Храбрая портняжка

       — «Вдова Степплтон», — ответил Гаррет на вопрос сиры Клементины, с какой пьесы начался театральный сезон.        — А в главной роли Бригитта?       Он чуть замешкался с ответом.        — Кажется, да, — сказал он неуверенно. — Я не приглядывался к афишам, а на сам спектакль не ходил. — Что экономил каждый медяк, он говорить не стал, но уж сира-то Клементина, поехавшая добывать приданое в эту глухомань, отлично его поняла и спрашивать, почему не ходил, не стала.        — Мне так нравится, как она играет, — мечтательно проговорила она. — Столько страсти!        — Сплошной надрыв, — не согласился с нею Меллер-старший, и Линда кивнула.        — Мне в роли вдовы больше нравилась Феодора, — сказала она. — Вы видели «Вдову Степплтон» с нею? Когда она в начале второго акта выходит на тёмную сцену со свечой в руке, сама в чёрном платье, и только огонёк свечи её лицо выхватывает из этой темноты? А голос у неё такой тихий и равнодушный, когда она произносит: «Уже часы пробили полночь…» — и всё равно просто мурашки по спине.        — Ох, эта Феодора, — сира Клементина этак напоказ передёрнула плечиками. — Помните, на ступеньках у входа в театр сидят горгульи? Я в детстве их панически боялась. Всё казалось мне, что только отвернись — они оживут и вцепятся когтями в спину. От Феодоры точно такое же впечатление.        — Очень верное, — усмехнулся Меллер. — Когда я познакомился с этой женщиной, мне сразу вспомнилось, как в одной из книг я читал об абесинской водяной ящерице: ложится она на отмели, прижимает лапы к бокам, вытягивает хвост и позволяет течению развернуть её, словно это бревно-топляк: она крупная вообще-то, может в длину целой сажени достигать. И способна лежать так часами, пока какая-нибудь глупая коза не подойдёт к самой воде, чтобы напиться.       Правил шарабаном его младший кузен, рядом с которым сидела дочь сиры Лилии, и они болтали о чём-то своём, видимо, забавном, потому что девочка то и дело звонко смеялась (Линда подумала, что сире Веронике стоило бы посмотреть на это — как парень двадцати с небольшим лет занимает разговором свою о-очень дальнюю племянницу). Старший Меллер сидел сзади вместе с сирой Клементиной, а Линда с Гарретом — к ним лицом, спиной вперёд.       Вообще-то, в Волчью Пущу она собралась съездить, когда за четыре дня до бракосочетания посыльный увёз готовые обновки куда-то в соседнее баронство, и Линда решила сделать небольшую передышку. Она наведалась в часовню, потом глянула, что нового появилось у Кааса, на почте расписалась наконец за посылки и не поняла, с чего ей так загадочно улыбнулся глубокоуважаемый господин Фальк. И только когда зашла в трактир пообедать и подождать там Меллеров, — старший собирался договориться с жрицами о венчании помощника маршала прямо в Вязах, без поездок в храм, — получила ответ на свой невысказанный вопрос: почтовая карета привезла не только почту. Гаррет Сторк вернулся в ней в Волчью Пущу.       А Меллер-старший любезно позволил ему доехать до «Ведьминой плотины» вместе с женой, раз уж он согласился и отвезти Линду в Волчью Пущу, и вернуть её потом в трактир. А сира Клементина, видно, изголодавшаяся по разговорам с образованными людьми (вряд ли она так запросто болтала со своим нанимателем и его роднёй), просто вцепилась в Гаррета, выспрашивая про театр и про недавно изданные книги, ну хотя бы обзоры на них в том же «Щелкопёре». Нет, к ней Линда не ревновала, конечно. Ей просто очень не понравился сюрприз с внезапным возвращением мужа: будто он пытался застать её врасплох. Устраивать ему то ли сцену, то ли допрос в трактире, полном посторонних людей, она конечно не стала — поздоровалась приветливо, спросила, всё ли благополучно. Но кажется, что-то такое во взгляде или в голосе у неё прорвалось, от чего Гаррет упрямо вздёрнул подбородок и на глазах словно бы коркой ледяной покрылся. Только в разговоре с сирой Клементиной и оттаял.       И направившаяся погода была тут ни при чём, конечно, хотя перед Равноденствием потеплело настолько, что надетый с утра редингот казался откровенно лишним. Линда расстегнула его, потом вовсе сняла и только небрежно накинула на плечи — в одном лёгком платье, понятно, было нежарко даже на прощально-ласковом солнышке. Да и небо синело уже не по-летнему, и в воздухе кружились жёлтые листья, и в душе опять поселилась какая-то неясная тоска, когда хочется то ли лететь вслед за птицами на юг, то ли забиться под выворотень и заснуть до весны.       Вернулись в «Ведьмину плотину» они рановато для ужина, но и Гаррет с порога спросил Фила, есть ли горячая вода, и Линда первым делом придирчиво проверила, чего без неё нашила Стефа. Так что Гаррет, бросив свой баул не разобранным, ушёл, чуть ли не убежал мыться с дороги (и про чемеричную воду спросил, как Линда в день приезда), а счастливая Стефа, закончившая работу на два часа раньше обычного, зажала целый децим в кулаке и поскакала к Филу за чем-нибудь сладким, чтобы с этим гостинцем посидеть вечерок у сводного брата и его приятелей. То есть для начала ей было велено поесть нормально, но будет ли есть рагу ребёнок, которому дали денег на печенье и цукаты — Девятеро ведают.       Линда же взялась разбирать вещи Гаррета, которые он счёл подходящими для осени в предгорьях. М-да… Ладно, срочная часть заказа выполнена, с остальным можно так не торопиться, а вечерами посидеть с тёплым бельём для мужа. Тётушка Эмма в последнем письме хвасталась, что из присланной тонкой шерсти с пухом связала не шаль или мантилью, а лёгкую фуфаечку, вроде бы и домашнюю, но и в гости к родне в ней тоже не стыдно сходить. Свободную такую, с ажурными рукавами. Линда подумала, что Зельде надо бы заказать не только гвардейских тёплых «потников»*, но и такую, как у Ритиной матушки, фуфаечку, разве только без ажурных рукавов (Зельдина внучка, кстати, глянув на образцы и схемы узоров, уверенно заявила, что разберётся, и похоже, в самом деле разобралась, если уже вязала платок с узорчатыми краями). Может, Рамона попросить, чтобы поносил хотя бы разок-другой на людях что-нибудь похожее? Чтобы тёплую вещь сочли модной новинкой, а то ведь Гаррет откажется носить «деревенское тряпьё» и будет мужественно лязгать зубами в сюртуке из слишком тонкого для здешних мест — особенно для старой крепости — сукна. На зиму ему надо будет вообще сшить для службы что-нибудь из тех тканей, которые идут на тёплые плащи, если уж сеньора с помощницей поверх платьев носят лисьи безрукавки. И плащ, кстати, нужен будет тоже. Волчьим мехом подбитый, но это уже к Кулаку.        — Я скучал, — сказал Гаррет и крепко обнял её, прижимаясь щекой к её щеке. — Мне тебя так не хватало. — Волосы у него ещё не обсохли после мытья и неприятно холодили шею, так что Линда деликатно отстранилась.        — И поэтому ты вернулся? — спросила она, пытаясь сделать это шутливо.        — Поэтому тоже, — серьёзно ответил он. — А ещё Озёрный показался мне таким болотом со всеми его театрами и книжными лавками… А в департаменте у меня вообще было чувство, будто я в подвале сижу и задыхаюсь с этим крошечным окошком-солнечником под потолком.       Линда покачала головой.        — Я бы скорее это про Волчью Пущу сказала, — ответила она. — Только тут оконце под потолком — письма и посылки из дому. Надо было в последние летние дни хотя бы по лесу побродить с здешними девушками. Не грибов-орехов набрать, так хоть размяться и продышаться. Плечи расправить, а то сама уже скоро в горбунью превращусь.       Гаррет посмотрел на тахту: там лежали свёрнутое меховое одеяло и подушка в цветастой наволочке, которые Стефа притащила, чтобы спать было теплее и удобнее — трактирные ей чем-то не понравились. Наверное, Агнетта предлагала ей немного не такие, как у денежных постояльцев.        — Она всё ещё с тобой, эта девочка?        — Конечно, — удивилась Линда. — Мне пришлось к Равноденствию шить на пятерых, да всё атласное и шёлковое. Как бы я справилась одна?       Он покивал, потом сказал безнадёжно:        — Я понимаю, ты выходила замуж за чиновника королевского суда, а теперь вдруг оказывается, что статус твой поменялся, причём непонятно, как. — Она посмотрела непонимающе, и он объяснил: — Меллер предлагал мне место своего секретаря, я тогда ответил, что мне нужно подумать. На самом деле мне казалось, что менять службу в судебном департаменте на работу у бакалейщика — это… — он замялся, наверное, чтобы не высказаться в духе своего гвардейского тестя. — Но потом вернулся в Озёрный, а там такая тоска, что я написал Меллеру, спрашивая, в силе ли ещё его предложение. И когда он ответил, что я могу приезжать в любое время, я собрался и поехал. Ты поэтому сердишься?        — Да я вообще не сержусь, — удивилась Линда. — Просто ты свалился как снег на голову… Я уж подумала, что тебе сплетники про меня понарассказали небылиц. Вроде того, как я с меллеровским магом целовалась.        — А ты с ним целовалась? — подобрался Гаррет, хотя мужчиной всерьёз Рамона даже он не считал, наивный.        — Он решил, что госпожа Рденрант-Сторк — это слишком длинно, — опять, как сире Веронике, объяснила Линда. — Мы с ним выпили по глоточку вина и чмокнули друг друга примерно так, как дамы своих комнатных собачек в носик целуют. Сир Генрих даже посмеялся над нами, а Рамон ему сказал, что… — она чуть замешкалась, припоминая, — что недостаток сил Зима возмещает откровенно избыточной изобретательностью, как-то так. Поэтому он не хочет ссориться с нею по пустякам — неизвестно, какой гадости от неё можно дождаться.       Гаррет осуждающе покачал головой, но касалось ли это чмоканья в носик или связи его жены с ведьмой, с которой не хочет связываться даже такой же колдун, Линда не поняла, а спрашивать не стала. Ещё девчонкой, глядя на родителей, она поняла, что ссора, после которой люди неделями друг на друга дуются, может начаться буквально из-за сапога, сброшенного посреди передней. Отродья Бездны знают, что для Гаррета может стать этим сапогом.        — Больше мне каяться не в чем, — с натянутой улыбкой сказала она. — Разве только в том, что я пару раз проиграла сиру Генриху децим-другой, но я это вот здесь, — она приложила палец ко лбу, — провела по графе «мелкие взятки».        — Да я вовсе не требую, чтобы ты в чём-то каялась, — Гаррет смутился до красных пятен на скулах. — Просто не хочу, чтобы о тебе болтали всякую чушь.        — Да будут всё равно, — вздохнула Линда. — Даже про сестёр-пустынниц похабные байки рассказывают, про свечки и морковку, а ты хочешь, чтобы про замужних не сочиняли? Гаррет, ты собираешься поступить на службу к мужчине, у которого здесь супруга, а в Озёрном фаворит-актёр, да ещё про него с сиром Кристианом поговаривают… всякое. Сам подумай, что будут говорить о нём и его секретаре? И что теперь? Отказаться на него работать, потому что какой-нибудь придурок решит, будто ты Меллеру и другие услуги оказываешь?       Гаррет покривился, но кивнул.        — Я знаю, — сказал он. — Ещё и поэтому я не сразу согласился. Но мы с тобой друг другу или верим, или нет. Если верим, пусть болтают что хотят. Если не верим…        — Тогда можно не каяться и не оправдываться, — подсказала Линда. — Смысл?       Он опять кивнул и опять обнял её.        — Как же мне повезло с тобой, — сказал он.       Они даже не раздевались толком, и Линде проще было снять наполовину расстёгнутый и съехавший набок корсет, чем пытаться всё это поправить. Ладно, всё равно к ужину переодеваться — в зал она вечерами спускалась в каком-нибудь из новых платьев. В общем, она достала из шкафа тёмно-синее с полосатыми манжетами и воротником, с подрезными бочка́ми, подчёркнутыми тем же полосатым кантом, и причёсываясь заново, пошутила:        — У тебя как будто никого не было всё это время, накинулся как кот на крысу.        — Почему на крысу?! — возмутился он, но покраснел, как девочка из монастырского пансиона.        — Ну… для мышки я крупновата.        — Меня всё устраивает, — твёрдо ответил он. Но тут же прибавил: — Кроме того, что ты подозреваешь меня в неверности.        — Я не подозреваю, — заверила она. — Просто… молодой привлекательный мужчина всегда может договориться, скажем, с соседом по комнате, если тому так же брезгливо шляться по борделям.        — Если тот слишком брезглив, чтобы ходить по борделям, — поправил он. — Линда, ну ты же столько читаешь! Должна грамотно говорить.        — Мне тут приходится разговаривать всё больше со служанками и деревенскими, — возразила она. — Приходится подлаживаться, чтобы меня не переспрашивали и не хихикали за спиной: «Спи-ицы, гляньте-ка! Всю жизнь иголки были». Если бы не сира Вероника и не Росс, я бы уже, наверное, сама заговорила как здешние.       Он нахмурился было, но вспомнив что-то, зарозовел.        — А тебе правда кажется, что я привлекателен?        — Пока ты не уехал, мне советовали крепче за тобой приглядывать, — со смешком сообщила она, втыкая в волосы присланные Стеллой новенькие шпильки с атласными цветочками на сгибе — за такие клочочки атласа или бархата простолюдинок обычно не штрафовали, и кое-кто понахальнее, пользуясь этим, даже пуговицы шёлком обтягивал. — Не я одна заметила, что Хрорри пялится на тебя так, будто вот-вот пошлёт свою стерву злоязыкую к оркам в горы и начнёт обхаживать тебя.        — Там совсем другое! — вспыхнув, запротестовал он.        — Угу, — буркнула Линда, отчасти напуская на себя ревнивый вид, отчасти и правда вспоминая, как белобрысый здоровяк подхватывает её мужа под ручку и тащит за свой стол. — Это просто он восхищён твоим умом, богатой речью и знанием гражданских законов. Будто у него не ведьма в любовницах, а прачка, и с умными людьми он отродясь не знался.       Гаррет смущённо засмеялся, но видно было, что ему льстит и внимание наёмника, и ревность жены.        — Хорошо, — сказал он, — буду иметь в виду. Ходить в флигелёк после твоего отъезда я точно не стану.        — А ты меня отпустишь обратно в Озёрный?       Он перестал смеяться. Вздохнул даже.        — Очень не хочу, — признал он. — Но ты же здесь зачахнешь — без подруг, без театра, без книг. Да и заказов новых вряд ли будет много: кто тут кроме Меллеров может позволить себе бельё от подмастерья Швейной гильдии? Несколько наёмников, но это же на месяц-другой от силы, а потом?        — Какой же ты у меня…        — Какой?        — Лучше всех.        — Я знаю, — скромно сказал Гаррет.       Он ещё раз одёрнул колет (Фил начал-таки топить понемногу, и в трактире заметно потеплело от горячих труб), взял с ночного столика зеркало и, глядя в него, провёл гребнем по всё ещё влажным волосам. «Прихорашивается для белобрысого», — хихикнула про себя Линда. Но вслух сказала серьёзно и со всей возможной искренностью:        — Я тоже это знаю, Гаррет. Очень хорошо знаю.