Змеёныш

Коноха. Общежитие Академии Шиноби. Комната 307. Ключ провернулся в замке с тихим, едва слышным скрежетом. Я вошел, аккуратно прикрыл за собой дверь, на мгновение задержав ее у самого косяка, чтобы избежать лишнего стука. Скинул на пол тощий вещмешок, набитый продуктами, и прислонился спиной к прохладному дереву двери, давая глазам привыкнуть к полумраку маленькой квартирки и перестроиться. Тишина. Относительная. Только холодильник тихо гудит в углу кухни, да где-то в стене, в трубах отопления, едва слышно булькает вода. После целого дня, проведенного в гомоне улиц, криках торговцев и пронзительном смехе сверстников, эта многослойная живая тишина казалась почти оглушительной. Она обволакивала, успокаивала, позволяя напряженным за день мышцам понемногу расслабляться, а мыслям — замедлять свой бешеный бег. Я сделал глубокий вдох, втягивая носом воздух. Пыль. Старое рассохшееся дерево половиц и оконной рамы. И едва уловимый, чужой, уже почти выветрившийся запах предыдущего жильца — смесь дешевого мыла, пыльных книг и какой-то особенной, неистребимой тоски. Запах одиночества, который, казалось, въелся в эти стены намертво, как сырость въедается в камень подземелий. После случая с Маттори, когда он без спроса проник в мою квартиру в первый же день, я взял за правило проверять комнаты, даже если отлучался всего на несколько минут. Паранойя? Возможно. Но в мире, где каждый второй может оказаться шпионом или с малолетства готовится стать убийцей, доверять нельзя даже собственной тени. Это был скорее базовый инстинкт самосохранения, вбитый в меня с рождения в этом теле. На этот раз все было на месте. Мои нехитрые маркеры — волос на косяке, положение плетеного коврика у входа (его угол должен был касаться трещины в половице), едва заметная царапина на внутренней стороне замка, поставленная мной специально, — все осталось нетронутым. В квартире пахло пустотой и немного сыростью от вечно подтекающей трубы под раковиной на кухне. Вещмешок с продуктами отправился на крохотную кухню. В рисоварку полетела порция риса и очищенные овощи, нарезанные крупными кусками — так они лучше сохраняют вкус и текстуру при варке. Остальное отправилось по кухонным ящикам, полкам и в холодильник. Я же прошел в спальню и упал на кровать, даже не снимая верхнего кимоно. Пружины жалобно скрипнули, принимая мой вес. Потолок над головой был все тем же — сеть мелких трещин, разбегающихся от угла, где прошлой весной, видимо, протекла крыша. Я знал их все наизусть, потому что провел слишком много времени, лежа вот так и глядя вверх, пока мысли крутились в голове как белки в колесе. Такое подобие медитации немного успокаивало, позволяя хоть ненадолго отключиться от постоянного анализа окружающего мира. Я открыл глаза. На душе стало немного легче от теплого, щемящего ощущения в груди, которое периодически возникало в такие моменты. Словно кто-то далекий, но невероятно родной, в этот самый миг думал обо мне, посылая крупицу своего тепла и спокойствия. Рисоварка щелкнула, оповещая о готовности блюда. Я заставил себя подняться, переложил рис с овощами в миску, добавил сверху тонкие, почти прозрачные ломтики копченой рыбы и вернулся в спальню. Есть в одиночестве на кухне, где даже стула нормального не было, казалось мне верхом уныния. Лучше уж на кровати, скрестив ноги и поставив миску на колени. В дверь постучали. Я замер с палочками на полпути ко рту. Стук был условным — три коротких, один длинный. Так стучал только один человек в этом общежитии. — Открыто, — произнес я, не повышая голоса, зная, что меня услышат. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в нее мог протиснуться худощавый паренек с колючими темными волосами. Маттори. Он проскользнул внутрь, закрыл за собой дверь и замер у входа, оглядывая мою скромную трапезу. Его глаза, цвета темного меда, на мгновение задержались на миске с рисом и рыбой. — Опять рыба? — В его голосе не было ни осуждения, ни отвращения, только констатация факта. — Ты ешь ее почти каждый день. Рис с рыбой, рыба с рисом. Скоро у тебя жабры вырастут и булькать начнешь. — Она дешевая и сытная, — я безразлично пожал плечами, отправляя в рот очередной кусочек. Рис был рассыпчатым, овощи мягкими, пропитанными вкусом бульона, а рыба придавала всему блюду легкий копченый аромат, приятно щекочущий ноздри. — К тому же я умею готовить. Глупо не пользоваться навыками, которые у тебя есть. Будешь? — я кивнул на миску. Маттори покачал головой, но от приглашения присесть рядом не отказался, когда я молча подвинулся на кровати, освобождая ему место. Он сел, не касаясь меня, сохраняя дистанцию, но все же достаточно близко, чтобы это можно было счесть знаком доверия. Его рука нырнула за пазуху его поношенной, но опрятной куртки и извлекла оттуда небольшой бумажный сверток, перевязанный тонкой бечевкой. Он положил его на одеяло между нами. — Это что? — спросил я, хотя мое обоняние уже уловило исходящий от свертка тонкий, приторно-сладкий аромат рисовой муки и сладкой бобовой пасты. — Данго. Сладкие. Трехцветные. — Он говорил все так же коротко, рублено, не глядя на меня. — Один парень с моего курса угостил. Сказал, в новой лавке у Восточных ворот делают отменные. — Маттори замолчал, и я почувствовал, как в воздухе повисает напряжение, словно перед грозой. — Слушай, Хэбимару. Я отложил палочки и развернулся к нему всем корпусом, давая понять, что внимательно слушаю. Серьезный тон всегда означал, что разговор предстоит важный. Маттори вообще редко говорил просто так, чтобы поболтать. Каждое его слово имело вес и цель. Может быть, именно поэтому я не стал развивать наш первый конфликт, когда обездвижил его на несколько часов за вторжение. Он понял и принял правила игры. И с тех пор мы сосуществовали в странном, но устраивающем обоих симбиозе: он делится со мной информацией о жизни в общежитии и Академии, а я... я же просто был рядом. Слушал, не перебивал и не задавал лишних неудобных вопросов. Этого ему, кажется, было достаточно. Я был для него чем-то вроде глухой стены, которой можно высказать все, что накипело, и не бояться осуждения или насмешки.  Маттори посмотрел мне прямо в глаза. В медовых глазах, окруженных темной каймой усталости и недосыпа, плескалось что-то среднее между настороженностью бездомного пса и холодным цепким любопытством. Свет тусклой лампочки, висящей на перекрученном проводе, падал на его лицо, заостряя и без того острые черты. — Ты ведь заметил, что в триста восьмую вчера заселили новенького? Я кивнул, не торопясь отвечать, тщательно пережевывая очередную порцию риса с овощами. Еще бы я не заметил. По коридору, застеленному вытертым линолеумом, протопали двое чунинов, выбивая тяжелую дробь подбитыми железом сандалиями. Они волокли щуплого мальчишку и его нехитрый скарб — тощий вещмешок и перевязанную бечевкой коробку. Грохот упавшего ведра, его нервный, захлебывающийся смех, больше похожий на всхлип, и приглушенные перешептывания за соседскими дверьми. Как же, целое событие! Все это прочно отпечаталось в памяти. Стены здесь были тонкие, как бумага, поэтому можно было слышать очень и очень многое, даже не обладая таким обостренным слухом, как у меня. — Заметил, — ответил я кратко, отставляя пустую миску из-под ужина и разворачивая промасленную бумагу вокруг коробочки с данго. Оно оказалось липким, пахло рисовой мукой и зеленым чаем. Я откусил кусочек, чувствуя, как патока медленно тает на языке. — Шумный он. Неуклюжий, как новорожденный жеребенок или котенок. Гражданский до мозга костей, но с приличным запасом чакры. Спотыкается на ровном месте и дышит так, будто за ним кто-то гонится. Не умеет контролировать дыхание от слова совсем. — Это точно, — весело хмыкнул Маттори, и его худые плечи, обтянутые выцветшей тканью, едва заметно расслабились, будто бы он ожидал от меня другой реакции. Он откинулся спиной на холодную, крашенную облупившейся зеленой краской стену. — Я с ним сегодня столкнулся внизу, у расписания уборки. Стоял и смотрел на листок с таким лицом, будто впервые в жизни увидел не то что бумагу со значками, а узнал, что существует такое понятие как «чтение». Глаза бегают, палец водит по строчкам, как будто надеясь что-то понять. Честно говоря, я уж подумал, он сейчас заплачет. Я промолчал, дожевывая данго. Шарик был вкусным, но слишком уж приторным, таким, что после него хотелось прополоскать рот, заесть чем-то соленым, вяленой рыбой например. Вкус детства, которого у меня толком и не было, если не считать тех коротких, вырванных из бесконечной череды опытов моментов в лаборатории, когда теневой клон Отца, отвлекшись от кипы бумаг и колб с реактивами, приносил мне что-то сладкое — леденец на палочке или рисовый колобок с начинкой, — чтобы я сидел тихо и не мешал работать ни ему, ни его людям, появляясь в самых неожиданных частях лаборатории. С тех пор я полюбил сладкое, иногда, в минуты полного затишья, когда мир вокруг замирал и даже мыши в перекрытиях переставали скрестись, хотелось почувствовать на языке что-то помимо вездесущего пресного риса и солоноватого, отдающего тиной вкуса дешевой рыбы. — Я проследил за ним, — продолжил Маттори, понизив голос до шёпота. Он наклонился чуть вперед, и старая кровать под его весом жалобно скрипнула, просев еще ниже. О моей привычке проверять, слышит ли нас кто-то, мой сосед прекрасно знал. Привычка, въевшаяся в подкорку, ставшая второй натурой за время, проведенное в приюте, а потом в этом муравейнике под названием «общежитие», где у каждой стены есть уши, а каждый твой чих становится достоянием общественности. — Рью. Так его зовут. Просто Рью. Фамилии не помнит, или ее у него не было никогда, поди разбери. Из какого-то захолустья на юге Страны Огня — деревня, которой и на картах нет, я проверял, только порядковый номер в налоговом реестре да пыльная папка в архиве. По слухам, приют сгорел полгода назад. Говорят, страшный пожар был, в сухую погоду, когда трава вспыхивает от одной искры. Полыхнуло так, что спасти почти ничего и никого не успели. Осталось только с десяток детей, которых раскидали по другим приютам, как ненужных котят из подтопленного подвала. Его вот к нам в Академию шиноби записали, как самого старшего и способного. Он замолчал, словно давая мне время переварить информацию, и в наступившей паузе я отчетливо услышал, как в старом холодильнике что-то громко щелкнуло, загудело с новой силой, а потом затарахтело, как будто внутри перекатывались мелкие камушки. За окном, в ветвях старого клена, громко и требовательно заверещала какая-то ночная птица, может, сова, — и ей вторил далекий собачий лай с соседней улицы. Где-то на нижнем этаже хлопнула дверь, и по вентиляционной шахте потянуло запахом жареной рыбы и пригоревшего лука. Я смотрел на Маттори и ждал продолжения, чувствуя, как внутри медленно закипает раздражение, смешанное с любопытством. — И? — поторопил я его, стряхивая с пальцев прилипшие крошки рисовой муки и сахарной пудры. Они упали на темное одеяло, выделяясь на нем белыми точками, как первый снег на мерзлой земле. — Мало ли в Конохе сирот с приграничных деревень. Половина приютов такими забита. В чем дело? Что в нем такого особенного, что ты пришел ко мне и тратишь мое время? — В том-то и дело, что ни в чем, — Он потер переносицу грязным пальцем, оставляя едва заметный серый след, похожий на мазок углем. — Он самый обычный. Слишком обычный. Понимаешь, о чем я? У меня нюх на такое, ты знаешь. Нет в нем этой… как ее... фальши. Он как потерянный. Его взгляд блуждает, ни на чем не фокусируясь, как у слепого котенка, которого только что оторвали от матери и сунули в незнакомую коробку. Он не понимает, куда попал, не понимает, как себя вести, какие слова говорить, куда смотреть, чтобы не выглядеть совсем уж жалким. Он суетится, дергается, как марионетка в неумелых руках, и пытается найти хоть кого-то, как плющ ищет опору, чтобы не рухнуть под собственной тяжестью. Маттори пристально посмотрел в глаза, и в них снова мелькнуло то самое оценивающее, почти рентгеновское выражение, которое я видел у него в первый день нашего знакомства, когда он без спроса влез в мою комнату, нагло, по-хозяйски. — Он пришел ко мне сегодня днем. Я сначала и не услышал, думал, показалось, что ветер веткой по стеклу царапает. Спрашивал про Академию, про то, как тут все устроено, где брать еду, что делать с талонами. Говорил быстро, сбивчиво, путаясь в падежах, как будто боялся, что я не дослушаю. - А потом он спросил про тебя. Сказал, что видел, как ты выходишь из комнаты рано утром. — И что ты ему ответил? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, но вышло, кажется, слишком холодно, с шипящим отзвуком, почти как у Отца, заставив своего собеседника вздрогнуть. — Сказал правду, — Маттори пожал плечами, и его темные, жесткие волосы, торчащие во все стороны, качнулись, как иглы у потревоженного ежа. — Что ты не любишь, когда к тебе лезут без дела и без приглашения. Что тебе не нужна компания. И что если он хочет с тобой поговорить, ему лучше сначала постучаться, подождать ответа и молиться всем ками, чтобы у тебя было хорошее настроение. И еще, что не стоит принимать твою отстраненность за враждебность. Ты просто… такой. — Маттори снова пожал плечами, словно извиняясь за меня, но в его глазах не было и тени раскаяния. — Он вроде понял. По крайней мере, перестал трястись, как осиновый лист на ветру, и даже попытался улыбнуться. Улыбка у него вышла жалкая, кривая, но искренняя. В комнате повисла тяжелая, вязкая тишина. За окном, в сгущающихся сумерках, одно за другим зажглись первые газовые фонари, и их дрожащий, желто-оранжевый свет, пробиваясь сквозь густую листву старого клена, отбрасывал на стены моей спальни длинные, искаженные, танцующие тени. Они ползли по потолку, по шкафу с облупившимся лаком, по моему лицу, создавая причудливый, немного зловещий театр, в котором ветви превращались в костлявые пальцы, а листья — в трепещущие лоскуты тьмы. Где-то внизу, на улице, послышался звонкий девичий смех и чей-то задорный голос, выкрикивающий имя, обещая расправу за какую-то шалость. Жизнь в Конохе не затихала ни на минуту, она лишь меняла свой ритм, свою тональность, перетекая из деловой, крикливой суеты дня в расслабленную, чуть вальяжную, полную шорохов и тайн атмосферу вечера. Я перевел взгляд на дверь, ведущую в коридор. Триста восьмая комната была слева от моей. Тонкая стена в один кирпич, сквозь которую по ночам иногда доносился скрип продавленной кровати, приглушенный кашель или чье-то неразборчивое, сонное бормотание. Теперь там жил этот Рью. Обычный сирота с периферии, без семьи, без прошлого, без каких-либо особых талантов. Просто мальчишка, выброшенный жестокой жизнью на обочину и чудом зацепившийся за этот островок относительной стабильности в виде общежития при Академии Шиноби. — Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил я, поворачиваясь обратно к Маттори и ловя его взгляд. — Ты же знаешь, я не нянька и не старший брат. У меня своих забот полон рот. — Знаю, — он кивнул, и его тонкие, потрескавшиеся от ветра и сухого воздуха губы тронула едва заметная улыбка, лишенная какой-либо теплоты или симпатии. — Просто… я подумал, тебе будет полезно знать, кто живет за стеной. И еще… Этот Рью, он какой-то… липкий. Понимаешь, о чем я? Не в плохом смысле, он не навязывается нагло, не хватает за рукав. Но он смотрит на тебя так, словно ты — его последняя надежда. Словно он ухватился за тебя взглядом, как утопающий хватается за соломинку, и уже не может отпустить. Это чувствуется физически, как паутина на лице — тонкая, почти невесомая, но липкая и неприятная. Я молчал, обдумывая его слова и глядя в одну точку на стене, где краска пошла пузырями от сырости и отслаивалась тонкой, полупрозрачной пленкой. Липкий. Это было хорошее, очень точное определение. Я и сам чувствовал подобное от некоторых людей — от воспитателей в приюте, которые смотрели на меня с плохо скрываемым, животным страхом и брезгливым отвращением, от того чунина с невыразительным лицом, что сопровождал меня по бесконечным кабинетам, от случайных прохожих на улице, чьи взгляды, скользя по моим белым волосам и необычным глазам, задерживались на них на долю секунды дольше положенного, наливаясь нездоровым любопытством или суеверным ужасом. В этих взглядах было что-то вязкое, оставляющее после себя неприятное послевкусие, как от прогорклого, много раз пережаренного масла, от которого першит в горле и хочется сплюнуть. — Я понял, — сказал я наконец, поднимаясь с кровати. Старые пружины подо мной жалобно скрипнули, прощаясь, и я почувствовал, как матрас медленно расправляется, освобожденный от моего веса. Я подобрал пустую миску с одеяла, в которой осталось только несколько прилипших ко дну рисинок и лужица остывшего, мутного бульона. — Спасибо, что рассказал. И за данго спасибо. Было вкусно, правда. Маттори понял намек без лишних слов и тоже встал, одергивая свою видавшую виды, выцветшую куртку с потертыми локтями и нитками, торчащими из швов. — Не за что, — бросил он, направляясь к двери той своей легкой, крадущейся походкой, которой ходили все, кто вырос в приюте, — бесшумно, чуть боком, всегда готовый увернуться от подзатыльника или спрятаться за чужую спину. Уже взявшись за холодную металлическую ручку, он обернулся через плечо и добавил, чуть скривив губы: — Не хочу, чтобы этот Рью увязался за мной и всю дорогу, пока мы будем идти через рынок, ныл про свою тяжелую, горькую судьбу, про сгоревший приют и потерянных друзей. У меня от такого зубы сводит и скулы ломит. А тебе, — он на мгновение задержал на мне взгляд, — советую просто не обращать на него внимания. Он отстанет, когда поймет, что ты не та стена, к которой можно прислониться. — Договорились, — кивнул я, провожая его взглядом. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком замка, и я снова остался один в своей маленькой, погруженной в полумрак квартирке. Тишина, сгустившаяся по углам и под потолком, теперь казалась не успокаивающей, а какой-то выжидающей, настороженной, словно само помещение прислушивалось к чему-то вместе со мной. Я отнес миску на кухню, сунул ее под струю ледяной воды из крана, который загудел и задрожал, словно старик, которого разбудили среди ночи, и принялся тереть пальцем прилипшие рисинки, наблюдая, как они, кружась в маленьком водовороте, медленно отстают от гладкой поверхности и уплывают в темное сливное отверстие. Вода была холодной до ломоты в костяшках, пахла хлоркой и чем-то железным, и я смотрел, как она стекает по моим пальцам, унося остатки ужина в темноту канализации. Моя терморегуляция, будь она не ладна опять давала о себе знать и несмотря на то, что холодна вода касалась только моих рук, пробрало меня до самых костей. Я вытер мокрые, покрасневшие от ледяной воды руки о жесткое вафельное полотенце, висящее на криво вбитом в стену гвозде, и задумался. Может, Маттори ошибся? Может, он что-то не так понял? С этой мыслью, занозой засевшей где-то на краю сознания, я вернулся в спальню, стянул с себя верхнее кимоно и лег на кровать, подрагивая забравшись под одеяло, снова уставившись в знакомый до каждой трещинки, до каждого пятнышка плесени потолок. Сейчас, в этой внезапной, давящей тишине моей квартиры, нарушаемой лишь мерным гудением старого холодильника да далекими, приглушенными звуками вечерней Конохи, доносящимися сквозь неплотно прикрытое окно — чей-то смех, обрывок песни, лай собаки, — я вдруг остро, почти физически осознал, что в этой огромной, многолюдной деревне, среди тысяч суетящихся, кричащих, смеющихся людей, я так же одинок, как и тот мальчишка за стеной. Разница лишь в том, что я знаю, что у меня есть цель, путеводная звезда в лице воли Отца. А у него? Что движет им? Чего он хочет? Вопросы множились, наползая друг на друга, как тени на стене, ответов не было и в помине. Я закрыл глаза, прогоняя чакру по малому кругу, чтобы успокоить разбушевавшиеся мысли, и позволил свинцовой усталости взять верх. Завтра будет новый день, полный новых лиц, новых испытаний и новых загадок. А пока нужно просто выспаться и набраться сил. Остальное подождет. Сон пришел не сразу. Он крался осторожно, как зверь, обходя мои мысли стороной, и только когда последняя из них — образ мальчишки с дрожащими руками и жалкой улыбкой — растаяла в темноте, я наконец провалился в беспокойное, чуткое забытье, в котором даже сквозь сон продолжал прислушиваться к звукам за стенами.