Змеёныш

— Иногда люди являются совсем не теми, кем кажутся...

— Тогда кого ты видишь во мне?

— Юношу, что ищет ответы.

Собеседник ошибался дважды: в выборе слов и в выборе слушателя.

Коноха. Одна из центральных улиц. Несколько дней спустя после набора детей из приюта в Академию шиноби. Я сидел в небольшом ресторанчике быстрого питания на одной из центральных улиц Конохи, в месте, куда мне были выданы талоны на питание, и делал то, что умел лучше всего на свете, — наблюдал. А наблюдать на самом деле было за чем. Полиция Конохи сейчас, преимущественно представленная на улицах и в патрулях благородными Учиха, делала своё дело прекрасно, получше, чем в моём прошлом мире. Любой беспорядок, будь то выступление пьяного шиноби из соседнего бара или просто несколько джоунинов, не поделивших что-то посреди оживлённой торговой улицы, почти сразу же пресекался оперативными парнями и девушками с камоном клана Учиха. Среди этих бравых ребят очень редко можно было заметить шиноби из других кланов. Смутьяны и прочие нарушители порядка возникали, сопротивлялись, но были достаточно быстро успокоены мимолётным взглядом красных глаз и хмурым выражением аристократичного лица. Даже мне было понятно, что так называемая полиция Конохи — это бомба замедленного действия, направленная на поднятие негативных настроений по отношению к одному конкретному клану-основателю деревни. Если при любой неудобной или компрометирующей ситуации замешаны члены одного клана, недовольство однозначно будет нарастать. Уже сейчас ощущалось это неуловимое напряжение в противостоянии деревни и клана Учих. Косые взгляды в сторону генинов, детей и подростков, выходящих из кланового квартала, перемежались с откровенно опасливыми и ненавидящими. Мои пальцы машинально скользнули к предплечью, туда, где под тонкой тканью кимоно, на полтора размера больше, скрывающего почти всю мою фигуру, прятались невидимые печати. Зелёный свиток из тех, что оставил Отец, был уже почти полностью изучен. Почти — каллиграфия мне всё ещё не давалась от слова совсем, иероглифы выходили смазанными, чернила текли только в путь. Я возвращался к ним снова и снова, как тогда, когда в лаборатории учил технику мягкой модификации тела. Отец писал в свитке: не торопиться, так как без этого умения во втором свитке мне искать было нечего. До тех пор, пока мои начертания не будут хотя бы отдалённо похожи на его, могу даже не пытаться открывать синий свиток. Сейчас за окном разворачивалась ещё одна сцена, привлекающая почти всё моё внимание. Стандартная тройка Конохи — двое парней и девушка — замерли прямо посреди тротуара, преграждая путь редким прохожим. Девушка, темноволосая и бледная, сжимала в руках какой-то свёрток, возможно бэнто, и явно хотела уйти, но её удерживали. Я прислушался, позволяя обострённому слуху улавливать обрывки фраз их конфликта. Девушка явно испытывала романтические чувства по отношению к представителю клана-основателя деревни, что не устраивало третьего члена их боевой тройки. О чём он не постеснялся высказать этой парочке на людях и в лицо всё, что он думает об Учиха, об их «грязных» методах, о том, что именно шаринган — единственная причина, по которой «такие, как она» вообще смотрят в сторону «таких, как он». — ...И не смей отрицать, я видел, как он на тебя смотрел! — голос парня сорвался на фальцет, руки сжались в кулаки. — Этими своими глазищами! Гендзюцу, чистое гендзюцу, смотрите, как она на него смотрит. Учиха, молодой парень с высоким хвостом тёмных волос и нашивкой клана на предплечье, стоял с непроницаемым лицом. Его руки были скрещены на груди, и я заметил, как дрогнули пальцы, когда он услышал очередное обвинение. Девушка побледнела ещё сильнее, она так сильно сжала свёрток в своих руках, что материал коробочки, завёрнутой в ткань, раскрошился, и содержимое упало на землю: рис, кусочки мяса, какая-то зелень и остатки коробки смешались в пыли у ног мальчишек. Мне удалось узнать из последующей перепалки, что молодой представитель выдающегося клана Учиха был единственным клановым в их тройке. Девушка и второй парень поднимались с самых низов. Доблестный «бесклановый рыцарь» решил защитить честь своей «принцессы», обвинив страшного носителя шарингана в том, что тот обработал девушке мозги гендзюцу, и она именно поэтому влюбилась в представителя клана-основателя, игнорируя такого распрекрасного и чудесного его. — Хватит, — голос Учихи прозвучал тихо, но в нём слышались металлические нотки. — Ты позоришь не меня, не себя, а всех нас. Посмотри вокруг. — Ах, я себя позорю?! — парень шагнул вперёд, надвигаясь на кланового юношу, отодвинув девушку в сторону. — Это вы, Учиха, позорите Коноху своими... — Своими чем? Голос был спокойным, почти ленивым. Из переулка вышел ещё один носитель шарингана, старше и по возрасту, и по званию в системе шиноби, в форме полиции Конохи. Его лицо выражало скуку, но его пальцы лежали на рукояти танто за правым плечом, и это было красноречивее любых угроз. Скандал затих так же быстро, как и начался. Девушка схватила бескланового мальчишку за руку и потащила прочь, бормоча извинения. Испорченный бэнто остался забытым в пыли улицы. Учиха-генин развернулся и ушёл в противоположную сторону, в направлении своего кланового квартала, не оглядываясь на своих сокомандников. Капли крови, падающие с его ладоней на песок мостовой, показывали, что спокойствие в данном конфликте далось ему тяжело. Полицейский проводил их всех взглядом, на миг его глаза скользнули по столикам моего кафе, а затем он растворился в толпе, как будто его и не было, но я отчётливо ощущал его чакру где-то на соседней крыше. Я сделал последний глоток чая, наблюдая за тем, как воинственный бесклановый, уже вне моей слышимости, отдёргивает свою спутницу и вновь начинает эмоционально размахивать руками, доказывая ей что-то. Та стояла, низко опустив плечи и обхватив голову руками. Что как ничто другое показывало неприятие конкретно Учих в этой деревне. И если сейчас такие настроения царят среди подростков-генинов, только начинающих свой путь, то что будет через год? Через два? Оставляю купон в качестве оплаты на столе и выхожу из ресторанчика на улицу. Я планировал ещё зайти на рынок, купить продуктов на следующую неделю. Так-то нас кормили в столовой общежития, но для моего растущего организма этого было мало, а постоянно питаться в ресторанчиках и кафешках по купонам? Нет уж, увольте. Я и так выделяюсь среди общей массы народа своими глазами, да и слухи по деревне ходят один другого изощрённее, и становиться их объектом, постоянно отсвечивая с купонами то там то тут, — это не самое лучшее решение: могут проследить и чего нехорошего сделать. Краску что ли купить? Хотя нет, с любым другим цветом волос буду призрака напоминать со своей кожей и глазами. В который раз благодарю Отца за печать, скрывающую метки вокруг глаз, печати на руках и вертикальные зрачки. С родной внешностью, боюсь, я бы стал ещё одним Наруто, которого каждый норовит пнуть, ударить и завысить цену. А так с печатью сокрытия — да необычный ребёнок, но не выделяющийся очень резко из толпы. Как минимум ещё четверых беловолосых за время проживания в деревне я встретил, причём двое из них были представителями клана Хьюга. Выглядело потрясающе, на самом деле, но это чисто моё мнение: белые волосы и сиреневые глаза придавали тем женщинам некий неземной вид вкупе с особой походкой, чисто эстетически они выглядели невероятно. Рынок встретил меня привычным шумом, многоголосьем и мешаниной запахов — от пряных специй до сырой рыбы, от сладкого рисового теста до едкого дыма кузнечных горнов, от жареного мяса до сырой земли и зелени с ближайших ферм. Я двигался в потоке людей, стараясь не привлекать внимания. Широкое традиционное кимоно скрывало фигуру, длинные рукава прятали руки, а привычка ходить почти бесшумно, въевшаяся в подкорку ещё со времен лабораторного комплекса, делала меня едва заметным. Это въелось в меня настолько глубоко, что я уже даже не задумываюсь об этом — просто часть меня постоянно сканировала пространство, выискивая аномалии. Моё внимание привлекла небольшая лавка с фигурками из дерева на витрине, стоявшая на одном из самых выгодных мест на этом рынке. Скорее всего та самая, про которую говорил Отец. Я замедлил шаг, делая вид, что разглядываю выставленные на витрине изделия — искусно вырезанных зверей, птиц, каких-то мифических существ. Работа действительно была великолепной: каждая чешуйка на теле деревянного дракона или змеи, каждое пёрышко на крыльях птиц выглядели так, словно их создавала сама природа, а не человеческие руки. — Юный господин интересуется резьбой? — голос раздался откуда-то сбоку. Я чуть повернул голову, встречаясь взглядом с мужчиной средних лет. Тёмно-каштановые волосы, собранные в небрежный хвост, простая, но добротная одежда торговца, внимательные глаза из-под прищуренных век, в которых на краткий миг мелькнуло что-то оценивающее, прежде чем смениться доброжелательным прищуром, обращённым к потенциальному клиенту. — Просто смотрю, — отвечаю кратко, отдёргивая руку от дерева и возвращая взгляд обратно к фигуркам. — Очень красиво, они как живые. — Благодарю, — он чуть склонил голову, и в этом жесте мне почудилось нечто большее, чем простая вежливость лавочника при встрече потенциального покупателя. — Мой сын тоже увлекается коллекционированием деревянных безделушек, собственно, с его желания и началось моё дело, да... Он говорит, что в таком дереве, приобретшем форму, можно найти спокойствие и смысл бытия. Особенно, когда вокруг много... шума. Последнее слово он произнёс с едва заметной паузой, заставившей меня задуматься о письме Отца про доверенных людей в деревне. — Шум действительно бывает... утомительным, — осторожно согласился я, проводя пальцем по гладкой поверхности небольшой фигурки змеи, свернувшейся кольцами вокруг текстурированного камня. — Иногда хочется тишины... — Да, тишина — редкий товар в наше время, — усмехнулся торговец, беря в руки ту самую фигурку и протирая её мягкой тканью. — Но если знать правильные места и людей, можно найти всё. Он поставил фигурку обратно на полку, но теперь она стояла чуть иначе — головой к выходу из лавки. Я проследил за его движением и едва заметно кивнул. — Я бы хотел закупиться продуктами, качественными и не по привлекательным ценам, — сказал я чуть громче, отступая от витрины. — Рис, овощи, может быть, немного мяса или рыбы. Где тут у вас лучше брать? — О, для этого вам лучше пройти в конец ряда, юный господин, — оживился мужчина, мгновенно переключаясь в режим обычного торговца. — У старого Кэдзи всегда свежие овощи, а мясная лавка госпожи Аканэ — лучшая в этом квартале. Скажете, что вас направил господин Хэйдзо — вам сделают скидку. Я поблагодарил торговца и направился в указанную сторону, чувствуя спиной его взгляд. Мой вещмешок, с которым я пришёл из приюта, требовал замены ещё тогда, когда мне его выдали, а сейчас и подавно. Сначала рис. Крупа была основой основ, и здесь, на рынке, я надеялся найти зерно получше и подешевле, чем в лавках рядом с общежитием и академией. Старик, торговавший рисом, располагался ближе остальных лавок в конце этого ряда лотков и прилавков. Он не задавал лишних вопросов, только кивал и ловко отмерял нужное количество крупы в мешочек с завязками, потому что так крупа лучше дышит и прочее и прочее, о чём говорили продавцы за соседними прилавками, привлекая своих покупателей. Я брал самый простой, неполированный рис — он был дешевле и, как ни странно, сытнее. Крупа с тихим шорохом пересыпалась в мешок, и я чувствовал её сухой, чуть пыльный аромат. Деньги перекочевали из моего кошелька в его морщинистую ладонь — безмолвный обмен, понятный каждому. Следом — овощи. Здесь пришлось задержаться. Пожилой мужчина с усталыми, но добрыми глазами торговал сезонными корнеплодами и зеленью. Я долго перебирал пучки дайкона и моркови, выбирая самые крепкие, без изъянов и червоточин. Овощи были прохладными на ощупь, с них ещё осыпалась земля. Кимимаро как-то во время одной из вылазок в город учил меня выбирать еду на рынке: «Смотри на стебли, а не на листья. Сухой стебель — овощ старый, сколько его ни поливай для свежести. Треснувший корень — впитал слишком много воды после засухи, будет водянистым и безвкусным». Я взял несколько штук, туго набив ими добрую половину мешка. Продавец бросил сверху пучок зелёного лука, сказав что-то про «худенького мальчика, которого надо лучше кормить». Молча кивнул, приняв подарок: мне не трудно, ему приятно. Вежливость требовала благодарности. Самой сложной частью всегда была рыба. Я не любил её запах — резкий, солоноватый, отдающий тиной и йодом. Он забивал ноздри, мешал сосредоточиться на других, более тонких ароматах, что витали вокруг. Но рыба была нужна. Мясо я пока себе позволить не могу, разве что в лапше по талонам маленький кусочек попадётся, а белок растущему организму требовался. Я остановился у прилавка, где на колотом льду лежали серебристые тушки. Лёд таял, и вода тонкими струйками стекала на землю. Рыбы смотрели в небо мёртвыми остекленевшими глазами. — Что, парень, выбираешь? — улыбчивая загорелая девчушка лет шестнадцати с веснушчатым от солнца лицом и выжженными волосами, руками, пропахшими рыбой и солью, солнечно улыбнулась, обнажая идеально белые зубки. — Бери вот эту, скумбрию. Свежая, недавний улов. Глаз видишь какой? Ясный. Я наклонился, разглядывая предложенную тушку. Глаз действительно был ясным, не мутным, жабры — ярко-красными. Запах был сильным, но не гнилостным. Я протянул руку, ощутив холодную, скользкую чешую. Пальцы тут же стали мокрыми и липкими. Я молча кивнул, и продавщица ловко завернула мне пару рыбин в промасленную бумагу, положив пару копчёных тушек. — С тебя пятьдесят рё, — она протянула свёрток. — Извини, меньше не отдам, цена лучшая на рынке. Я расплатился и убрал покупку в мешок, стараясь положить её так, чтобы рыбный запах не пропитал рис и овощи. Мешок приятно потяжелел. На сегодня всё.