Храбрая портняжка

      Никого в деревне дни недели не интересовали, и праздник Последнего Колоса даже водника не ждал, не то что солнечника. Линда про него и узнала-то внезапно, когда спустилась на обед и увидела, что служанки бегают, как ужаленные, с охапками разноцветных лент в руках, а мужики таскают столы из зала во двор, благо погода дозволяла накрывать их прямо под открытым небом, без всяких навесов. Трактирщик, видно, пытался руководить всем этим бардаком, потому что Линда так его и не нашла: везде он был ну вот только что, но кто-то его куда-то позвал и теперь его тут нет. Пришлось самой идти на кухню, просить у кухарки хоть чего-нибудь и обедать, приткнувшись у стойки так, чтобы не мешать людям. Есть оставшуюся с завтрака и толком даже не подогретую кашу, да ещё и стоя, было невеликим удовольствием, так что Линда, лишь бы завывающий желудок заткнуть, быстренько сглотала еле тёплую пшёнку и пошла глянуть, что делается во дворе. Стефа, понятно, удрала ещё раньше: прибегавший с целым коробом выпечки Ян сунул ей протёкший, а потому кривобокий и слегка пригоревший пирожок, и Стефа на ходу запихала в рот половину, бросив кашу недоеденной.       А трактирный двор был похож на разворошённый муравейник: все вокруг бегали, суетились, что-то куда-то тащили, составляли «воротцами» столы — и вынесенные из трактира, и наспех сколоченные… Соваться со своей помощью точно не стоило, потому что здешним работникам слишком долго пришлось бы объяснять чужачке, что у кого взять, куда это что-то отнести и как там приладить. Быстрее и проще самим сделать. В общем, Линда, постояв немного в сторонке и посмотрев на предпраздничную суету, вернулась к себе и снова взялась за работу. Искать в этой суматохе Стефу она не пыталась, подумала только, что заплатит девчонке лишь за половину дня. И вообще сделает первое и последнее предупреждение: ещё один такой уход без спросу — и к работе Стефания может больше не возвращаться. Против этого даже Волкобой ничего не сумеет возразить: где это видано, чтобы работники уходили погулять когда им заблагорассудится и даже разрешения у хозяев не спрашивали?       Впрочем, не имея привычки врать себе, Линда признала, что выгонять девчонку будет жаль. Сорочку Стефа уже прошила с боков и даже подол начала отделывать фестонами, легко приноровившись обрабатывать край способом, о котором прежде вряд ли слышала. Оставаться без такой помощницы означало работать за двоих, да только ненадёжная работница хуже никакой. Лучше уж всё делать самой, чем рассчитывать на бестолочь, которая в любой момент может крупно тебя подвести. Так что оставшись опять одна, Линда сметала плечевые швы, на живую нитку заложила драпировку на груди и так же начерно взялась обрабатывать горловину, отделывая её кружевом — чтобы при примерке посадить по фигуре, а пока хотя бы показать баронессе и её дочери, как сорочка будет выглядеть в готовом виде. Дело продвигалось медленно. Распарывать и переделывать не приходилось, но и детали расползались в руках, хоть ты их Стефиной швейкой зажимай, и кружева всё норовили перекрутиться, и нитки путались, связываясь узлами там, где никто их об этом не просил. То ли характер такой у сиры Елизаветы, то ли настолько она не нравилась, что шить для неё не хотелось до тошноты… Линда вспомнила, как в сорочке для сиры Вероники полотно — да не просто из отборного льна, а с шёлком наполовину, гладкое, скользкое — прямо само собой послушно ложилось в запошивочный шов, будто чародейка ворожила в помощь Линде. Интересно, а каково будет на Ренату Винтерхорст шить?       Если только дойдёт очередь и до неё, а то Гаррету через две недели надо возвращаться в Озёрный, а одну он тут жену свою точно не оставит. Про ска́чки на кобылках и про серпентовское вино в качестве извинений ему добрые люди такого понаврали, что слушая свой разговор с бродячим кошаком в пересказе Гаррета, Линда не знала, то ли плакать ей, то ли смеяться, то ли головой об стенку побиться. Благословите Девятеро супруга, он сам излагал её приключение таким тоном… прямо восхищался, какая ж у местных служанок фантазия богатая. Романы бы с такой сочинять, а не на сплетни размениваться. Другой ведь на его месте заявил бы что-нибудь вроде «сучка не захочет, кобель не вскочит»… ну, пусть повежливее, но смысл-то остался бы тем же. Однако Гаррету как будто и в голову не приходило, что Линда сама могла заигрывать с наёмником.       Ну, только вспомни! Гаррет почти бегом влетел в комнату. Видно, Серпент отпустил пораньше — праздника ради.        — Я думал, ты уже переодеваешься, — сказал он, на ходу развязывая шейный платок и расстёгивая колет с рубашкой разом, — а ты всё ещё работаешь.        — Да нас никто вроде и не звал, — возразила Линда. — А незваными являться… ну, не знаю. Если столы накрывают в складчину, так мы ни гроша не вложили. А если всех кормят сеньоры здешние, так мы не их люди. Ты же знаешь, я не люблю быть должной.        — Знаю, — с коротким смешком подтвердил он, выдернув платок из-под воротника и с облегчением повертев шеей туда-сюда. — Пирожными за добрый совет платить, лишь бы в долгу даже за такой пустяк не остаться… Но перед застольем пройдёт праздничная служба, — это он уже прошёл в спальню и открыл дверцу шкафа (петли коротко взвизгнули, и Линда напомнила себе потребовать, чтобы их смазали), — из Волчьей Пущи приедет жрица, чтобы прочесть проповедь — уж там мы обязательно должны присутствовать.        — Это да, — признала Линда.       Она положила недошитую сорочку на стол, пристроила сверху мягкий, рыхлый рулончик кружев, но он покатился, разматываясь, и свалился на пол, на полдюйма разминувшись с рукой Линды, пытавшейся его поймать на лету. Пришлось, ругаясь под нос, лезть под стол, подбирать кружева с пола, сдувать с них пыль и сматывать обратно. Ну вот скажите после этого, что сира Елизавета — хороший человек!       Пока они с Гарретом одевались поприличнее, пока Линда заново причёсывалась и повязывала нарядную косынку (местные косились на неё по-прежнему, но она и в мыслях не имела подстраиваться под них), народ уже собрался. Толпа запрудила трактирный двор, оставив только узкий проход к возвышению под навесом, однако приезжим уж точно не следовало лезть в первый ряд, поближе к временному алтарю. В общем, встали они за спинами местных, благо с ростом что Линды, что Гаррета вовсе не обязательно было стоять в первом ряду, чтобы разглядеть всё: и вышитый шёлком покров, и большие расписные вазы с колосьями и цветами, и корзины с разнообразными плодами, которые кто-то расставил среди статуэток богов, очевидно, в подношение Девяти и предназначив.       Линда поозиралась по сторонам, разглядывая венки и гирлянды из всё тех же колосьев и цветов, переплетённых яркими лентами, и ненужные пока что фонари, развешенные какими-то отчаянными ловкачами под самым перекрытием навеса. Но тут по оставленному проходу к временному алтарю неторопливо двинулась молодая жрица в сшитой из очень дорогой ткани, но совершенно ей не подходящей ни цветом, ни кроем ризе, и пчелиное гудение собравшейся толпы зазвучало иначе — уважительно, но вместе с тем и нетерпеливо.       А Линду деликатно тронули за рукав: Росс с сударем Филимоном почему-то подошли последними. Наверное, потому что с ними пришёл ещё и парень с курьерской фибулой на вороте очень знакомого дублета. Одно слово, курьер Королевской службы доставки — пусть форменный красный плащ он и отдал чистить, а то и стирать, но уж застёжку с молнией всё равно приколол. Волосы у парня были влажными и пахло от него дорогим мылом, а дублет ему одолжил на праздник не иначе сам Пара Монет. Кажется, бывший наёмник, даже опаздывая на праздничную службу, всё равно задержался, чтобы устроить у себя курьера с «молнией».        — Ты один? — поздоровавшись со всеми троими, спросила Линда Росса.        — Каспару прислали письмо с просьбой вот прямо немедленно изготовить какое-то зелье, — пояснил тот, кивая на курьера. — Он пока готовит основу, это часа на полтора-два. Потом, наверное, посидит за столом часок-другой, но как только основа настоится, будет работать полночи — в лучшем случае. Или ты про мальчишек? Они здесь где-то, и помощница твоя с ними, скорее всего.        — Понятно, — сказала Линда. И прибавила, с недоверчивым уважением глядя на старательно отмытого с дороги, но всё равно серого, припылённого как будто парня: — Это что же за зелье, если за ним посылают курьера?        — Так господа, которые у мастеров вроде его милости Серпента лекарства заказывают, нашего брата меряют по той же цене, что красивые бутыльки с алыми бантиками, — фыркнул тот.       Он ещё что-то хотел сказать, но на них зашикали, потому что жрица встала за столом-алтарём (как ехидно подумалось Линде, потерявшись бы за ним, кабы не ярко-зелёная парчовая риза). Она воздела руки в этих парчовых зелёных рукавах и завела:        — Ныне собрались мы за тем, чтобы вознести благодарность богам, даровавшим нам столь щедрый урожай.       Гул голосов окончательно смолк, только последние шепотки пробежались по толпе и заглохли, а Линда подумала, что кое в чём служители Девяти и их вечные недруги-маги очень похожи. Говорить громко, ясно, гладко и красиво их точно учат одинаково.       Она поискала глазами Винтерхорст, и та нашлась рядом с местным сеньором на свободном пятачке перед временным алтарём, буквально в пяти-шести шагах от жрицы. Как это святая мать не пытается испепелить взором нечестивое остроухое отродье, нахально занявшее место рядом с благородным сиром? Впрочем, остроухих отродий и кроме чародейки хватало — дриады внаглую припёрлись на человеческий праздник, и никто им слова худого не говорил. Как и гномам, которые тоже стояли небольшой толпой чуть в стороне. Кажется, здешнему храму недоставало сил, чтобы указать нелюдям на их место, а Озёрный был слишком далеко, чтобы как-то исправить положение. Приходилось святой матери делать вид, что она не замечает ни острых ушей, ни длинных бород. Ей это даже почти удавалось, потому что она упорно смотрела только на людей, а тех всё-таки было куда больше, чем гномов и дриад.       Словом, жрица вела благодарственную службу, прислуга и крестьяне ей уважительно внимали, гномы и дриады терпеливо скучали, Гаррет слушал святую мать со смесью привычного почтения и любопытства (в окружении Сторков уж точно некому было праздновать Последний Колос), а Линда разглядывала принарядившихся сельчан. Рубахи домотканые, но вышитые в меру достатка и умений; рубахи из веберовского сатина, у кого вышитые, а у кого оставленные так — у тех, кто, видно, считал такую «материю» слишком дорогой и нарядной, чтобы ещё и украшать её вышивкой; на женщинах, в основном, юбки и безрукавки, надетые поверх сорочек, но мелькали кое-где и платья вроде Стефиного. И ни одного платка, кроме шейных мужских (у кого они имелись, понятно). Видимо, богослужение на трактирном дворе, не в храме, не требовало покрытой головы. Жрица, правда, проходя мимо Линды, глянула на её косынку с одобрительным удивлением. Сама, наверное, приезжая и до сих пор не привыкла к здешней слишком свободной манере одеваться — Линда тоже поражалась тому, что женщины, стирая в пруду, подтыкали подолы до самых ляжек, а под подолами этими не было ничего. Вообще. Гаррет, помнится, аж остолбенел, уставившись на мостки, залился краской до ушей, но пялился на голые женские ноги, пока Линда не заметила, хихикнув: «А вон та чернявенькая ничего, да? Ножки гладенькие, стройненькие, и не скажешь, что крестьянка». Он только буркнул что-то про бесстыдниц и почти сразу развернулся обратно к трактиру, из которого они выбрались проветриться, но глазками всё равно напоследок в бесстыдниц стрельнул. Всё-таки у той чернявенькой ножки и впрямь были как не у всякой танцовщицы.       Ох, нашла, о чём вспоминать, слушая очередную проповедь. Но что поделать, ровные, бесцветные голоса жриц всегда действовали на Линду усыпляюще, и приходилось чем-нибудь себя мысленно занимать, чтобы не стискивать челюсти, удерживая зевок за зевком, раз уж с соседями поболтать нельзя. Линда покосилась на мужа, но тот слушал внимательно, будто святая мать и вправду могла сказать хоть что-нибудь дельное (она ячмень-то от овса отличит, жрица Канн?). Наконец служба закончилась, жрица спустилась с возвышения и направилась к воротам, какие-то мужики потащили за нею корзины и короба со стола. Похоже, задерживаться в Ведьминой Плотине, гнусном пристанище всяческого нелюдского сброда, и делить с этим сбродом хлеб и вино святая мать почитала ниже своего достоинства.       А толпа загудела снова, начала разбиваться на кучки, потекла к накрытым столам. Линда тихонько вздохнула, глядя на кувшины и бутыли, на яблоки и огурцы, на груды пирогов и жареной птицы, но становиться нахлебницей она уж точно не собиралась. Да и знала она эти праздники: непременно напьются все; непременно кто-нибудь из мужиков полезет к чужачке, чтобы сделать ей комплимент, во; непременно кто-нибудь из баб своё пьяное сокровище к чужачке этой приревнует… Знакомо давно. На городском празднике, среди соседей и членов своей гильдии, Линда легко бы отшила первых и окоротила вторых, но тут она никто и звать никак, и в пьяной толпе, а не в пустом трактире дело может закончиться вовсе не совместным распитием ягодного винца в знак примирения.       Так что Линда взяла было Гаррета под руку, чтобы вернуться в трактир, но Росс придержал её за локоток.        — Не сбегай, пожалуйста, — усмехнувшись, попросил он. — Вязовские дамы вынудили меня здоровьем матушки поклясться, что я тебя им представлю. Но не беспокойся, от них несложно отовраться… да тебе в сущности и врать незачем: ты же и правда торопишься выполнить баронский заказ. «Счастлива познакомиться, много слышала и всё такое, однако надо работать, увы…» Потерпи немножко, ладно?        — Ладно, — неохотно отозвалась Линда, а вот Гаррет, как-то непонятно оживившись, завертел головой по сторонам, словно этих самых вязовских дам выглядывал в толпе.        — Эк, народу-то, — заметил курьер, тоже озираясь — но он-то просто с любопытством. — Это из двух деревень?        — Ещё чуть ли не половина Старицы здесь, — хмыкнул Росс. — Начиная с матушки и сестёр сира Эммета. Это вязовский маршал, — объяснил он. — Служит сире Катрионе, хотя сам родом из Старицы. А ради гномьих каруселей и народ попроще приходит.       Народ попроще обтекал столы, занимая места, но пока не садясь — сир Матиас провожал жрицу, подсаживая её в двуколку и указывая своим людям, куда что из подношений грузить. А к Россу твёрдым шагом направлялась молодая женщина с лицом, выражение которого немедленно напомнило Линде сира Генриха. «Овчарки по сути своей», — сказала про местных сеньоров Винтерхорст. Да, пожалуй.        — Сира Катриона, — Росс коротко поклонился «овчарке», — позвольте представить вам мою школьную подругу Линду Рденрант-Сторк, подмастерье Швейной гильдии, и её супруга Гаррета Сторка, чиновника второй ступени Королевского судебного департамента. — Он так и продолжал именно Линду именовать школьной подругой, хотя она с Гарретом училась в одном классе и вроде бы тот тоже мог зваться школьным приятелем. Впрочем, Сторки — чиновники, какие уж из них приятели кондитерам.       Линда благовоспитанно присела и заверила сиру Катриону, что наслышана, счастлива и всё такое — в приличных выражениях, разумеется. А вот Гаррет в вязовскую сеньору впился таким взглядом, словно к нему Сот во плоти сошла с небес. Аж бедная женщина занервничала, не понимая, что столичный гость нашёл в ней такого необыкновенного.        — А почему фамилия двойная? — выручая сиру Катриону, с любопытством спросила кругленькая дамочка с волосами, выкрашенными по моде этого года: у корней светлее, а чем ближе к концам, тем ярче. Она довольно умело подчеркнула сурьмой густые длинные ресницы, а за плечом у неё маячила так же неплохо накрашенная особа, державшаяся поскромнее. Бедная родственница? А, нет. Наверное, та самая отчаянная девица, что поехала добывать приданое в здешнюю глухомань, нанявшись в гувернантки. Все три, кстати, были неплохо одеты — в сшитое какой-то местной мастерицей, правда, но модное и выгодно подчёркивающее особенности их фигур.       Линда в очередной раз объяснила, что менять документы дорого и хлопотно, проще мужнину фамилию прибавить к девичьей. И в свою очередь спросила, как дамам удаётся следить за модой, живя так далеко от Озёрного.        — А, это у братца Гилберта чародей в охране такой… — чуть замявшись, ответила помощница сиры Катрионы. — Ну, не очень на мужчину похож. Вот он нам и советует, какие платья лучше шить.        — Только сира Вероника фыркает и тёмными заклятьями ему грозит, если будет ей надоедать, — прибавила, усмехнувшись, сама вязовская сеньора.       Линда вспомнила серое бязевое платьице — и ожерелье с сапфирами поверх него, тоже усмехнулась и признала, что к сире Веронике соваться с замечаниями и советами бесполезно, а может быть, даже и опасно. Она лично не рискнула: хочет наёмница удобное бельё, а не красивое, так пусть и носит то, за какое платит.       Сира Катриона собралась ещё что-то у неё спросить, но сир Бирюк отправил наконец жрицу (так и читалось на его лице неприкрытое облегчение от её отъезда) и занял место во главе стола. Соседской сеньоре, очевидно, следовало сесть рядом с ним, и она заторопилась к столу, бросив на ходу: «Мы непременно поговорим попозже». Линда только хмыкнула: непременно? Это где и когда? Разве что благородная сеньора лично явится к белошвейке. У самой у неё ни времени, ни желания точно не будет.        — Посидишь со всеми? — спросил Росс, кивая на главный, «верхний» стол (ту самую «перекладину ворот», на которую пошли сплошь основательные трактирные столы). Росс, несмотря на сословие, точно намеревался сесть туда — то ли серебряное, не по сословию, колечко, то ли просто статус городского подмастерья, видно, давали ему такое право. Право сидеть на самом конце, конечно, но всё-таки за одним столом с благородными господами.        — Работать надо, — возразила Линда. — И я вовсе не вру. Мне же ещё потом шить на баронессу и обеих её невесток, и ваши заказы надо выполнять. Мне и без того уже неловко, что я с ними так затянула. Гаррет, — она перевела взгляд на мужа, — если хочешь остаться, оставайся. У тебя-то срочной работы нет.        Тот чуть помедлил с ответом.        — Получается, что я тебя бросаю одну в праздничный день, — неуверенно сказал он.        — Ой, да брось, — отмахнулась она. — Быстрее управлюсь с заказами, быстрее вернёмся в Озёрный.       Окна пришлось закрыть, потому что было очень уж шумно. И есть хотелось всё сильнее, так что Линда подумывала даже спуститься ненадолго и перехватить какой-нибудь пирожок… если ещё остались, конечно, а то кроме крестьян из трёх деревень, там и гномы с дриадами были, напасись-ка еды на такую ораву.       Идти не пришлось, потому что к ней заявился Росс. С кувшином в одной руке и с каким-то лукошком в другой.        — Я у тебя посижу, ладно? — сказал он, пристроив выпивку и закуску на каминной полке, а взамен сунув нос в кружки: чистые или ополоснуть? — Меня очень настойчиво домогается весьма энергичная вдовушка, а я не хочу неприятностей со старицкими сеньорами. Сама понимаешь, откажу я ей или уступлю её домогательствам, виноват всё равно окажусь я.        — Какая-то кузина сира Эммета? — сочувственно спросила Линда. У подола осталось обметать буквально три с половиной фестона, но от лукошка несло жареной птицей так, что просто желудок свело, поэтому Линда собрала со столика всё, включая нитки (их жирные пятна тоже совсем не украсят), и наскоро протёрла столешницу комком мелких лоскутков.        — Вдова одного из кузенов, — поправил Росс. — Муж погиб, дочь умерла зимой от простуды, в Старице оставаться вроде бы смысла нет, но и в отцовском доме не обрадуются, если она вернётся. Так что она готова перебраться даже к состоятельному простолюдину.        — А его согласия на переезд и спрашивать не собирается? — фыркнула Линда. — Ну да, такая честь, такая честь… А ведьмы в соперницах она не боится?        — Так уже даже в Старице знают, что Вероника берёт консортом кого-то из Меллеров, — кисло отозвался Росс.        — Да ну? — Линда недоверчиво покрутила головой. — Надо же. А сама сира Вероника знает об этом?       Росс через силу рассмеялся        — Об этом я не подумал, — признал он и переставил свой гостинец на освободившийся стол. В лукошке, застеленном старой салфеткой, какую уже не жалко безнадёжно заляпать жиром, нашлись и пирожки, и какие-то мелкие птички, зажаренные целиком.        — Дриадский вклад, — пояснил Росс. — Суховаты, жестковаты, поэтому нафаршированы яблоками и гусиными шкварками, но я подумал, что курятины ты и в Озёрном поешь, а тут что-то новенькое.       Он разлил вино по кружкам и собрался было сесть, но спохватился:        — Может быть, дверь пошире открыть? Чтобы нас ещё с лестницы было и слышно, и видно? А то я Люка отвёл спать, но свидетелей у меня нет. Окажется потом, что у нас тут оргия была.        — Люк — это курьер? — посмеявшись и махнув рукой (да пусть себе болтают), спросила Линда.        — Ну да. Они же все табат горстями едят, а когда его действие заканчивается, просто падаешь где стоял.        — Знаю, — вздохнула Линда. — Когда матушка и половина швей слегли с чёрной лихорадкой, я тоже только на нём и жила. Да и к Солнцевороту иной раз приходится пастилку-другую рассосать. — Она передёрнулась, вспомнив вяжущую горечь, от которой потом никак не избавишься. — У тебя-то самого потом неприятностей не будет? Вернётся сира Вероника, а ей такого расскажут…        — Вероника уверена в том, что каждый принадлежит супругу или любовнику ровно настолько, насколько желает этого сам. — Росс взял пирожок, отломил четвертушку, но есть не торопился. — А что до неприятностей… ты сама будь поосторожней. Я понимаю, ты привыкла, что за спиной у тебя старая и влиятельная гильдия, но видишь ли, здешние сеньоры очень сильно отличаются от надушенных столичных франтов. Когда судебный департамент потребовал выдать нас, барон Георг просто и незатейливо послал его к оркам в горы. И королевский дознаватель, представь себе, утёрся. Что бы ты ни думала о нищих пограничных дикарях, веди себя всё же более почтительно, ладно? Здешние сеньоры привыкли, что их люди — это их люди.        — А я тут при чём? — удивилась Линда. — Я-то уж точно не их человек.        — При том, что если баронесса в самом деле этого потребует, сир Георг и правда может посадить тебя в темницу, а приказом королевского судьи освободить незаконно схваченную горожанку просто подотрётся. Сюда даже ради Каспара Серпента и его семьи никто солдат посылать не стал. Рденранты в Швейной гильдии влиятельнее, чем Серпенты у алхимиков?        Линда покачала головой, но разговор этот продолжать ей не хотелось. И вообще, обедала она ещё в полдень очень неполной тарелкой еле тёплой пшёнки, а тут такие аппетитные, хрустящие, в коричневой глянцевой корочке лесные птички.        — А что приносят на праздник гномы? — спросила она, руками разламывая маленькую тушку прямо над лукошком, потому что посуды, кроме кружек, в номере не водилось.        — Они установили возвышение и мраморный стол на нём, поставили столбы и перекладины между ними, накрыли площадку куполом и смастерили карусели. Считай, вложились лет на десять вперёд. А что ещё они могут принести? Если я правильно понял их обмолвки, ковыряться в земле и растить скотину — это такое подлое, презренное, недостойное настоящего гнома занятие, что только представители низших каст, преступники и несостоятельные должники могут им заниматься. Даже готовить еду — занятие сомнительное для мужчины. Настоящий, правильный мастер по металлу или камню, запертый на складе с крупой и маслом, будет жевать сырую крупу, но не осквернит своих рук котелком и половником.        — И шить тоже? — представив себе важного гнома, с отвращением набивающего рот дроблёным овсом, и развеселившись от такой картинки, спросила Линда. — Вроде бы тот тип, что взялся изготовить спицы по моему чертежу, был довольно любезен.        — Чертёж — ключевое слово, — хмыкнул Росс. — Ты занята тонким и точным ремеслом, требующим сложных расчётов, поэтому твой статус куда выше моего. Да что там, сира Аларика, которая вечно сама копается в земле наравне со служанками, в глазах гномов недостойна даже жалкого человеческого титула.        — Для сеньоров из мест поприличнее Волчьей Пущи — тоже, — заметила Линда.        — Ну да, — согласился Росс. — Впрочем, в глазах настоящих благородных сеньоров и сеньор у здешних имеются и другие грехи.        — Вроде привычки одеваться без служанок? — усмехнулась Линда, вспомнив кое-кого из танцовщиц, неспособных без горничных чулки к корсету пристегнуть. — Даже дочь барона после примерки сама надела и сорочку, и юбку, матушка ей разве что задравшийся подол одёрнула. А разве позволительно баронской дочке обходиться без посторонней помощи в таком деле?..