Храбрая портняжка

      Уйти Линда не успела. Скроила уже атласный верх и байковую подкладку, сложила своё добро в корзинку и сворачивала отрез полотна, которым застилала стол, когда по её душу пожаловал Вех, ученик господина Серпента. То есть Линда с госпожой Винтерхорст (Халлин доел пирожное и ушёл куда-то, судя по его виду — спать дальше) обе вопросительно уставились на мальчишку, и поздоровался тот с обеими, но девчонку самого деревенского вида, мявшуюся у него за спиной, подпихнул к Линде. И старательно проговорил, изо всех сил подражая наставнику, хотя явно ему хотелось без затей обозвать Линду «вашмилостью»:        — Госпожа Рденрант-Сторк, позвольте представить вам мою единокровную сестру Стефанию. У неё к вам большая просьба, будьте добры, выслушайте её.       Чародейка фыркнула, но скорее одобрительно, чем насмешливо, а у Веха от напряжения даже мелкие капельки выступили над верхней губой, повиснув на почти бесцветном пушке, которому точно не суждено было превратиться во что-то погуще и потемнее: половина дриадской крови надёжно избавляла своих владельцев от возни с бритвой. А вот сестрица его сводная если и имела чужую кровь в жилах, то каплю-полторы, никак на внешности не сказывающиеся. Зато бедняжка была горбата. Родилась ли такой, упала ли неудачно, но горб, хоть и небольшой, был в летней одежде вполне заметен. И заставлял свою хозяйку смотреть исподлобья. Впрочем, братец бедняжки без всякого горба зыркал из-под рыжеватых бровей, что делало его, с его-то дриадскими острыми чертами, совсем уж непривлекательным. Линда, привычная к очень всяким клиентам, и за столом во время званого ужина, и после, снимая мерки, держалась с ним вполне приветливо, но куда уж часу-другому знакомства против многолетней привычки. Они с сестрой наверняка потому и сдружились, что в собственной семье оказались изгоями, ублюдок-полукровка с горбуньей. А что сдружились, Линда ясно видела по их переглядкам: «Ой, Вех, боязно мне…» — «Ничего, я рядом!»       В общем, представив сестру самым официальным образом, он по-свойски ткнул её локтем в бок, чтобы она излагала свою просьбу. Девчонка полубочком просеменила вперёд и неожиданно упала на колени. Деловито так, аккуратно, успев подтянуть подол.        — Мастер, — завела она таким деревянным голосом и так закатывая глаза, что Линда словно наяву увидела, как брат с листком в руке подсказывает ей и поправляет, до изнеможения заставляя зубрить текст, — прошу, научи всему, что знаешь са…        — Стой-стой-стой! — тревожно, испуганно даже перебила Линда. Вот ещё со старыми клятвами она не связывалась! Когда сотни людей и нелюдей год за годом, век за веком произносят одни и те же слова, слова эти почти наверняка начинают жить своей жизнью, и старинная клятва вполне могла уже превратиться в заклятие. — Я не мастер и учеников брать не имею права.        — Когда эту клятву придумали, — буркнул Вех, — никаких гильдий и в помине не было.        — Зато теперь они есть, — вздохнула Линда.       Она покосилась на чародейку, но госпожа Винтерхорст, благословите её Девятеро и даже её еретическая Предвечная, в разговор не лезла, а всё так же лениво прихлёбывала из своей кружки, пальцем рисуя в блюдце с осыпавшимися крошками какие-то загогулины. Зря Линда опасалась, что чародейка с дивным прозванием Колючка не утерпит и начнёт цеплять детишек или, Сот помилуй, давать советы приезжей — к примеру, как ловчее отбиться от чести стать наставницей для деревенской девчонки. Молчала Рената Винтерхорст, только разок усмехнулась этак кривенько, невесело совсем.       А Вехова сестрица понятливо кивнула и поднялась, отряхивая подол. Она даже расстроенной не выглядела. «Я так понимаю, — подумала Линда, — ни на что девчонка и не надеялась. Это братец с толку сбил, поманил, спросил, а что она теряет-то? Ну откажут. Ну даже посмеются — а то мало над нею смеялись, над горбуньей! А зато если вдруг городская мастерица возьмёт хоть на чёрную работу, вот уж насмешницы взвоют от зависти».       Видно, Линда угадала, потому что Вех нахмурился и цапнул за руку сестру, наладившуюся было к дверям.        — Ну не ученицей, — упрямо сказал он, дёрнув девчонку обратно, так что она даже зашипела и схватилась за локоть. — Но вы же, ваша милость, — сбился он на привычное обращение, — не станете ведь одна работать? Вы подмастерье, ваше дело — скроить и самые трудные места прошить. Неужто вы сами станете подол там подрубать или швы обмётывать? С вашими-то умениями — и заниматься ерундой, с которой любая девка справится, даже если она про вашу гильдию вообще не слыхала? Это всё равно что мастер Серпнет сам станет с эльфийского уха молодые листочки для отвара ощипывать. Нет, он это запросто сделает, само собой, но за эти час-полтора он мог бы дорогое и сложное зелье изготовить. Зачем ему время на подготовку ингредиентов тратить?       Тут он был прав, не поспоришь. Как ни крути, без помощницы, на которую можно скинуть несложную работу, требующую только аккуратности, придётся торчать тут до Белой дороги, если не дольше: а ну как после девиц и дам из баронской семьи сам его милость с братьями и сыновьями снизойдёт до подмастерья Рденрант-Сторк и подкинет ещё заказов? Швея не помешает: вон хоть у той же сорочки имеются два длиннющих, но совсем простых боковых шва; а ещё сира Елизавета пожалела кружев на подол, который и правда будет пачкаться об высокие ботинки, и потому охотно согласилась на фестоны, обмётанные серебристой нитью и опять-таки ничего, кроме аккуратности, для исполнения не требующие.        — Стефания, значит, — сказала Линда задумчиво и наконец сунула давно свёрнутое полотно в корзину. — Дай-ка руку, Стефания.       Вех отпустил сестрицу, та подошла поближе к Линде и протянула худую, но крепкую лапку. Ладошка и пальцы были жёсткими, мозолистыми, но мозоли не растрескались, царапаясь и цепляясь чешуйками, а просто ощущались твёрдыми островками. И ни заусениц, ни обгрызенных ногтей… да не подпилены ли ноготки вообще? Кажется, тем, что перепадало ему от щедрот старого франта, Вех делился с единокровной сестрой — старыми пилками там, кусочками пемзы, уже забившейся и, по мнению Серпента, ни на что ни годной. И точно таскал для неё душистое маслице, смягчающее кожу и заживляющее мелкие ранки. Наверняка мастер разрешал собирать остатки со стенок: кому, как не алхимику, знать, что для тонкой работы нужны ухоженные руки. Уж гладь с настилом цеплять заусеницами или мозолями… лучше вообще не браться, а сатиновое платье Веховой сестрицы как раз такой гладью и было вышито. Выпуклыми такими лохматыми пионами по ярко-синему полю веберовского сатина. Младшие сёстры, наверное, дождаться не могли, когда ей мало́ станет (правда, на обычную девчонку его переделывать придётся — кроила Стефания с учётом своего горба, так что и на сёстрах оно горбом бы встало).       Но Линду, в общем, другое интересовало. Она расстегнула стеклянную пуговку на рукаве, потянула его вверх, выворачивая наизнанку, чтобы рассмотреть швы, и с одобрением отметила, что прошито очень аккуратно, стежок к стежку. И даже обмётано через край, причём галочками, не просто петельками в одну нитку.        — Рубашку Людо Россу ты шила? — спросила Линда, догадываясь, где деревенская девчонка могла подсмотреть такой способ обработки края.       Та кивнула.        — У сударя Людо старая была, — сказала она нормальным живым голосом, неожиданно ясным и звонким, — мазью на гадючьем яде изгвазданная. Ну, он мне её и отдал. Сказал, дескать, на, посмотри, как настоящие портнихи шьют. Глядишь, и переймёшь чего. Вот. Он добрый дядька, сударь Людо-то. Нежадный. А я по той рубахе сперва Густаву сшила, — она быстро глянула на брата, видно, в эту рубаху и одетого, — только поменьше, а сударю Людо понравилось, он и сам мне велел такую же для него сшить. Сударю Каасу записку написал, чтоб выдал мне муслина сколько надобно, а лоскутки дозволил себе оставить, куда-де ему. И заплатил пять серебриков, да ещё печенья овсяного отсыпал. С изюмом. — Тут она тяжело вздохнула, потому что овсяным печеньем с изюмом наверняка пришлось делиться с прочими братьями-сёстрами.        — А отец ваш что думает об этом?        — А чего ему думать? — удивился Вех. — Стефа так и так без конца с иголкой сидит, к ярмарке занавески да скатерти вышивает, чтоб отец их вместе со шкурами продал. Будет не дома шить, а у вас — вся разница.        — Шкуры? — заинтересовалась Линда. — Он у вас охотник? — Удачливый, видно, если дочка-горбунья шьёт у него платья из веберовского сатина да ещё и со стеклянными пуговками вместо коротких гладких палочек или просто завязок. Пусть даже оно у неё одно такое, только на выход.        — Ну да, Дрого Волкобой, — в голосе мальчишки прорезалась законная гордость за отца: чай, не всякого прозовут Волкобоем.       Линда покивала, зачем-то провела ногтем по шву, потом расправила рукав, застегнула пуговицу и погладила девчонку по плечу с вышитым на нём цветком пиона. Гладь с вливанием, надо же.        — Кто тебя вышивать учил? — спросила она.        — Попросту-то, крестом, матушка с тётками, — с готовностью ответила девчонка и посмотрела на Линду с проблесками надежды: а вдруг и правда возьмёт? — А на праздниках её милость сира Катриона стол, заместо алтаря который, таким покрывалом всегда застилает, прямо глаз не отвести. Ей вроде как сира Клементина показала, как красивше сделать, не простой гладью, а я и подсмотрела. Она ж не прятала, сира Катриона-то, — словно извиняясь, сказала Стефания. — Любой подходи да гляди, хоть с лица, хоть с изнанки.       Линда помолчала немного. Брать Стефанию ученицей она не собиралась конечно, но вот просто нанять…        — Что ж, — проговорила она, потому что Вех искоса так глянул за окно — наверное, ему позволили только отвести сестру к приезжей белошвейке, а отнюдь не разрешали болтаться без дела, — скажи отцу, что я тебя нанимаю швеёй. Начинающей, по самой низкой ставке. Ты в Вязах живёшь?        — Не, — она мотнула головой. — Старицкие мы.        — Старица — это далеко?        — Напрямую — лига с небольшим, — за девчонку ответила до сих пор помалкивавшая Винтерхорст, — но напрямик в очень не всякую погоду пройдёшь, да и не стоит девочке одной бродить по здешним местам. А если по дороге, там такая петля… Часа три, если идти налегке.        — Тогда надо договариваться с трактирщиком. Спать будешь… — Линда подумала было о комнатах прислуги в мансарде, но отогнала эту мысль: придёт обоз, разместят в этой мансарде возчиков и охрану, они, понятно, напьются с дороги, и не хватало только, чтоб чужого ребёнка, взятого под её, Линды, ответственность, какой-нибудь пьяный придурок напугал или обидел. — Спать будешь на тахте в нашем номере, — решила она. — Взрослому там тесновато, но тебе пока в самый раз. Проживание и еда за мой счёт, пять дней в неделю работа до семи… до ужина, — поправилась она, рассудив, что «семь часов» деревенской девчонке вряд ли о чём-то говорят, — по водникам — до полудня, солнечник — выходной. Как закончишь работу в Кантиритов день, можешь идти домой, но чтобы утром лунника была здесь. Если что-то испортишь, вычту из жалования, а платить буду марку в неделю. — Стефания недоверчиво округлила глаза, и Линда предупредила: — Специально учить ничему не стану, но ты, я смотрю, девица хваткая, сметливая, сама подсмотришь и запомнишь что нужно. Этак, глядишь, после моего отъезда народ к тебе пойдёт рубашки заказывать.       Оба, и Вех, и его сестра, бледно, неуверенно улыбнулись шуточке и распрощались. Линда посмотрела на стойку — за ней опять болтался трактирщицкий зять, а с ним договариваться смысла не было. Следовало искать самого сударя Филимона. Кстати, и дочку его позвать для снятия мерок, чтобы побыстрее начертить ей выкройки и уже с полным правом ходить в прачечную.        — Марка в неделю, — хмыкнула меж тем Винтерхорст.        — Без рекомендаций, без опыта… — начала было Линда, раздражаясь, что лезут тут всякие умники со своими бесценными замечаниями.        — Да нет же! — перебила чародейка. — Я понимаю, что есть ставка, ниже которой вы платить просто не можете. Официально по крайней мере. Но как только про эту марку в неделю узнают здешние обитатели, вам придётся метлой отгонять настырных матушек-тётушек, мечтающих впихнуть вам своих кровиночек хотя бы на недельку и в каком угодно качестве. Хоть на ночь колыбельную петь и пятки чесать.       На обед Гаррет не пришёл — должно быть, поел у Серпента. Линда ему даже позавидовала: Росс вокруг своего тестя на задних лапках прыгал, а уж готовил для него так, как ни в одном трактире в жизни никто не станет. Разве что в столице, где графы и бароны (настоящие, понятно, не пограничные) останавливаются, приезжая на аудиенцию к его величеству или по иным делам при дворе. В «Ведьминой плотине», в общем, тоже было съедобно, но именно что съедобно, а не вкусно. «Надо было купить не два эклера, а все четыре оставшихся, — подумала она, — и тоже поесть пирожных. Чем я хуже Фиониных девочек?»       Но в общем, день прошёл неплохо: Линда почти полностью сшила основу корсета, сметала подкладку, — подумав, что прошить её вполне может и Стефания, — и взялась за бретели и навесные петли. К ужину она собиралась закончить с ними, а завтра с утра следовало пойти со всем прошитым добром в прачечную, чтобы его отутюжить. Сидела она в передней-гостиной, приспособив круглый столик у тахты в качестве рабочего, а дверь в номер оставила приоткрытой, чтобы чуть-чуть тянуло сквозняком из спальни — тамошнее окно она распахнула настежь, а вот дверь, наоборот, плотно закрыла, но под дверь эту можно было свободно просунуть пальцы, так что ток воздуха вполне ощущался. Силы ему хватало даже для того, чтобы волочить по гладкому полу обрезки ниток, упавшие со стола. «Надо бы попросить у Агнетты какую-нибудь побитую чашку под мелкий сор», — подумала Линда, и в этот момент в приоткрытую дверь просунулась чья-то голова.        — Доброго дня, вашмилсть, — сказал незнакомый мужик, удостоверившись, что Линда у себя в номере, и запросто входя без спросу. — Мои у вас были с утречка, а к полудню Стефа домой прискакала да давай болтать, будто вы её ученицей берёте и за то марку в неделю хотите. — Линда попыталась перебить, объяснив, что всё обстоит ровно наоборот, но мужичок был не из тех, кого легко заткнуть. — Так-то оно дело хорошее, — заявил он. — Только где ж в наших краях марку-то в неделю взять? Смех же один. Разве только на шкурах сойдёмся. Вам с вашей статью их что на плащ, что на шубу вона сколько понадобится, а я слыхал, что у вас и супружник ростом хоть куда. — Сам-то он был невысок и худощав, но смотрел так… правда что Волкобой. — Так что сударю Рденранту я волков на плащ наберу, а вам лис. Чернобурок желаете? — спросил он, опять не дав Линде поправить его. — Справите себе плащ вроде того, какой сир Ламберт супруге своей о ту зиму подарил, и станете по городу разгуливать вся в мехах, ровно королева.        — И парочку бойцов найму, чтобы меня за плащ этот не прирезали в первой же подворотне, — хмыкнула Линда. — Только вы, уважаемый сударь Волкобой, плохо, видно, дочку свою слушали. Я не беру её ученицей.       На вы его она поименовала с откровенной насмешкой, но он этого то ли не заметил, то ли решил, что к отцу ученицы так и полагается обращаться.        — Как это? — не поверил он. — Наврала, что ли, дурёха?        — Не знаю, что она вам говорила, — признала очевидное Линда, — но я прямо сказала ей, что специально учить не буду. Да вы садитесь, поговорим по-людски. Пить хотите? Жарко. — Она отложила работу и указала ему на каминную полку, где появился-таки кувшин с водой и две кружки к нему. — Пива, уж извините, нет, сидра тоже, только вода.       Пить он не стал и на кресло посмотрел в сомнении, но всё же сел, аккуратно отогнув пёструю рогожку, постеленную как раз для того, чтобы не пачкалось само кресло. Линда не очень кстати подумала, что для трактира умнее было бы наделать кресел кожаных, но раз уж Волкобой сподобился наконец выслушать её, объяснила:        — Я сказала Стефании, что буду платить ей марку в неделю. У меня будет довольно много простой работы, на которую подмастерью тратить время невыгодно, дешевле заплатить швее. Вот такой швеёй я вашу дочь и хочу нанять. С вашего согласия, понятно: сама-то она подписывать контракты не может.        — Какие там ещё контракты? — подозрительно переспросил он. — Не наёмница, чай.        — Именно что наёмница, — возразила Линда. — Только не боец, а работница. В контракте будет написано всё, что должна делать она и что — я. Вам же спокойнее, — прибавила она, дёрнув плечом. — Я не сбегу, не расплатившись, и не заставлю вашу дочку сидеть с иглой за полночь. Вернее, если придётся всё же сидеть с иглой за полночь, я должна буду заплатить за это сверх оговорённого жалования. — Волкобой задумался, хотя вида подозрительного не утратил, и Линда прибавила: — А шкурки я бы купила. Родителям на безрукавки. Сколько надо мужчине ещё повыше меня и в плечах, понятно, пошире?        — Наберём, — неопределённо сказал он, явно занятый совсем другими мыслями. — И отцу вашему, и матушке, и сестрицам воротники, коли желаете, тоже найдутся. У меня с той зимы много чего лежит, ярмарки ждёт. Коли Стефа ничего не путает, вы её в водник с полудня домой вроде как отпускаете? — Линда кивнула. — Ну, так придёте с нею и сами поглядите, чего и сколько. Договоримся. А без контракта никак? А то ведь ежели по контракту, этак с кажной Стефиной марки десятину платить придётся, — с неудовольствием сказал он. — И барону, и храму, и своему сеньору.       Линда развела руками:        — Мы с матерью ещё и подарочки жрицам делаем, сверх десятины. Долго ли нам покрывало вышить, — ядовито прибавила она, и Волкобой с невесёлым смешком кивнул. Тоже, наверное, жрицам дарил волков на плащи и лис на воротники.        — Так я завтра Стефу с большаком своим с самого ранья сюда пошлю, — сказал он. — Только глядите у меня, ваша милость, — прямо-таки всерьёз, без тени улыбки, которая позволила бы, чуть что, свети дело к шутке, пригрозил он. — Чтоб без тумаков за потерянную иголку. За дело-то я и сам её через колено перекину да всыплю хорошенько. А вот чтоб просто зло сорвать, это даже не думайте!       Он глянул этак выразительно, но Линда только усмехнулась.        — Пальцем не трону, даже если испортит свадебную рубашку сиры Елизаветы — сказала она. — Просто вычту стоимость испорченных материалов. Мне почему-то думается, что по кошельку будет куда больнее, чем по заднице.