Молодая любовница Павла Жданова

Пушкарева приехала к Павлу Олеговичу без трусиков, как он того и хотел. Парень коснулся губами ее шеи в нежном поцелуе, пальцы сжались мертвой хваткой на ее теле. Павел издал сдавленное урчание, чуть злое, раздражённое, он больше не улыбался и нетерпеливо дёрнул Катерину за руку в сторону дома. В лифте лапал, сжимал бедра, живот, запястья. Наконец, дверь за ними закрылась. Они прошли в комнату, Павел Жданов бросил Катю на кровать и взял кнут. Пушкаревой было страшно. В глазах Павла больше не было жалости. Она зажмурилась и кнут обжег спину. И ягодицы, и плечо, и снова спину. Эти удары не идеальны, но в них уверенность, чёткость и чувственность. Несколько кровавых ссадин. "Моя Пушкарева... Моя сука..." Паша брал ее с жадностью. Сжимал, придавливал, издевался. Кусал и терзал соски, придушивал, требуя смотреть в глаза. Его взгляд был безумен и пронзителен, оторваться от него и без приказа невозможно. Он разрешал Пушкаревой и запрещал, заставлял представлять то, от чего на глаза наворачивались слезы. Павел играл на пушкаревских нервах, мастерски создавая контрасты между ненавистью, страданием, болью и эйфорией, тасуя их как колоду карт. Катерина пришла в себя, когда Павел проводил кусочками льда по ноющим ссадинам, по пересохшим губам и горящему лбу. Ни вины, ни раскаяния во взгляде. Но была забота и что-то еще новое, свободное, мощное. После веревки мягко обвили узлами ноги Катерины так, что они оказались согнутыми в коленях. В вагину Паша вставил металлический крюк, соединённый и хитро переплетенный с веревками так, что при малейшем движении он давал о себе знать приятной прохладой и внутренним давлением. Затем вынул крюк и снова вошёл, очень медленно и глубоко. С оттяжкой, медленно выходя до конца, и так же медленно обратно, до упора, задерживаясь, тесно прижимаясь лобком. Долго, глаза в глаза. С тихим шепотом и тихими стонами в поцелуе, с обессиленными вскриками через ладонь. С полным ощущением принадлежности и обладания. - Я все еще люблю Вас, Павел Олегович, - прошептала Катерина. Эта была его Пушкарева, все еще только его.