Храбрая портняжка

      На завтрак были подогретые остатки праздничного угощения, но Линда всё больше налегала на холодненький сидр, потому что прошлым вечером они с Россом очень неплохо посидели, болтая под смородиновую наливку — вроде бы слабенькую, но был-то её аж целый четвертной кувшин. А вернувшийся Гаррет, как ни удивительно, не то что ни слова об их посиделках не сказал, но даже не нахмурился. У него вообще вид был мечтательный и рассеянный, так что Линда, не удержавшись, спросила со смешком, не влюбился ли он.        — Да нет конечно! — возмутился он, предательски заливаясь краской. — Просто сира Катриона, она такая… Гормлейт как будто с неё писали.        — Может, и с неё, — согласилась Линда. — Вроде бы Летиция Хорн — фаворитка кого-то из Меллеров. Могла услышать от вязовского консорта про виверн и про разбойников, про бабкину кольчугу и про отцовский меч, и рассказать про всё это знакомым литераторам. Но знаешь, мне кажется, если бы сира Катриона на месте Гормлейт и гналась за Сенгратом, так только с хорошей палкой в руках.       Росс с пьяным одобрительным смешком покивал на это, и даже Гаррет согласился, что уж сира Катриона вряд ли за кем-нибудь побежит. Разве что за разбойником, которого твёрдо решила зарубить мечом. Он, кстати, выпил на празднике гораздо меньше, чем супруга. Линде даже неловко стало, что она так напилась, когда у мужа только-только румянец лёг на бледные щёки.       Ну и понятно, что он-то утром и встал без труда, и без малейших сомнений ушёл к Серпенту. А вот Линда валялась до последнего и вообще подумывала о том, чтобы отправить Стефу в Старицу прямо сейчас, а не с полудня. Была бы дома в Озёрном, плюнула бы на какой угодно срочный заказ и отдохнула хоть полдня. Но она была не дома.       С наливки, впрочем, не тошнило и голова особо не болела. Пить только хотелось без конца. Или это не с наливки, а с полудюжины жареных птичек под жирные пирожки? С утра Линда на курятину-гусятину даже смотреть не хотела, но к обеду её отпустило — к счастью, потому что даже на обед подали вчерашних жареных кур, разве что отварив на гарнир к ним свежий картофель. Видимо, на праздник всякого добра нанесли с таким запасом, что ещё на следующие полдня хватило. Стефа, получившая с утра выговор за то, что вчера удрала без спросу, уткнулась в тарелку и с молчаливым остервенением ковыряла вилкой куриную ногу. На гномов, которые на застольный этикет плевать хотели и куски курятины брали просто руками, она поглядывала с завистью, но последовать их примеру не спешила. Видимо, всерьёз решила выжать всё возможное из своего как бы ученичества. Кай, её брат — родной, не единокровный, — который и сам обгрызал куриную ногу, попросту зажав её в кулаке, только ухмылялся, глядя на сестру, вздумавшую встать вровень с городской мастерицей.       Ну да, Дрого Волкобой об уговоре не забыл и прислал своего старшенького, чтобы проводил еёшнюю милость в Старицу. А то по дороге крюк давать у неё ножки разболятся, а в лесу она, храните Девятеро, заблудится и на стаю ежей нарвётся. Смутить ли Кай надеялся фифу городскую, разозлить ли (ну, тогда парень совсем дурак, если додумался злить сестрину нанимательницу, которая платит по марке в неделю), но Линда только восхитилась храбростью молодого охотника, который даже ежей не боится, не то что белок и зайцев. Она пообещала обязательно похвалить его отцу, вырастившему себе достойного наследника — Грозу Ежей. Нахальный сопляк гонор тут же растерял и забормотал, что вовсе отцу ничего говорить не нужно, он и так знает, каковы его сыновья, а его сестрица, слушая это бормотание, злорадно ухмылялась в тарелку: кажется, с родным братом она ладила куда хуже, чем с единокровным. Ну понятно, не ублюдок же станет кормить-одевать до старости незамужнюю сестрицу, а законный старший сын. У которого будут и жена, и дети, а для них сколько ни заработай, всё как в болото ухнет. Вот только девки-перестарка на шее ему недостанет для полного счастья! Конечно, он сейчас уже косо поглядывает на горбунью, которую вряд ли удастся сбыть с рук. Так что, подумала Линда, неплохо бы Стефе и правда пробиться в личные портнихи пусть не к баронессе даже, а хотя бы к жене своего сеньора — уж наверняка та сама захочет выдать её замуж. Могут здешние сеньоры без затей приказать своим людям жениться, если жениху вдруг покажется, что золотые руки и неплохое приданое всё-таки не искупают горба невесты?       Вышли почти сразу после обеда. Линда только переоделась для похода через лес и взяла ту самую палку, с которой разминалась по утрам в Филовом подвале (ну да, от лишних глаз подальше), чтобы не забывать отцовские и Михелевы уроки да чтобы шея и спина не так отчаянно хрустели к вечеру. Всё-таки даже сопливая девчонка, собираясь домой, подпоясалась чьим-то старым ремнём с облезлыми ножнами, из которых торчала не менее облезлая рукоятка, вот и Линде тоже не хотелось идти через лес совсем уж безоружной. Палка была длинная и увесистая, с виду вполне сошла за посох, и Кай одобрительно кивнул, потребовав только, чтобы в низких местах Линда траву посохом раздвигала перед собой и, увидав змею, ни в коем разе палкой её не лупила, а дожидалась, пока та сама уползёт. Будет у них по дороге овражек такой… так и зовётся — Змеиным. А обходить его далеко, да ещё по такому бурелому, что проще уж овраг перейти, чем через поваленные стволы перелазить.       Линда поёжилась, представив себе тёмный и сырой овраг с гадюками, но лазать по упавшим и наверняка опасно прогнившим стволам ей хотелось ещё меньше, так что она пообещала при виде змей не визжать и палкой их не бить. Спросила только, кого бы ей потом в провожатые нанять, чтобы по дороге не тащиться с узлом волчьих и прочих шкур — по лесу-то она вряд ли обратный путь найдёт. Про трёхчасовую петлю по дороге Линда не забыла и бродить в одиночку по незнакомым местам с немаленьким кулём за плечами совсем не хотела.       Кай заверил её, что либо сам назад проводит, либо вовсе найдётся кто-нибудь, кто поедет в Ведьмину Плотину продать трактирщику, а то и прямо гномам мяса или зерна. Вот к нему на телегу мешок погрузить, а уж трястись на телеге или пешком идти, держась за неё рукой — это как ваша милость пожелает. Линда представила себе тряску обыкновенной крестьянской телеги, не почтовой кареты даже, и подумала, что пройтись пешком наверняка будет лучше.       До Старицы они дошли, по прикидкам Линды, часа за полтора. Хотя при этом не только перебирались через овраг, но и останавливались возле выхода каменной соли: «Вы, вашмилсть, присядьте покуда, передохните, а? А то мне матушка велела соли для огурцов принести, так я это… мигом наберу». Оказывается, никто в Волчьей Пуще соль не покупал, потому что повсюду там и сям выходили из земли соляные глыбы. Оставалось только вытащить из котомки мешок, а из-за пояса — что-то вроде небольшой кирки и надолбить себе фунтов пять-шесть крупной, серой, наверняка много раз облизанной оленями или ещё какой живностью соли. Ни сам барон, ни его вассалы, оказывается, никаких налогов, сборов и прочих денег за соль ни с кого не брали. Линда поняла так, что это было как вода, как лесные ягоды или травы: что набрал, то и твоё. Хорошо, конечно, что здешние сеньоры со своих людей по семь шкур не дерут. Зато понятно, почему денег у барона только и хватило, что на свой кабинет да на библиотеку. Да и его ли это были деньги? Не госпожа ли Ферр заплатила за цветные плитки камина, за окна в серебристых переплётах и за библиотечную люстру? Если её дочь год за годом проводит лето в дядином замке, то хотя бы о библиотеке и спальне сиры Лаванды госпожа Ферр должна была позаботиться.        Сидеть на пеньке Линда не стала. Лениво размышляя о том, что консорт вязовской сеньоры построил целую крепость, а жена младшего баронского брата только-только рамы в окнах поменяла, она собрала горстку дикой малины. Той немного оставалось на кустах — то ли кто-то уже прошёлся и собрал бо́льшую часть, то ли она, переспев, просто осыпалась сама собой, — но мелкие ягоды пахли так, что садовой малине оставалось лишь краснеть от стыда и зависти. Кай тем временем сноровисто покидал в небольшой мешок куски окаменевшей соли, а Стефа ладонями нагребла с земли кучку мелких осколков и тоже ссыпала их в мешок, с песком и хвоинками пополам. Линда вспомнила солонки в трактире и подумала, что за соль белую и мелкую сударь Филимон, похоже, платит Серпенту. Не сам же он растворяет её, процеживает и выпаривает раствор, а потом размалывает кристаллы? Или Росс этим занимается? У него на кухне чего только нет, каких только приспособлений.       В общем, пройтись было даже приятно, жаль, Гаррет с ними не пошёл. Линда прикинула, как будет рассказывать в Озёрном про прогулку по лесу, про гадюку, которая выскользнула прямо из-под посоха и скрылась в осоке, про душистую лесную малину с куста, про соль вот эту… Определённо, съездить на край обитаемых земель стоило — будет хотя бы о чём вспомнить в старости, кроме бесконечных чужих панталон. И вообще… от лесного воздуха, настоянного то на соснах, то на травах, даже как будто в груди посвежело. Да, поход в Старицу определённо заслуживал того, чтобы потратить на него половину дня. Глядишь, послезавтра можно будет разговаривать с дочерью барона, не мечтая про себя надеть ей панталоны на голову.       Даже грузовая фура на гномских пружинных рессорах ни в какое сравнение не шла с почтовыми каретами, а уж возок (сира Аларика с непонятной гордостью назвала его шарабаном), сработанный гномами именно что для перевозки людей, вызвал у Линды только шумный восхищённый вздох. На просёлочных колдобинах всё равно конечно трясло, но как-то мягко, что ли. Как Росс шутил, вытряхивая только половину кишок. Мотало, в общем, больше, чем трясло.       Сидела Линда рядом с сирой Аларикой, а сира Клементина — очень недовольная тем, что её променяли на какую-то простолюдинку — почти улеглась на заднем сиденье и укрылась домотканым шерстяным одеяльцем, насовав под себя тут и там мелких подушек. Корзины с расписной посудой ей поставили между передним и свободным средним сиденьем. Линдин тюк с шкурами приткнули туда же, и она, проследив за тем, как её груз устраивают в шарабане, отметила заодно, что посуда у сиры Клементины вовсе не деревенская. В корзинах теснились, аккуратно переложенные соломенными жгутами, чтобы не побить и не поцарапать друг друга, соусники, молочники, розетки, креманки на ножках и прочее, что вряд ли даже местные сеньоры ставили на столы — видно, гончар специально для сиры Клементины мастерил это всё (и не попытается ли по её образцам наделать для ярмарки чего-то в этом же роде?). Изготовленная из обычной рыжей глины и разрисованная этак намеренно грубовато, посуда выглядела… н-ну… интересно. Необычно. Пикантно, вспомнила Линда слово, вычитанное в какой-то из книг. Ещё она вспомнила расписные вазы с цветами и колосьями, стоявшие на временном алтаре, и подумала, что кажется, знает, кто их расписывал. Не заказать ли такую же пару сире Клементине, чтобы поднести в дар часовне Сот? Рисовала же сира гувернантка вывеску для Фила, стало быть, берётся за заказы?       А шкуры Линда, понятно, купила у Волкобоя, прежде заплатив ему за отработанное Стефой время. Они с Дрого долго перебирали целые вороха, откладывая волков на безрукавки, лис — на воротники, а росомах — на капюшоны. Меха щекотали руки, мягко стелились под ладонь, лоснились, сдержанно блестя ворсинками… Сколько Линда ни уговаривала себя не терять голову и не жадничать, всё равно взяла ещё и беличьих шкурок на шубки для сестры с невесткой. И снова выслушала совет купить у Гуго Кулака его стриженых-крашеных овчин на шубы не для девчонок, а для женщин постарше, которым белок носить вроде как уже несолидно: зайцы, белки — это ж так, детишкам только да девкам и парням помоложе. Баловство вроде енотовых шапок с хвостами. Можно, ясень день, матери со свекровкой и медвежьих либо там пардусовых шкур взять на шубы, да они, медведи-то с пардусами, и без зубов кусаются, а вот хорошей выделки овчина будет вполне по карману. Линда подивилась тому, что в приграничье, оказывается, так строго расписано, кому какие меха носить прилично, а какие нет, но не стала заверять охотника, что у себя в Озёрном не раз и не два видала приличных дам в заячьих пелеринах. Ещё она подумала, что дома придётся немаленькие деньги отдать скорняку, но сами шкурки и правда стоили до смешного дёшево. Невозможно было удержаться и не купить.       А позвала её доехать в шарабане сама сира Аларика: вся Старица уже, понятно, знала, что городская мастерица, нанявшая Волкобоеву дочку, к этому самому Волкобою и заявилась из своей Ведьминой Плотины. Помощница вязовской сеньоры, оказывается, отвезла домой из гостей свекровь и золовок, считая и ту вдовушку, что вешалась на Росса. Линда понадеялась, что протрезвев, дамочка сообразит, как смотрелась со стороны. И вспомнит, что Людо Росс на просто любовник ведьмы, а ещё и фаворит наследника баронства. Сиру Генриху, знаете ли, может очень не понравиться, что вдова его вассала так себя ведёт — портит репутацию и старицким сеньорам, и отцовской семье…       Так, о сире Аларике… подвезти-то она предложила, да только не задаром — очень уж ей понравилась косынка, в которой Линда была на празднике. Косынку, правду сказать, отдавать было жаль: муслиновый треугольный лоскуток стоил невеликих денег, да только Линда превратила его в сплошное вышитое кружево, куда там привозному гипюру, какой пошёл на подарочек для баронессы. Однако и тащить на себе здоровенный куль по-прежнему не хотелось, да и отказы от нижестоящих помощница вязовской сеньоры слышать вряд ли привыкла. Хорошая женщина, добрая, совсем не заносчивая, да. Глазом не моргнув предложила подвезти простолюдинку, но и мысли, видно, не допускала, что простолюдинка может на её цену не согласиться.       Ладно, отродья Бездны с нею, с косынкой. Всегда можно новую сшить, когда появится время на неё.        — Это мулы, да? — спросила Линда, указав на скотинку в оглоблях. — Красавцы какие.        — Ну да, — сира Аларика засмеялась. — К сире Катрионе кто только ни приходил просить на племя что их, что верховую сестрицу. И такое это было разочарование, что не годятся они на развод.       Вожжи она держала голыми руками, без перчаток, и видно было, что ручки эти загорелые и мозолистые, как у крестьянки. Впрочем, ногти — ровненькие, на диво красивой формы — сира Аларика точно обрезала чем-то поудобнее перочинного ножа, а на ночь наверняка мазала руки каким-нибудь бальзамом, потому что ни трещин, ни заусениц Линда у неё не видела. Линда спросила даже, не у Серпента ли сира Аларика заказывает бальзам для рук, раз кожа просто атласная с виду. Её милость покраснела слегка, только не от смущения, кажется (не могла же её смутить баба из третьего сословия, пусть и городская белошвейка), а от удовольствия.        — У него, — признала она. — У него с желудком совсем плохо. Из того, что тут обычно растят, ему только морковку и можно, да тыкву ещё, а так всё каши, каши. А мне Гилберт разных семян привёз — я нынче и кабачки сажала, и патиссоны, и капусту не простую, а цветную и ещё забыла название… такую, смешными маленькими кочанчиками. Они понежнее простой обычной, господину Серпенту можно их понемногу. А вы после сиры Елизаветы на сиру Луизу будете шить? — спросила сира Аларика (да, Линду она именовала на вы: видно, маги и Росс с Серпентом приучили-таки местных сеньоров к мысли, что мастера-подмастерья солидных гильдий — это, знаете ли, не сельские кузнецы-мельники). Наверное, слово «атлас» навело её на мысли о корсете, который, оказывается, уже вся Волчья Пуща обсуждала. Хотя половина замковой прислуги должна была за столько-то лет насмотреться на бельишко сиры Лаванды. Или та в Волчьей Пуще «своей» не считалась, дочка Елены Ферр? Цаца городская, даром что отец — младший брат старого барона?        — Наверное, сперва сорочку для баронессы, потом ещё одну для сиры Амелии, а потом уже корсет для сиры Луизы, — аккуратно ответила Линда. — Не стану же я для младшей невестки барона шить прежде, чем для его жены. А ещё у меня Росс и Серпент в заказчиках чуть ли не с дня нашего приезда, — прибавила она. — А я за их заказ никак приняться не могу, пришлось извиняться и скидку делать. А за ними хочет что-то шить госпожа Винтерхорст, но даже ей я ничего не обещаю, потому что моему мужу надо возвращаться на службу и я уеду с ним вместе.        — Так пусть даст вам разрешение на отдельное проживание и едет себе, — легко, легкомысленно даже отозвалась сира Аларика.       Линда фыркнула себе под нос: ага, пусть едет. Как у некоторых всё просто.        — Ко мне, сира, — вздохнула она, — пытались приставать среди бела дня в людном месте, точно зная, что муж у меня здесь, вот прямо через дорогу, у алхимика в доме. Представляете, что начнётся после его отъезда?       На самом деле, подумала она, скорее всего, ничего уже не начнётся. Бродячий кошак с дивным прозвищем Хорёк лапы свои распускал, кажется, не для того, чтобы опрокинуть заезжую бабёнку, а просто посмотреть, кто такая и как себя поведёт. «Проверка на вшивость» это была, как отец с братом выражаются, а не попытка задрать подол. И проверку эту Линда, надо думать, прошла, потому что больше к ней не лезли, к приличной замужней бабе, жене судейского чиновника и языкастой стерве к тому же. По крайней мере пока Гаррет оставался здесь, а не укатил в Озёрный, оставив её соломенной вдовушкой, репутация Линды избавляла её от новых… хм… восторженных поклонников.       Но сира Аларика вполне серьёзно покивала на её слова о приставаниях и так же на полном серьёзе предложила:        — Так давайте я сиру Катриону попрошу, чтобы надела на вас своё кольцо. Женщин она в этом смысле не любит, зато весь этот наёмничий сброд будет знать, что у вас не только муж-судейский имеется, а и покровительница тоже. Или, — она хмыкнула, откровенно разглядывая Линду, словно приценивалась к дорогой породистой скотине вроде её мулов, — мужа моего можно попросить. Молодой, красивый, тринадцатое колено благородной крови…        — Да что вы, сира, меня же Гаррет к такому приревнует и вообще работать запретит, — отшутилась Линда. — Был бы у вас супруг старый, лысый и пузатый — ещё бы куда ни шло, но сир Эммет слишком хорош для покровителя. С таким и мужа не надо!       «Вот уж спасибо! — подумала она, старательно удерживая улыбку на лице. — Здешние сеньоры даже нанятых по контракту считают чуть ли не невольниками своими, а прими-ка из их рук колечко, так тут же станешь для них вовсе скотиной, которую никто не спрашивает, чем её кормить, от чего лечить и с кем случать. И уж деревенская модница сира Аларика фаворитку супруга своего запряжёт так, что только на неё и будешь работать. На неё, на её сына, на её матушку, на её сестёр-братьев, и кто там ещё у неё имеется из родни? Вспомнить только, какие две корзины Росс на днях в замок послал — разориться же можно, этак-то семейство покровителя своего подкармливая! Хотя в приличных местах как раз покровители своих фаворитов содержат. Вот только где приличные места — и где Волчья Пуща? Так что свяжешься с кем-то из здешних сеньоров и ни на кого больше шить не будешь успевать. На хрен эдакое счастье!»       Ничего такого вслух она, понятно, не сказала. Как бы ни дразнила её сестрица тараном с сиськами, прикусывать язык Линда всё-таки умела. Тяжело ей конечно это давалось, но смолчала она и на этот раз. Вернее, очень вежливо отказалась от чести принять кольцо вязовского маршала, с фальшивым сожалением сославшись на мужа: тихий-то он тихий, сира, да ведь сами знаете, водяницы с утопцами не на перекатах живут.        — Вот уж точно, — охотно согласилась сира Аларика. — Вон сира Вероника всегда спокойная, всегда вежливая, молчит, улыбается. А потом р-раз — и Ренату Винтерхорст так прокляла, что та себе руки в кровь ногтями разодрала. Слышали, да?       Линда подтвердила, что слышала, но сира Аларика, не удовлетворившись этим, подробно и с большим удовольствием ещё понарассказала всякого про всегда спокойную и вежливую чародейку Зиму. Линда уже кое-что знала о ней от Росса, но всё равно, не перебивая, послушала и про холод в погребах, и про разноцветные огни, патенты на которые у сиры Вероники выкупил гном Дромар, и про то, что гном этот так на чародейку поглядывает — впору к ней охрану приставить. А то ведь у гномов-то, говорят, своих женщин на всех не хватает, а у него ещё и жена родами умерла и больше по их законам никто за него замуж не пойдёт. Ну, вроде бы так «госпожа интендант» слышала.       Потом сира Аларика спохватилась, что почему-то всё она да она рассказывает приезжей местные байки, а надо бы, наоборот, столичную жительницу расспросить об этом и о том. Так что пришлось Линде всю оставшуюся дорогу отвечать на бесконечные вопросы об Озёрном.       Словом, выбираясь из шарабана возле «Ведьминой плотины», она думала, что пройтись пешком по дороге было бы, наверное, даже легче. Проще — уж точно. А ещё сира Аларика на прощание сказала, что пришлёт кого-нибудь за косынкой… ой, да не надо её ни стирать, ни гладить — подумаешь, всего разок была надета на праздник. Зачем лишний раз тереть-трепать и цветную вышивку мылом портить? Цвет же от мыла тускнеет, теряется. Линда подтвердила, что вещи от лишних стирок ни новее, ни красивее не становятся, поблагодарила за приятную поездку, ухватила свой тюк и поволокла его наверх. Ох, хоть денёк завтра отдохнуть: в день Солнца ехать в Волчью Пущу смысла не было — выходной же и на почте, и у нотариуса. Но в лунник после полудня они с Волкобоем договорились встретиться у мэтра Корнелиуса, а ещё она собиралась отправить все эти меха домой почтовой каретой, ну и в часовню Сот сходить заодно, а ещё к Каасам за тонкой шерстью. И самое главное — принести в замок уже почти сшитые вещи на примерку. Что там у Гаррета с этой алхимической статьёй? Поедет он с женой или опять вырваться не сумеет? Про себя Линда понадеялась, что Серпент его не отпустит, однако Гаррет вполне мог поработать в выходной, чтобы всё-таки съездить с нею — не нравилось ему, что ни говори, как легко она решает любые свои проблемы сама.