруг подумала, что с её супругом-первенцем будет, пожалуй, куда сложнее и хлопотнее, чем она с чего-то решила. Но с другой-то стороны, что за радость, когда муж у тебя слизняк бесхребетный? Удобно, конечно, но противно же. Будто и правда сутенёра завела.

***

      В Северном Кресте деревенский сеньор их покинул, но никого на его место не нашлось, так что музыкант в сером плаще мог теперь хоть лечь на сиденье. Ноги, правда, даже ему, субтильному и невысокому, пришлось бы поджать, неудобно скрючившись. Дорога в самом деле стала ещё хуже, двигаться карета стала медленнее, потому что возчик откровенно берёг лошадей, придорожные селения попрятались за частоколами выше человеческого роста, и вообще вид у местности стал такой, что впору было вспомнить о предложении Алана Волка нанять двух крепких вооружённых девиц в сопровождение, пусть даже Гаррет Сторк путешествовал с женой сам, а не подписал ей разрешение съездить на заработки.       И это ещё дождей всерьёз не было, которые размыли бы колеи, заставив карету вязнуть в грязи. Впрочем, без дождей пыль от копыт и колёс ползла жёлто-серым шлейфом, оседая на коже, на зубах и в глотке ровным слоем, и смыть её, поливая друг друга водой из ковшичка над лоханью, не удавалось никаким мылом. В чан надо было залезать и отмокать там хоть четверть часа, да где же его возьмёшь, этот чан горячей воды, в захолустном трактире? Как сходили в Северном Кресте и в Захолмье в настоящую баню, так и всё остальное время удавалось только наскоро ополоснуться       Но хуже тряски и пыли была скука, скука, неизбывная дорожная скука, когда занимать себя приходилось только разговорами. Жаль только, что музыкант всё больше нервничал и от этого впадал в мрачное молчание, а на вопросы отвечал так скупо и неохотно, что проще было вообще не лезть к нему.       Ну, зато молодожёны очень близко узнали друг друга. Уходил бы Гаррет с утра на службу, а Линда — целый день работала в мастерской, так и виделись бы они лишь вечером. И когда уж им, уставшим и временами злым, подолгу разговаривать обо всём на свете? А тут только и оставалось, что болтать вполголоса, попутно выясняя, кто что любит и чего терпеть не может. Так Линда, к немалому своему удивлению, выяснила, что её супруг куда более ревностный прихожанин, чем она, хотя вроде бы сплошь и рядом бывает наоборот. Вон хоть на отца с матерью посмотреть, хоть на брата с невесткой, хоть на большинство соседей. И как человек богобоязненный, Гаррет очень не любил колдунов — при том, что толком с ними даже не разговаривал ни разу; Линда специально спросила, знает ли он лично хоть кого-нибудь из мажеской братии, и супруг в праведном негодовании ответил, что таких знакомых у него, хвала Девяти, не водится. Линда похмыкала и подумала о том, что со временем всё равно купит магический светильник, яркий, холодный, без запаха и без копоти на потолке и по стенам. Вот накопит когда-нибудь денег на зачарованный стеклянный шар и купит. А супругу скажет, что его денег на это не потрачено ни медяка, а своими она и сама как-нибудь распорядится. Потому что служители Девяти могут говорить что хотят, да только боги никому ещё не дарили ни новых глаз, ни нового дома (храни Аркат от пожара, но ведь то и дело никаких мастеров-соперников не надо, сами владельцы виноваты бывают). Говорить об этом раньше времени она не стала, понятно, однако мечтать о зачарованной лампе ей даже отец, отставной графский гвардеец Ральф Рденрант, не запретил бы, не то что какой-то чиновник Гаррет Сторк, будь он хоть сто раз её мужем.       Но наконец в один прекрасный день они добрались-таки до Волчьей Пущи, выгрузили свой багаж и сняли комнату в местном трактире. Осталось сходить в часовню и попросить аудиенции у здешнего барона, сделав там и там подарочки. И понятно, следовало узнать, где находится Ведьмина Плотина и как туда добраться. А там уже можно было отлавливать огров, чтобы снять с них мерки. Так по крайней мере пошутила Линда в разговоре с усатым трактирщиком.        — Ещё бы оркам вздумали атласные рубахи шить, — проворчал тот, шутки не приняв. — А по дороге в замок, судари мои, — сказал он, глядя вроде бы на Гаррета, но как-то при этом умудряясь обращаться всё-таки к Линде, — зайдите-ка ещё к Брауну в пекарню да возьмите медовиков каких-нибудь на всю баронскую семью. А то его милости с супругой подарочки сделаете, а невестки обидятся, что им ничего не перепало. Надо оно вам?       Гаррет покачал головой, а Линда не поленилась вслух признать, что не надо им такого счастья, как обиженные баронские невестки, и поблагодарила усача за совет. Он ещё обещал свою подводу дать на полдня, чтобы столичные гости могли перевезти своё добро к Филу Паре Монет (не задаром, понятно), но это только завтра с не сильно раннего утра или вовсе после обеда, потому что вот-вот прибудет очередной меллеровский обоз и надо к нему запасти провизии побольше, а не на себе же таскать мешки и фляги. Туш бараньих опять же штуки три-четыре купить на этакую-то толпу, птицы битой… Линда охотно поболтала бы с трактирщиком и про обозы, и про здешние цены на мясо и муку, но Гаррет откровенно скучал, так что пришлось — конечно, сначала умывшись и одевшись поприличнее — идти в часовню, а там к пекарю и в замок.       То есть начать надо было, наверное, с пекаря, потому что служительница Девятерых, которую попросили передать старшей жрице вышитое шёлковое покрывало, поджала губы, смерила Линду откровенно неприязненным взглядом, и даже целая золотая марка, брошенная в чашу у ног Сармендеса, не заставила её смягчиться. Очевидно, новые покрывала или хотя бы те же маковые медовики следовало преподнести всем обитателям часовни. Где бы вот только денег напастись на такие подношения? Линда даже подумала, косясь на супруга, что чиновникам быть примерными прихожанами куда проще, чем ремесленникам: получил жалование за месяц, а из него уже вычли, даже не выдавая на руки, храмовую десятину, и тебе с твоей семьёй остаётся только в дни Солнца мелочь в чаши кидать. А попробуй-ка хоть булочник, хоть сапожник, хоть кузнец отделаться мелочью! Как же, десятина десятиной, а сверх неё изволь святых отцов и матерей угостить послаще, одеть понаряднее или там ограду подновить из своего металла в своё рабочее время — получив за работу и недешёвый материал скороговоркой сказанное: «Да благословят тебя Девять богов».       Линда вздохнула, но вслух, разумеется, ничего из этого не сказала. Они с Гарретом на запах, как собаки, шли к пекарне по не замощённой площади, и Линда, давая волю дурному настроению, проворчала, каково тут должно быть после хорошего дождя — в ботинках точно не пройдёшь, сапоги нужны до колена. Ещё ей не нравилось, как на неё пялятся горожане и особенно горожанки. Понятно, что новое лицо в такой глуши и должно вызывать интерес, но вот сдержанные смешки — к чему бы это? Что не ходит по улицам простоволосой, точно шлюха и точно местные девицы и даже замужние женщины? Так одна её косынка стоила дороже, чем весь наряд какой-нибудь захолустной красотки, от панталон до башмаков. И тем не менее эти одетые в неумело сшитые (а то и перешитые) платья мерзавки веселились, глядя на неё. Ну-ну, сказала себе Линда, смейтесь-смейтесь, голубушки. И принялась, искоса поглядывая на жительниц Волчьей Пущи, словно о них злословила, шепотком спрашивать у Гаррета, не стоит ли им попросить у барона покровительства и защиты на эти месяц-полтора? Или лучше за этим обратиться к владетелю того села, где они будут жить? А то барон далеко, забот у него много, а вот сир… как же его?.. Морис, что ли?.. почти всегда будет под рукой.        — А что он потребует за своё покровительство? — кисло спросил Гаррет. — Вышить ему герб на полотенце? Сама ведь знаешь… — он не договорил, то ли смутившись, то ли рассердившись на её глупое предложение; неровные пунцовые пятна на бледных щеках так и горели.        — А лупить по рукам всех, кто захочет меня за жопу ущипнуть, лучше?        — Не за жопу, а за ягодицу, — возмутился он. — Я же просил тебя не выражаться, как… графский гвардеец.       Линда оглядела, сколько хватило глаз, маленький бедный городишко, и сказала с тяжким вздохом:        — Знаешь, Гаррет, я боюсь, что к исходу этого месяца выражаться начну уже не как графский гвардеец, а как рыбак из Серой слободы. Да и ты, наверное, тоже.