Храбрая портняжка

      Окрестные крестьяне с утра в трактир не захаживали — не в конце лета во всяком случае. Дриады в такую рань тоже в Ведьминой Плотине не появлялись, и девочки госпожи Фионы наверняка ещё спали после ночных трудов. Словом, зал пустовал, так что Линда без помех отмыла горячей водой с содой стол под самым окном, чтобы разложить на нём отрез для раскроя. В углу только хмурый и сонный музыкант Халлин что-то лениво ковырял в тарелке, чаще прикладываясь к кружке, чем вспоминая о ложке, да остроухая чародейка Рената Винтерхорст о чём-то вполголоса болтала с трактирщиком. Больше не было никого. Даже Гаррет сразу после завтрака ушёл к Серпенту, потому что тот предложил ему переписать начисто черновик статьи для какого-то алхимического издания, и Гаррет, понятно, тут же ухватился за возможность подработки, сколько бы за неё ни заплатили. Впрочем, алхимик мог и не деньгами расплатиться. Намекнуть, что ли, супругу, что духи от мастера Серпента — это не дешёвая туалетная водица, приторно воняющая такими же дешёвыми леденцами?       Линда вытерла заметно посветлевшую столешницу насухо, но всё равно, как и в замке, застелила её простым недорогим полотном, чтобы упаси Сот не посадить ни пятнышка на однотонный и гладкий, без вытканных рисунков, бледно-розовый атлас, купленный взамен молочно-белого: даже бумажный, атлас стоил недёшево, и покупать на свои деньги отрез вместо испорченного совершенно ей не хотелось.        — Не помешаю? — спросила госпожа Винтерхорст, подходя к столу с кружкой и блюдечком печенья, облитого такой же бледно-розовой, как атлас, глазурью.        — Если будете держать свой завтрак как можно дальше, — не очень вежливо отозвалась Линда, недовольно косясь на кружку.       Чародейка посмеялась, поставила и кружку, и блюдце на соседний стол, села боком к нему и с любопытством уставилась на отрез, который Линда ровненько, без морщинок, расстилала поверх простого полотна.        — Розовый, не белый? — спросила она. Надо думать, вся Волчья Пуща уже знала, что, кому и для чего шьёт приезжая.        — Белый, как сказала сира Лаванда, у Каасов слишком белый, — ответила Линда, привычно раскладывая части выкройки на ткани. Как положено раскладывая, с обычными припусками, а не пытаясь пристроить детали чуть ли не встык, как оказывается, делают хозяйственные женщины, не столичные транжиры. — Сире Елизавете такой не идёт. А платье ей обещано бархатное, под которое можно хоть чёрно-красный корсет надеть.       Чародейка громко булькнула в свою кружку — она как раз собралась сделать ещё глоток. Кажется, она чуть не поперхнулась, представив себе младшую дочь барона в чёрном плисовом корсете, отделанном алыми рюшами. Не хватало только чёрных же чулок с ярко-красными кружевными подвязками и туфель на высоких каблуках (больше госпожа Идунна, кажется, ничего для работы и не надевала). Впрочем, чёрно-красное с гарантией «убило» бы сиру Елизавету, куда-там снежно-белому, уходящему в синеву. Ей вот как раз пойдёт нежно-розовое. Или кремовое, или бежевое, и лучше бы не атлас, а что-нибудь тонкое и полупрозрачное, когда вроде бы всё прикрыто до ушей, но слегка так просвечивает. Линда поймала себя на том, что мысленно примеряет на сиру Елизавету наряд танцовщицы из дорогого заведения, и нервно хихикнула. Это баронская-то дочка, постеснявшаяся даже сорочку до середины икр сшить — в коротенькой рубашечке и трогательных полудетских панталончиках с кружевными оборками? Ну да, шила Линда и такое. Не все дамочки спешили выставить свои прелести на обозрение, кое-кто любил игры в целомудренную наивность.       Она достала из корзинки две виверновые чешуйки и задумчиво повертела их в руках: а стоит ли тратить их на корсет для девицы, у которой пока что и так ничего не обвисает? Не лучше ли приберечь дорогие штуковины для сиры Луизы? Вот той точно придётся бюст подпирать снизу, не только бретелями подтягивать повыше.        — Чешуя виверны? — удивилась чародейка и протянула за нею руку.       Линда, чуть помешкав, отдала одну из чешуек, подумав, кстати, что дома-то им с матушкой отец помогал, твёрдой рукой вырезая прокладки сапожным ножом по карандашным линиям, а здесь кого просить? Гаррета? Ха-ха, очень смешно. Он только с перочинным ножом ловко обращается да со столовым, а настоящий ему в руки давать… порежется только.       Рената Винтерхорст тем временем опять поставила кружку на соседний стол и принялась вертеть полупрозрачную, словно рыбью, чешуйку так и сяк, то сгибая её, то давая распрямиться.        — С горла чешуйка, — уверенно сказала она. — Ну или с нижней части брюха, ближе к клоаке. Дорого брали?        — Дорого, — вздохнула Линда. — Над Озёрным виверны, знаете ли, не летают.        — Знаю, — ухмыльнулась чародейка. — Зато здесь они объявляются с незавидной регулярностью. Последнюю мы прибили лет пять назад… или четыре? Вечная у меня беда с хронологией, — посетовала она, пока Линда таращилась на неё в уважительном изумлении: как-то не вязалась в её представлении огромная ядовитая тварь с небрежным «прибили». Это конечно не дракона убить, но тоже вполне тянет на небольшой подвиг. — Чешую с боков и со спины тогда срезали егеря и охотники, — продолжила госпожа Винтерхорст свой рассказ, — голову забрал барон, хвост — Меллеры, а гребень и крылья — сира Катриона. А ободранную тушу сволокли в овраг лисам и воронам на съедение, кости до сих пор валяются. Но с брюха чешую никто обдирать не стал: для брони слабовата, для фонарей слишком мутная, да и воняет нагревшись. Большую часть чешуи, разумеется, смыло половодьями, но место там топкое, илистое — что-то непременно должно было остаться под слоем ила и песка. Наймите мальчишек в грязи поковыряться, обещайте какую-нибудь мелкую серебрушку за чешуйку крупнее ладони, и вам чешуи этой столько натащат, что на всех графских любовниц хватит.        — Ладно, — неуверенно проговорила Линда (как-то не верилось ей, что страшно дорогая чешуя валяется себе в грязи и никому нет до неё дела). — Попробую, спасибо за совет.       Она бросила свою чешуйку обратно в корзину, чародейка последовала её примеру, и Линда взялась вычерчивать полоски для застёжки, для бретелей, для петель, для окантовки — эти, понятно, по косой нити (вот ещё способ зря потратить хорошую ткань, как наверняка решила бы баронесса — резать атлас по косой, оставляя совершенно никчёмные треугольные лоскутки). Линда припомнила ещё, что сира Аделаида в своих подсчётах напрочь проигнорировала такую вещь как усадка. И где она столько старых вещей берёт на переделку, раз уж привыкла не заботиться о том, что одежда сядет после первых двух-трёх стирок? Или простые рубашки-сорочки из обычного дешёвого полотна служанки шьют, а она только то, что подороже? «И что уже успело сесть ещё у старых хозяев», — ехидно уточнила про себя Линда.       Подошёл, покончив с запоздалым завтраком, Халлин. Без своего ужасного тёмно-серого плаща он выглядел совсем хрупким, невесомым прямо. В зелёной рубашке (кое-как подогнанной по размеру и прямо-таки оскорбляющей своим видом молодую, но опытную белошвейку) и с янтарными глазами в пол-лица он напомнил Линде златоглазку, только крылышек прозрачных не хватало. Но опять же без своего ужасного тёмно-серого плаща всю свою загадочность он растерял. Остался обычный эльфийский четвертушка с лютней, какие в каждом кабаке ошиваются, готовые за пару медяков или просто кружку пива сыграть и спеть всё, что потребует очередная пьянь. И всё равно считают себя неотразимыми, пусть даже их смазливые эльфийские мордашки покрыты багровыми пятнами.       И к большому сожалению Линды, почти всегда эти самовлюблённые мерзавцы оказывались правы насчёт человеческих баб. Ну да, девицы — и трактирные, и Фионины, и даже деревенские — наперебой бедную «златоглазку» жалели и утешали. Кое-кто, кажется, даже наедине, и не словами.       Он что-то хотел то ли сказать, то ли спросить, но госпожа Винтерхорст его опередила.        — Спой мне «Воина вереска», — потребовала (именно потребовала, а не попросила) она и для пущей убедительности бросила на край стола, от атласа подальше, серебряную монетку.       Халлин взял монетку, чему-то кривовато усмехнулся, но послушно склонил голову и пробежался тонкими ухоженными пальцами по струнам. Кажется, он уже здесь нашёл дурёху, готовую за свои деньги заваривать ему муку с маслом или разминать в молоке горячую картофелину, чтобы ручки у музыканта были гладкие, нежные, без мозолей и заусениц. Играл он так, что у Линды опять замерло сердце и душу сдавила неясная тоска, но голос у него был самый обычный, хоть и приятный, конечно.             Над болотом туман,             Волчий вой заметает следы.             Я бы думал, что пьян,             Так испил лишь студёной воды…       Рената Винтерхорст отставила кружку, подпёрла кулачками узкий подбородок и прикрыла глаза, слушая, как какая-то женщина провожает героя в дорогу, из которой он никогда не вернётся.             И не сомкнуть кольцо седых холмов,             И узок путь по лезвию дождя,             И не ищи, ты не найдёшь следов,             Что воин вереска оставил, уходя.*       Линда подумала, что в кои-то веки герой в песне проявляет и благоразумие, и благородство, попросив женщину не ждать и не искать его. И даже сам признаёт, что не стоит её слёз. А то какую балладу ни возьми, сплошь и рядом в ней: «Я нагулялся, поистаскался, постарел и на хрен теперь никому не нужен, но ты же меня ждала, верно?» Так и хотелось спросить, а кто ты такой, чтобы тратить молодость на ожидание, что ты когда-нибудь вернёшься? Да ещё надеясь при этом, что вернёшься один, а не с молодой женой?        — Красиво, как в сказке, — с принуждённой улыбочкой сказала чародейка, когда Халлин закончил. Тот кивнул с таким самодовольным видом, что Линде захотелось щёлкнуть его по носу. Не всерьёз, а так. Вразумить немножко. Видимо, намерение это ясно прочиталось на её лице, потому что Халлин даже слегка отодвинулся вместе с табуретом.        — Вам не понравилось? — спросил он недоверчиво.        — Да нет, почему же? — довольно рассеянно отозвалась она, пересчитывая полоски: кажется, где-то она сбилась и начертила лишнюю. — Но я не бросаю своих дел, чтобы кого-то послушать, сударь. Я вполне могу и слушать, и говорить, и выполнять любую работу при этом.        — Я вижу, — он чуть усмехнулся, кивнув на расчерченный карандашом отрез. Багровый рубец на щеке жутковато смялся от этой усмешки. — Очень полезное умение. Если хотите, я что-нибудь спою и для вас. Повеселее?        — Лучше просто сыграйте, если госпожа Винтерхорст не хочет послушать о богах и героях.        — О звоне клинков и кровавых битвах? — фыркнула чародейка. — Вот уж об этом я и сама кое-что могу рассказать. Правда, совсем не романтично и даже очень неаппетитно.       Она отхлебнула из своей кружки, которую так и держала на соседнем столе, от дорогой ткани подальше.        — Осторожней на празднике Последнего Колоса, — с чего-то предупредила она Халлина. — Здешние пастухи с их рожка́ми могут и не оценить твоих талантов. И тем более успеха у местных дам.        — Ох, — сказал он, кривясь, — хоть ты-то не начинай! Я уже досыта наслушался о том, что мне жизненно необходим кто-нибудь большой и страшный, кто возьмёт меня под своё крылышко.        — А ты в нём, разумеется, совершенно не нуждаешься.       Он что-то злое ответил на своём птичьем наречии, благо дриады пока не появлялись. Зато появился гном. Одетый в грубую рабочую пару и тяжёлые башмаки, без золотых шнуров в бороде, но всё равно купивший печенье с полки за спиной сударя Пары Монет вместе с глубоким лотком, в котором печенье это лежало. Ну или лоток он взял под залог, чтобы потом вернуть, а пока в чём-то же надо было ему нести верных пять фунтов хрупкого рассыпчатого печенья и дюжину эклеров поверх него. «Кажется, — подумала Линда, — дриады сегодня зря придут — Росс к празднику готовится, он никак не успеет для них нового печенья наделать. Ну, то есть если они придут конечно». Ещё она подумала, что любопытно было бы побывать на деревенском празднике, но как-то местные примут чужаков?        — Здешние гномы берут заказы у человеческих женщин? — спросила она чародейку, оставившую злую птичью трель Халлина без ответа. — Или мне надо мужа просить, чтобы сделал заказ.        — А что хотите заказать?        — Утюг, а лучше два. — И на удивлённый взгляд чародейки Линда ответила с лёгким вздохом (неужели непонятно, что разгладить полотнище сорочки и подлезть самым носиком под чашечки корсета — это нужны два разных по размеру утюга?) — Обычный и совсем маленький, для неудобных мест.        — Да это понятно, — отмахнулась госпожа Винтерхорст. — Я спрашиваю, зачем вам заказывать утюги, если у Фила в прачечной их пять или шесть разных, и ещё длинный стол с такими приспособами для глажки рукавов, не знаю, как правильно называются, и жаровня с углями тоже есть. Не проще платить ему, чтобы раз-другой в неделю пускал вас на часок? Вам ведь не скатерти утюжить, а разгладить несколько швов, так?        — Так, — признала Линда, немного удивлённая обширными познаниями чародейки — она-то думала, что та в лучшем случае способна походную рубаху в ручье простирнуть. — Спасибо, уже второй раз за утро дельные вещи советуете. Взять вам ещё кружечку у сударя Филимона?        — Лучше эклер, — погоняв пальцем крошки и обломки глазури по блюдцу, сказала чародейка. — А то их три или четыре штуки осталось, а больше сегодня точно не будет.       Линда кивнула, взяла блюдце и пошла к стойке. Сударь Пара Монет подтвердил, что прачки у него не только стирают, но и гладят выстиранное, так что и утюги есть, и место где гладить. И про уже рассыпавшуюся костями в овраге виверну подтвердил, что была такая и что тонкую, никуда по деревенским меркам непригодную чешую наверняка не всю смыло талой и дождевой водой. Он даже крякнул с досады, почёсывая в гладком затылке: «Что ж я сам-то не сообразил набрать да в Озёрный отправить? Слышал же, что идёт она куда-то на дамские штучки-дрючки».        — Не женаты вы, сударь, — усмехнулась Линда, — и с дочками редко виделись, пока госпожа Агнетта к вам не переехала. А то бы досыта наслушались, как они жалуются, что хорошее бельё — разорение сплошное, а плохое — тяжёлое, неудобное и зверски натирает, потому что вместо одной виверновой чешуйки приходится жёсткое полотно в три-четыре слоя простёгивать, чтобы форму держало.        — А вот кстати, — сказал он, выкладывая в блюдце, как Линда и просила, два эклера, так что на большом круглом подносе их всего два и осталось — не передрались бы из-за них девочки из флигелька, — денег с тебя я за утюжку не возьму, а ты Агнетте сделаешь из бумаги по её меркам выкройки. Сшить-то она и сама сошьёт, а чтоб хорошо сидело и не натирало, кроить мастеру нужно, так?       Линда подумала, что и шить вообще-то лучше бы мастеру, но снять мерки и начертить на бумаге выкройки для трактирщицкой дочки — это работы от силы на час. За месяц-то бесплатного пользования утюгами в прачечной.        — Годится, — охотно кивнула она, не возражая даже против обращения на ты. В конце концов, сударь Пара Монет — не голозадый благородный сеньор, а солидный, состоятельный владелец трактира, более чем ровня подмастерью не менее солидной гильдии. Можно и на ты.       Она бы ещё поболтала с ним, но сударя Филимона чем-то отвлёк зять, и Линде пришлось вернуться к столу с недоделанной работой. Ладно, нечего в зале задерживаться. Вырезать и собрать детали корсета, сложить инструменты и лоскутки в корзинку и идти наверх, потому что здесь ей вряд ли дадут спокойно поработать. В шитье же, как и в готовке, каждый мастер. Любому портному, любому повару расскажут, как правильно шить и готовить.       Она отдала блюдце госпоже Винтерхорст, и два эклера вместо одного та приняла как должное. Линда опять подумала, что маги похожи на кошек. Наглых тварей, принимающих любовь и заботу с таким снисходительным видом, как будто жалкие бесхвостые создания обязаны радоваться тому, что их котейшества соизволили откушать печёночки и испить сливок. Одно пирожное госпожа Винтерхосрт взяла и тут же надкусила сама, второе отдала Халлину. Тот откашлялся, зачем-то потёр горло, но махнул рукой и эклер взял. Словом, остроухие ели, Линда выреза́ла начерченное, сударь Филимон за что-то негромко распекал зятя, в окно лился солнечный свет, орали за окном петухи… В отличие от усатого пущинского трактирщика, Линда знала, что значит слово «Элегия», и что значит «Идиллия», знала тоже. Так что оставалось дышать через раз и надеяться, что идиллии этой хватит хотя бы до полудня — надолго-то её не хватало никогда.