Храбрая портняжка

      Ну да, отдохнуть она собралась! В солнечник тоже нашлось дело, пусть и ехать никуда не пришлось. Так, пройтись только немножко: сперва до стройки за домом Серпента, а потом до Вязов. На стройке она получила от гнома, с которым её свёл Росс, аж шесть пар спиц — тех самых, на длинных проволочках. Вернее, на сплетённых из немыслимо тонкой проволоки гибких и гладких «тросиках», как обозвал их гном. Спицы различались и по толщине (по словам того же гнома, «с шагом в единицу») — тонкие, потолще и ещё потолще, по две пары каждого размера; и по длине тросика — примерно двадцать дюймов и все сорок с лишним. Видно, гном прикинул обычный, средний такой человеческий обхват груди и добавил на всякий случай пять-шесть дюймов. «Этак можно будет на взрослого мужчину фуфайку без швов связать, по кругу, как чулок», — подумала Линда, расплачиваясь за инструмент. Цена её, кстати, приятно удивила. Наверное, здешние гномы исходили из возможностей крестьян и деревенских кузнецов-шорников, с которых ни золота, ни серебра не получишь, только мясо с овощами, а потому не драли семь шкур, как с ремесленников из столицы графства. Линда полюбовалась яркими солнечными бликами, бегающими по новеньким медным тросикам, и решила, что обе средние по толщине пары, и короткую, и длинную, подарит невестке (та тоже неплохо вязала, хотя до матери ей было далеко). А вот оставшиеся четыре отдаст Зельде или её внучке за работу. Надо будет ещё, вспомнила Линда, вместе с меховой посылкой отправить в Озёрный письмо не только родителям, но и Ритиной матери, чтобы прислала несколько образцов ажурных узоров и их описания. Найдётся в Вязах кто-нибудь грамотный, чтобы прочесть их деревенской девчонке, вряд ли обученной читать-писать?       В общем, она наведалась к Зельде, забрала готовые уже (ночами напролёт, что ли, бабка с девчонками их вязала?) фуфайки и отдала спицы. Зельда тут же забыла, как фыркала над городскими придумками, схватила спицы и принялась восхищённо вертеть их так и сяк, пробуя подушечками пальцев сказочную гладкость и самих спиц, и приделанных к ним тросиков. Ох, ну слава тебе, Сот Трижды Мудрейшая, а то Линда готовилась уже к бабкиному нытью и ворчанию, что заместо денег приходится какую-то, Девятеро простите, хренотень в уплату брать. Зельда ведь ещё и постирала готовые фуфайки в чём-то подороже щёлока, отчего они стали мягче, распушились и пахнуть начали чем-то фруктовым, перебивающим овечьи-козьи ароматы. Наверное, Серпент или Росс расплатились за заказ тем самым жидким мылом, что Вех варил для прачечной.       Ну, с Зельдой Линда разобралась — можно было идти дальше. Скатав фуфайки поплотнее и увязав их в купленный тут же для служанки тёплый платок, она отправилась к скорняку. Гуго Кулак, к её удивлению, запросил за свои овчины не деньги, а те самые простыни-наволочки, о которых, оказывается, судачили не меньше, чем о корсете для сиры Елизаветы. Вот уж до того развлечений много в этой Волчьей Пуще, что даже вышитые простыни — повод почесать языки! И белошвейке из столицы графства, завзятой театралке и запойной читательнице, здешний барон всерьёз предлагает остаться? Пф-ф.        — Постельное бельё отдать за овчины? — изумилась Линда такому странному обмену.        — Так не новое же, — тут же сдал назад вязовский скорняк, видно решив, что слишком многого захотел за простые овечьи шкуры. — А то, которое вы Мие стирать отдавали. Вы ж, ваша милость, его, как от прачки принесли, не стелили ни разу, верно? Так и лежит. А Мия и полотно, и нитки хвалила: дескать, ничуточки не полиняло и не истрепалось, лучше нового. Видно, что на совесть сделано, не расползётся и краска не потечёт, а то новое-то всё красивое. Ну так я посте́лю-то эту внучке в приданое возьму, а вашим матушке со свекровкой наилучших шкурок за то на шубы подберу. Есть у меня запасец, к ярмарке готовил, да чем продавать, я уж лучше хорошим людям поменяю на приданое для Заюшки моей. — Кажется, мужик души не чаял во внучке, хотя рожа у него была самая разбойничья.       Линда фыркнула под нос над шубой для свекровки. Сейчас же! Это для Ритиной матушки не жаль было и правда дивно мягких и лёгких шкур с коротким гладким ворсом да ещё и цвета такого… совсем не овечьего. Тем более что Линда собиралась просить тётушку Эмму связать пуховые шали для Гарретовых матери и тётки, будь они неладны (мать с тёткой конечно неладны, не шали). Но свекровушка уж точно обойдётся шалью к Солнцевороту. А от шубы у неё как бы что-нибудь не треснуло.       Скорняка это, впрочем, не касалось, и Линда, согласившись на обмен, набрала овчин на два полушубка и — на всякий случай, вдруг овечья шкура для отцовской больной спины подойдёт лучше волчьей — на ещё одну безрукавку. Словом, её куль весьма прибавил и в весе, и в объёме, так что почтовый чиновник на следующий день содрал с неё за перевозку чуть ли не четверть стоимости самих мехов. Понятно, почему в Озёрном даже заячья шапочка далеко не всем по карману. Одна дорога во что встаёт.       И у нотариуса, заверившего их с Волкобоем контракт, пришлось раскошеливаться. Дрого ещё и поворчал, пряча свой экземпляр договора, что вот же людям деньги девать некуда, а могли бы и попросту промеж собой договориться. На заполненный гербовой лист он поглядывал в сомнении: сам он читать не умел, так что прочесть написанное нотариусом точно заставит или Веха, или саму Стефу, оставленную Линдой в трактире шить рубашки и кальсоны для сводного брата и для Яна Росса. Нет, Линда вслух прочитала контракт честь по чести, но едва знакомой приезжей бабе Дрого Волкобой вряд ли доверял: мало ли что она говорит, вдруг там совсем другое написано?       Она, до последнего оттягивая самую неприятную часть своей поездки, и в часовню сходила, и скупила у Каасов все голубые и розовые шерстяные нитки, сколько их нашлось (а Каас-младший уболтал-таки её взять ещё и белые с чёрными, потому что когда она снова сумеет так дёшево заказать пуховую пряжу?). Однако в конце концов все прочие дела были закончены. Пришлось идти к сире Елизавете.       Сир Волк сам придирчиво рассмотрел работу Линды, не смущаясь тем, что это бельё его сестры, а не жены или любовницы. Сира Лаванда тоже глянула, одобрительно кивнула, взяла у кузена вексель и заверила своей подписью, ещё и печатку под нею приложив. Да уж, Ферр она и есть Ферр, кто бы там ни был её отцом.        — Я смотрю, — сказала она, — осталось только доделать кое-что по мелочи. Мы завтра уезжаем, не подводите уж нас, госпожа Рденрант-Сторк. А то, — она невесело усмехнулась, — кузен Алан здесь долго ещё не покажется, зато я несколько лет подряд буду выслушивать тётины упрёки.        — Не будете, сира, — хмуро ответила Линда. — Буду переделывать столько раз, сколько потребуется, пока сира Елизавета не скажет, что её всё устраивает. Вы же сами говорили, что Рденранты в Швейной гильдии уже полтора века состоят. Пустить все эти полтора века коту под хвост одной неудачной сорочки хватит, а я всё-таки хочу заказчикам страницу с подписью сиры Елизаветы в книге заказов предъявлять.       Сира Лаванда кивнула и велела, указав на ворох атласа, кружев и дорогого полотна на столе:        — Пойдёмте, пусть Лиза примерит. Хотя мне кажется, переделывать вряд ли придётся. Всерьёз по крайней мере.       Примерку проводили в комнате с таким же окном и камином, как в кабинете, с маленьким чайным столиком и тремя узкими, только на одного, кроватями под балдахинами голубого сукна (видно, сира Лаванда попросила у матери кровать, в которую ей никого не подсунут «для тепла», а та поставила три одинаковые, чтобы дочь не выжили из удобной и мягкой постели, заставив уступить её кузине или племяннице). Линда подумала, что сира Аделаида, сама дочка такого же приграничного барона, вряд ли признала ровней себе какую-то суконщицу и точно так же не считала дочь Елены Ферр ровней своей дочери. А стало быть, сире Лаванде наверняка с малых лет приходилось отвоёвывать право самой пользоваться теми вещами, которые ей купила мать, но которые очень хотела бы передать своим детям породистая тётка. То-то сира Лаванда отрастила себе такие острые и крепкие зубки: если каждое лето проводить в дядином замке, тут уж точно не будешь ни зайчихой, ни белочкой. Волчья же Пуща!       Линда даже головой потрясла, отгоняя мысли, которые совсем не вовремя и некстати забрели ей в голову.        — Ох, какое чудо! — сказала она, восхитившись главным украшением девичьей спальни — здоровенным, почти в рост, очень ровным и ясным зеркалом.       А ещё прямо над ним и с боков в верхней трети к стене крепились магические светильники вроде тех, что висели в библиотеке. Каждый прыщик, каждую раннюю складочку возле губ разглядишь — в самый раз обновки перед таким примерять. На тумбочке под ним разложены были какие-то баночки и флакончики, и в самой комнате стоял лёгкий, едва ощутимый запах дорогих духов. Странное дело, от сиры Елизаветы ими не пахло — уж снимая мерки на голое тело, Линда бы точно унюхала. Баронесса не разрешает дочери пользоваться всеми этими штучками, которые только блудницам под стать? Тогда прямо и не знаешь, кого жалеть: то ли сиру Лаванду, которой вечно приходится выслушивать тёткино шипение, то ли её кузину, у которой перед носом лежат-соблазняют вещи, способные сделать её ярче и привлекательнее, но которыми ей пользоваться нельзя. Обеих, наверное, подумала Линда. И баронессу заодно, которой лето за летом мозолит глаза дорого одетая городская фифа, ни в грош тётушку не ставящая, в то время как сира Аделаида ведёт хозяйство, отсчитывая медяки из тощего пущинского кошелька. Да ещё и пытается держать при этом в должных рамках невесток, дочерей и внучек, а те вроде бы не особо склонны слушаться.       Сир Алан в комнату к сёстрам ломиться не стал, остался в кабинете со старшим братом, как раз вернувшимся откуда-то. В спальню набились только женщины: сира Елизавета, её матушка, обе невестки, какие-то, видно, особо доверенные служанки и сама Линда с сирой Лавандой. Сира Елизавета облачилась для начала в панталоны, недоверчиво погладив себя по бёдрам, мягко обрисованным полупрозрачным гладким полотном, и только по подсказке кузины разок нагнулась и присела бочком, чтобы проверить, не режут ли швы в шагу. Потом она надела сорочку, и Линда мысленно похвалила себя за хороший глазомер и память — сборки на груди лежали так, словно она их прямо на фигуре укладывала, чтобы как можно выгоднее обрисовать невеликие прелести сиры Елизаветы. Корсет Линда зашнуровала сама, не слишком туго затягивая талию: та и без того была тонкой, а непривычной к корсету девице могло стать дурно. Линда расправила сорочку попышнее, отступила в сторонку, и сира Елизавета впилась глазами в своё отражение, словно не узнавала себя в дорогом и безупречно сидящем белье.        — Если что-то не нравится, сира, — сказала Линда, — скажите сразу, пока ещё можно исправить.        — Всё нравится! — выпалила та, поворачиваясь так и этак, и выворачивая шею, чтобы рассмотреть себя со спины, пока сира Лаванда не сжалилась и не подала ей второе зеркальце — куда меньшее конечно.       Баронские невестки тоже не сводили завистливых взглядов с золовки, и у служанок, допущенных на примерку, глаза так и горели. Только баронесса подошла вплотную, нагнулась и задрала подол сорочки, придирчиво разглядывая боковой шов и фестоны по краю.        — Ну, неплохо, — снисходительно признала она, выпрямляясь. — Я всё-таки считаю, что брать в наших краях те же деньги, что в Озёрном, неправильно, но раз мой сын готов такие деньги платить… что ж, пусть будет как он хочет.        — Вы решили, какую сорочку желаете шить, сира? — пустым любезным тоном спросила Линда, чувствуя, как раздражение опять опасно нарастает в душе.        — Самую простую, но из хорошего полотна, — чуть помедлив, сказала баронесса. — И Амелия, думаю, тоже.       По лицу её старшей невестки прошла лёгкая тень. Кажется, она хотела всё-таки не самую простую сорочку, но спорить со свекровью не решилась. А вот младшая живо спросила:        — Так это правда, что Генрих позволил вам сшить для нас бельё вместо уплаты десятины? Тогда я всё-таки хочу короткий корсет. С кружевами!       То самое кольцо тускло блестело на её руке, и сира Луиза нервно покрутила его туда-сюда, с вызовом глядя на баронессу. Та поджала губы и сухо сказала, что если Кристиан позволяет своей супруге подражать городским трясогузкам, то её, сиры Аделаиды мнение, очевидно, ни его, ни его супругу не волнует. Как это ни печально. Сира Луиза тихонько выдохнула: похоже, она ожидала худшего. Или это в присутствии посторонней, даже не служанки, баронесса была так сдержанна, а попозже выскажет-таки младшей снохе всё, что думает о городских трясогузках и их подражательницах?       Самой Линде никто не выговаривал, но из замка она опять натурально вывалилась, словно из людного, тесного и душного присутственного места. М-да… Даже вексель, гарантировавший, что уж дорогу-то в оба конца она точно окупила, мало успокаивал. Так что усатому трактирщику опять предстояло лезть в погреб за бутылочкой бальзама «Элегия».       Ей повезло: мотаясь по городишке туда-сюда и торча в замке, она разминулась с меллеровским обозом, который останавливался в Волчьей Пуще, чтобы обозники могли передохнуть и поесть. Им ведь, приехав в Вязы, предстояло разгружать привезённое добро и мыться с дороги, так что ужин в Вязах светил им нескоро. Поэтому в пущинском трактире они не перекусили на бегу, а наелись от души (заняв при этом весь зал, так что больше ни для кого и места не осталось) — Линде была обещана яичница с салом, потому что ни похлёбки, ни рагу, ни вообще чего-то основательного не осталось, а гусиную печёнку в сливках пришлось срочно готовить для меллеровской кузины с дочкой… Да, сударь Меллер нынче не один приехал, а с кузеном, которого ему давно в помощники обещали, и с кузиной-вдовой. Не иначе, та заявилась нового мужа искать, чтоб не меньше десяти колен благородных предков, а то ведь на одно её траурное платье можно пару здешних хуторов купить. Для чего ещё такая женщина поедет с хрен-знает-сколькиюродным братом в здешние-то края?       Линда покивала, как болванчик, на ворох вываленных на неё сплетен; посмотрела, как замотанные служанки уносят со столов грязную посуду и наскоро протирают эти столы, потому что за них уже рвутся местные мужики, чтобы всласть потрепаться, обсуждая великое здешнее событие — очередной обоз с мукой и маслом; подумала немного и попросила ужин опять принести ей в комнату. Да, она останется на денёк-другой, потому что проще тут доделать кое-что и сдать уже готовый заказ сире Елизавете, чем мотаться в Ведьмину Плотину и обратно. «А возвращаться придётся пешком, видимо», — подумала она: сударь Филимон за какими-то покупками посылал зятя в Волчью Пущу, и тот Линду подвёз, раз уж было по пути, но ждать её не собирался, понятно.       И отрез полотна, купленный по расчётам не Линды, а самой баронессы, и остаток плательного атласа сира Аделаида придержала для себя (хоть и оплатила их сира Лаванда). Так что ткань для «десятины» Линде пришлось покупать самой. Что ж, Каас-старший выписал ей счёт на веберовское полотно и бельевой атлас из самых дорогих. Все бумаги в Волчьей Пуще проверяет сперва управитель, а на Белую Дорогу ещё и госпожа Ферр? Отлично. Пусть убедятся, что чистый доход подмастерья Рденрант-Сторк и рядом не стоял с её расходами на баронскую семью. А что чистый доход не так уж будет чист… Ну, уж точно не Саккару и не Ферр её в чём-то упрекать.       Сира Лаванда, пошлите ей Сот долгих лет и мужа… удобного, опять сама, быстро, чётко и разборчиво, записала мерки своих родственниц, снятые Линдой, и опять набросала модели сорочек и корсетов. И сорочку с пояском под грудью, чтобы грудь эту хоть немного подтянуть повыше, предложила сире Амелии именно она, пояснив, что в такой сорочке удобно кормить ребёнка, просто расстегнув пуговицы на этом пояске. Сира Амелия пристально рассмотрела рисунок и, чуть помедлив, кивнула. А сире Аделаиде и возразить было нечего на «непростую сорочку», потому что сира Лаванда предлагала ту вовсе не красоты ради, а из заботы о кормящей матери.       Кроила Линда, чтобы не было разговоров о лишнем купленном ею полотне, опять в столовой замка, и баронесса неприязненно смотрела, как она собирает лоскутки — только лоскутки, никак не полосы хорошего полотна и атласа «почти в десять дюймов шириной» (да, Линда ни на слух, ни на память не жаловалась). Наверное, сира Аделаида желала бы, чтобы остатки от раскроя достались ей, но ткани покупала Линда на свои деньги, и баронесса только поджимала губы, глядя, как городская нахалка складывает и выкроенные детали, и обрезки в корзину, даже и не думая делиться с её милостью.       Словом, это стало несказанным облегчением — покинуть наконец Волчью Пущу. Пусть даже и пешком. Погода кисла, из косматых низких туч покапывало понемножку, поэтому идти было не жарко и не пыльно. Глядишь, Кантирит смилуется, обойдётся без настоящего дождя, а от невразумительных капель, то и дело летящих с мутного серого неба, вполне защищала и ситцевая мантилья. Но наверное, чтобы жить в таких местах, нужен был плащ вроде того, в каком под дождём приходила на примерку сира Вероника — из «рыбьей кожи». Хотя в Озёрном приличные женщины такое, разумеется, не носят.       Поля были по большей части сжаты, но местами кое-кто ещё работал, не обращая внимания на мелкий редкий дождик. Наверное, овощи начинали убирать, раз Последний Колос уже отпраздновали. Заблудиться Линда не боялась — ей усатый трактирщик сказал, что дорогу на Вязы сразу видать: и щебнем засыпана, куда там почтовому тракту, и канавы вдоль неё каждую осень чистят и углубляют. Идите себе по этому щебню, не ошибётесь. Хотя молодой, красивой, дорого одетой женщине одной ходить всё-таки бы не стоило, прибавил он, но Линда только отмахнулась. Вряд ли, сказала она, разбойники открыто шастают прямо по здешним дорогам среди бела дня. Всё-таки и народ тут — не барашки пугливые, и сеньоры всерьёз крестьян своих защищают. Слышала она и про эльфийскую банду, развешенную вдоль дорог по осинам, и про то, как сира Катриона, надев бабкину кольчугу и взяв отцовский меч, лично убила троих разбойников, сунувшихся в её сельцо. А срезать дорожные петли через перелески и овраги, она, Линда Рденрант-Сторк, в мыслях не имеет.       Она бодро шагала, пощипывая на ходу кусок маковой булки, взятой, чтобы откупиться от собак на окраине городка, но всерьёз для взятки не пригодившейся — Линда только смешного кудлатого пёселя угостила, очень уж умильно он смотрел и вертел хвостом. Булка была из пекарни сударя Брауна, и была она, пышная, сдобная, с глянцевой поджаристой корочкой и полосами то мака, то сахара внутри, очень неплоха. Особенно на дороге среди полей и рощиц, на свежем ветру и после довольно долгой уже прогулки. Линда прикинула, что где-то через полчасика надо будет остановиться для короткого отдыха. Ей описали приметное место как раз посередине пути — узкий, но глубокий ручей и гномами построенный, основательный, каменный, само собой, мост через него. «Там спуск будет к ручью, — говорил трактирщик, — лесенка такая каменная с перильцами, и внизу каменная же площадка со скамейкой. На неё можно сесть, разуться и ноги в воде побултыхать, чтобы отошли малость. Передохнуть, словом, и идти себе дальше после передышки. Только воду из того ручья не пейте, сударыня. Дурная там вода, горькая, и брюхо после неё у каждого второго прихватывает. Вон лучше сидра с собой возьмите бутылочку…» Пока что никакие ручьи дорогу не пересекали, но по ощущениям Линды, и рано было ещё для Горького ручья.       Дождь передумал-таки начинаться, тучи начали разочарованно расходиться, точно зеваки, у которых унесли из-под носа сбитого лошадью бедолагу, и Линда с неудовольствием подумала, что как только они разойдутся окончательно, остаток пути ей придётся тащиться по пыльной жаре. Может, они просто станут повыше и посветлее, но совсем-то уж не растают? Она с надеждой посмотрела в небо, но пока что ничего понять не могла. Ей говорили, что здешняя погода очень сильно зависит от того, откуда облака приносит — с Хмурого хребта или с Серого кряжа. И что у Серого кряжа якобы нрав такой пакостный, что когда ветер тянет с него, впору брать с собой и полушубок, и плащ из «рыбьей кожи», потому что никогда не угадаешь, чего от него ждать на этот раз — грозы или снежного бурана. Снежного бурана в конце лета Линда всё-таки не ждала даже рядом с пакостными горами, и на близость грозы тоже вроде бы ничего не указывало, но плащ из «рыбьей кожи» стоило бы всё-таки купить. Самой не пригодится, так Гаррету отдать, чтобы в любую погоду добирался в свой департамент сухим и чистым.       В общем, по начинающейся-таки жаре дошла она до моста и спустилась к тому самому Горькому ручью, в котором можно было «побултыхать» уставшие ноги. Благо, некому было подсматривать за тем, как она стаскивает из-под платья длинные чулки. Вода показалась ей не очень холодной, в самый раз, чтобы ополоснуть в ней ступни и даже подержать их немного в ленивом течении, позволяя потоку охладить ноги, гудящие после не слишком привычного похода (в городе ей приходилось бывать тут и там, а своего выезда у их семьи, понятно, не имелось, однако и ходить по два часа беспрерывно доводилось ей нечасто). Линда достала из корзинки бутылку с сидром, отпила почти треть и какое-то время бездумно смотрела, как течение тащит по дну всякий мелкий сор — довольно тёмная, вода всё же была совершенно прозрачна. Или тёмным было только дно?       Полотенца, чтобы вытереть ноги, Линда пожалела и просто дала им обсохнуть на показавшемся в конце концов солнце. Потом надела чулки, обулась и, воровато озираясь, забралась под самый мост, чтобы… э-э… избавиться от сидра, который как-то слишком уж быстро стёк вниз. Оставалось пройти ещё половину пути.       А за мостом её догнали несколько всадников. Она отошла было к самому краю дороги, но те придержали лошадей, и тип, очень похожий на сира Генриха с сиром Аланом (не иначе, ещё один брат — супруг сиры Луизы, наверное), сказал неодобрительно:        — Зря вы, сударыня, бродите тут в одиночку.        — До сих пор, кроме вас, сир, я не встретила на дороге никого, — возразила Линда.       Тот помолчал, откровенно разглядывая её с таким видом, что оставалось только надеяться: разницу между крестьянками и подмастерьем Швейной гильдии он всё-таки представляет себе. «А то ведь, — с нервным смешком подумала Линда, — придётся Ночных нанимать, чтобы хорошенько объяснили баронскому сыну, кому можно задирать подол, а кому не следует». Кажется, что-то такое у неё на лице отобразилось, потому что тот даже оглянулся, будто кто-то из Ночных уже стоял у него за спиной, с ухмылочкой поигрывая дубинкой, залитой свинцом.        — Ладно, — сказал он, — раз уж нам всё равно по пути, можете взяться за стремя.        — За стремя? — не поняла Линда: в металлической петле вообще-то очень плотно сидел носок сапога, за что там браться?       Баронов сын усмехнулся и, нагнувшись, указал на ремешок, к которому стремя крепилось:        — Берётесь за него и идёте быстро и без особых усилий.       Линда довольно брезгливо осмотрела и не особенно свежую тряпку на лошадиной спине, и сам этот ремешок совсем рядом с голенищем чужого сапога, тоже не слишком чистого, и очень вежливо ответила:        — Благодарю вас, сир, но я никуда не тороплюсь. Ближайшие несколько дней мне предстоит шить с перерывами только на сон и еду, так что я лучше как следует прогуляюсь по свежему воздуху.        — Как я понимаю матушку, — с той же усмешкой отозвался он, но на лице у него мелькнуло что-то очень похожее на сожаление. — Вы, сударыня, сире Веронике не родственница? Так же можете взбесить кого угодно, разговаривая безупречно вежливо и терпеливо. Только не забывайте, что Озёрный далеко.        — Помнится, ваша сестра уже грозила мне камерой в ваших подвалах, — ровным голосом ответила Линда. — И я понимаю, что ваш отец или старший брат вполне могут себе это позволить, потому что Озёрный с его судебным департаментом в самом деле далеко. Но тогда портниху или белошвейку на свадьбу вашей племянницы, сир, вам и правда придётся похищать и тащить сюда связанной. Чёрные списки, знаете ли, есть у каждой гильдии, и попасть в них очень легко.       Он только головой помотал с чуть ли не восхищённым видом.        — Дяде Максу вас, что ли, в фаворитки сосватать, — сказал он. — Чтоб не скучно было.       Линда промолчала, только нетерпеливо глянула на дорогу впереди. Заботливый племянничек тоже посмотрел вперёд и пустил лошадь шагом, одного из своих спутников послав в Вязы с приказом: «Скажи Гилберту, что я буду ждать его в Ведьминой Плотине». Имел он в виду трактир или усадьбу сира Бирюка, отродья Бездны его знают, но сам он поехал рядом с Линдой, испортив ей прогулку. И к большому её сожалению, её короткие неохотные ответы не отбивали ему желание задавать всё новые дурацкие вопросы. Вроде «А чем уж так хороша жизнь в Озёрном?»