Чудо

      — Пойдем! Это идеально! Я только что вспомнил! Ну чего мы, задницы морозить будем? — Хосок резко сворачивает за угол, в самое последнее мгновение одергивая собственные руки от Чуда (Дурилкин, чуть было не поволок его за рукав! Нельзя трогать, нельзя трогать!).       В тупиковой улице они минуют небольшую кофеенку с ярко выкрашенной в мятный цвет дверью; впереди располагается широкое здание, смахивающее на склад — на нем красная вывеска «Киностудия», а чуть ниже, на витринах, разноцветные плакаты всяких разных мероприятий; сейчас модно делать это в маленьких городах, куда редко завозят настоящее искусство, но, вроде как, живые полотна более или менее популярны.       — Живые полотна! Фрида Кало! Ты бывал на таких? — оборачивается он назад, видит крохотный сгорбленный силуэт — Чудо внимательно глядит под ноги, боясь поскользнуться: вчера немного подтаяло, так что сегодня город похож на каток…       …Хосок с Чудом и на каток бы сходил. Они бы катались весь вечер, а потом выпили бы теплого глинтвейна или какао с маршмеллоу! И в художественный музей бы сходил — на настоящие картины посмотреть! И скоро рождественскую ярмарку на площади откроют! И кино выходит классное, давно его ждал! И было бы здорово вместе сходить за подарками родным! А еще там симфонический концерт намечается с саундтреками из фильмов…       Чон прикусывает свою губу: что-то он невообразимо быстро разогнался — на таких скоростях одно неровное движение и все, капут! Разбит в лепешку, не отдерешь!       Это не свидание. И никогда не будет свиданием.       Человеку нужна компания и помощь. Ты сделаешь это.       Это не свидание. Как ты можешь романтизировать такой момент? Человек обратился к тебе за помощью, а ты не можешь взять себя в руки. Не смей ставить свои жалкие чувства выше долга. Не смей. Ясно тебе!       — Нет. Всегда хотел, но… — выдыхает, — никак не мог добраться.       — Ой, тут классно, — голос слегка подрагивает от недавней драки в мыслях — он явно в проигравших, — я бывал на нескольких. Там, знаешь, большое помещение, эти расплывающиеся кресла-груши, на которых можно лежать, а еще видеоряд, который идет по кругу — там картины, музыка, история о художнике. И они всякие активности тоже делают! Порисовать там можно, викторины, еще что-то… Да и вообще киностудия у нас в городе слегка бесполезное, но интересное место — я тут на практике как-то бывал. Ну, на экскурсии. Может, потом в прекрасном будущем буду оформлять тут сцены… Тебе понравится! — сглатывая, он чуть останавливается у входа, глядя на парня за собой: Чудо совсем никакой. Как будто его полностью окунули в серый цвет и выпили все краски — даже в черных глазах не осталось блеска и насыщенная его взглядом темнота вдруг покрылась пленочкой.       — Или, может, ну его? — Хосок говорит тихо, — дурацкая идея, да? Не до развлечений сейчас? Вот дурная голова! Ты чего хочешь делать?       — Хосок, все в порядке. Мне нравится твоя идея, — останавливается рядом, — тем более там будет тепло. Так что это, кажется, лучший вариант.       — И все-таки… — выдыхает, — Я же… я же вижу, у тебя кошки на душе скребут. Мне поменьше говорить сегодня? Или побольше, чтобы отвлечь? Скажи мне, что мне сделать, чтобы тебе стало лучше, — поджимает губы.       Светлые ресницы чуда блестят на зимнем солнышке, потом снова прирывая темные-темные глаза. Чудо опускает плечи, и пожимая плечом, делает шаг вперед, к входу:       — Ты ведь… ты ведь не должен… ничего такого. Я знаю, что ты на это скажешь, — вяло покачивает головой, незаметно улыбаясь, — ладно. Просто… продолжай делать все то же самое, — на мгновение задерживается рядом с Хосоком, едва задевая его плечом, — правда. Мне от этого лучше. И… неважно, — прерывает себя, — просто продолжай быть таким, какой ты сейчас. Пожалуйста. Это мне точно поможет.       Чудо поднимает лицо, и Чон видит, что на ресничках потаяли снежинки и остались теперь маленькими прозрачными капельками. Хосоку кажется, что Чудо хочет добавить что-то еще. На самое мгновение ему кажется, что Чудо хочет опустить свои руки ему на рукава куртки. Приблизиться еще. На самое мгновение ему показалось, что Чудо настолько устал, что ему на самом деле не нужны ни эти выставки, ни картины, ничего — только опустить свою голову на чью-нибуь грудь и плечо и почувствовать объятия. Хосок бы сделал это — но не может.       Нельзя просто так трогать людей, даже если ты влюблен в них. Нельзя просто так трогать Чудо, даже если ты, Хосок, влюблен в него. И вообще ты все придумываешь. Видишь то, чего на самом деле нет. Ты просто хочешь, чтобы это — ну это все романтическое — было правдой, но это не так. Ничего романтичного в этом нет. Даже не пытайся придумать удачное для тебя развитие событий. Даже не пытайся извлечь для себя какую-то пользу. Ты сейчас о Чуде должен думать, а не о том, что у тебя в груди там что-то болит.       В выставочном ангаре пусто — оказывается, в утро понедельника находится не так много ценителей искусства и Фриды Кало; девушка на кассе сонно пробивает билеты по студенческим и потом снова будто бы засыпает, опирается о свою ладонь и невнятно что-то бормочет. Они гуляют по пустым помещениям не разговаривая: Хосок редко когда молчит, но тут болтать ему совсем не хочется — рядом с Чудом ему хочется молчать. А еще делать вид, что он читает о художнице вместе с ним; как бы старался, не смог бы сейчас ничего прочитать: буквы расплываются, строчки текут, мысли выбиваются из колеи и врезаются в невысокого парня рядом с ним, пеной от волн потом оставаясь у его ног.       …То, что заставляет Хосока распадаться на маленьких порхающих бабочек, кричать внутри и нервно сжимать руки снаружи — ведь Чудо тоже не отходит от него. То, что они иногда соприкасаются плечами. То, что Чудо тоже иногда на него смотрит. То, что они вдруг начали молчать об одном и тоже.       Конечно, Чудо понимает, что Хосок уже знает, какой именно у него парень. Конечно, Хосок знает, почему именно Чудо так плохо себя чувствует и почему у него красные мешки под глазами. Они не озвучивают это — просто знают.       — Я, если честно, совсем ничего в искусстве не понимаю, Хосок, — он говорит это тихо, когда они заходят в зал показов — совсем-совсем никого; они берут два кресла-груши и устраиваются посередине огромного холодного помещения — вокруг полотна, на которых крутят видеоряд.       Садятся они совсем-совсем рядом друг с другом.       Если бы это было настоящее свидание, Хосок воспринимал бы это все совсем иначе. Он бы уже потянулся к нему, чтобы спросить разрешения взять его за руку, пока будет идти видеоряд — пальцы сейчас очень-очень колет. Не только потому что ему хочется взять его за руку, но еще и потому что он не может. Нельзя. Он ведь все себе придумал — иногда трудно жить в двух реальностях: в той, что есть на самом деле, и в той, где его фантазии вгрызаются в людей вокруг.       — А я в радиоволнах, — тихо замечает Хосок, глядя как устраивается парень рядом, — но мне не обязательно знать, как работают электромагнитые волны, чтобы признать, что это… удивительно? — он смотрит на Чудо, который вглядывается в изображения картин перед собой.       — Я понял твою аналогию, — посмеивается, — не обязательно знать художников, стили и историю искусств, чтобы понимать, что то, что ты видишь — это искусство?       — Что-то вроде того, — Чон перекатывается набок, — но искусство — это не про понимание. Это про то… отзывается у тебя в душе то, что ты видишь или нет. В искусстве большую роль играет наблюдатель — это такой симбиоз, когда одно без другого не имеет смысла. И никакими законами и формулами это не объяснить — их просто не существует. Нет никаких правил, определяющих, что есть искусство, а что — нет. Не обязательно знать художников, стили и историю исскусств, чтобы почувствовать то, что ты видишь перед собой. Почувствовать, что это — твое.       Чудо, соглашаясь, кивает: перед его глазами плывут разноцветные и яркие картины Фриды Кало; розовый цвет отражается от проекторов, легкой вуалью ложась на почти белое лицо Чуда. Он смотрит почти завороженно, вглядываясь в детали картин.       Хосок картин не видит. Смотрит на его профиль и на отражение света в его глазах.       — Знаешь… — задумчиво проговариват Чудо — голос его тихий, спокойный, — ты можешь часами изучать радиоволны и не понимать принцип их работы — но они все равно будут существовать. Почему они вообще есть? Откуда взялись? Чем их можно обусловить? И что теперь с этим делать? Что им дало начало? Ты можешь этого не понимать. Искать ответы в учебниках… Ты знаешь? — добавляет тихо, — как работает радио? — Хосок молча мотает головой, — Происходит модуляция несущей частоты информационным сигналом. Этот модулированный сигнал передается в пространство в виде радиоволны. На ее приемной стороне наводят высокочастотный ток в приемной антене, а оттуда в радиоприемник. Ты хоть что-нибудь понял? — Чудо слегка пожимает плечом, едва поворачивая голову к Хосоку — тот отрицательно качает головой, — а радиоволнам все равно, понимаешь ты или нет — они все равно будут существовать, потому что с законами физики спорить бесполезно. И ничего ты с этим поделать не можешь. Они… сильнее тебя.       Чудо переводит взгляд на Хосока, и они встречаются глазами. Медленно выдыхая, Чудо тоже перекатывается набок, подкладывает руку под щеку. Теперь они совсем близко друг к другу, теперь можно даже не стараться, чтобы дотянуться до него рукой или соприкоснуться лбом — у Хосока от этого незаметные мурашки. Хосоку от этого тяжело дышать.       Картины за Чудом сменяют одна за другой, отчего свет в помещении переливается, перекатываясь по спокойному безымоциональному лицу Чуда, взгляд которого все еще изучет лицо Хосока. Чону бы хотелось притянуться ближе — он совсем недалеко друг от друга — посмотреть… а что случится? Хосоку хотелось бы прикоснуться к нему. Хосоку бы хотелось сейчас оказаться еще ближе.       …Голос диктора на фоне сменяется тихой инструментальной музыкой, и глубокий синий цвет заполняет все вокруг; глаза Чуда теперь звездочками сияют в темноте, не отрываясь от него. О чем говорит этот взгляд? Этот язык Хосок ещё не выучил.       — Как искусству нужен наблюдатель, так и радиоволне нужен свой приемник — природа у них такая… нужен кто-то, чтобы обрести смысл, — тихо проговаривает Чон, — Нужен кто-то, чтобы перестать быть просто холстом и стать «Последним днем Помпеи». Нужен кто-то, чтобы перестать быть неслышной радиоволной и обрести голос через приемник… Чудо… — гулко бьется сердце в груди Хосока, и он нервно сглатывает, — о чем мы… на самом деле сейчас говорим?       Глаза Хосока неотрывно глядят на парня, и он с волнением сглатывает.              Что-то ведь происходит.       — Ты ведь знаешь, о чем, — уголки его губ тянутся вниз, и он переводит свои черные глаза обратно к видеоряду.       …Ни скорые машины, ни реанимация, ни группа быстрого реагирования — никто не поможет. Удар слишком резкий, острый — Хосока пронзает иглой, и он чувствует, как холодная жидкость проникает в его позвоночник, отчего становится холоднее. Это только что были слова из его головы или Чудо действительно их произнес?       — И что… что делать теперь? — шепчет он.       — Не знаю, — Чудо укладывается, прикрывая глаза, — я ничего не знаю, — выдыхает, — знаю только, что я… я как будто бы там, откуда мне не выбраться… и я так… так устал.       Настораживаясь, Хосок переводит взгляд на парня рядом, но Чудо не собирается говорить что-то еще. Он натягивает на голову капюшон кофты, а усталые его веки прикрывают красные глаза, и очень скоро парень начинает глубоко дышать, обнимая самого себя.       — Так давай я тебе помогу? — он говорит беззвучно, и уснувший Чудо этого, конечно, не слышит, — я помогу тебе, Чудо.       Руки его обжигаются, когда замирают над самым плечом уснувшего Чуда, но не смеют касаться его.

***

      Он просыпается все в таком же холодном выставочном помещении, когда дикторский голос объясняет про направления в искусстве в начале двадцатого века; нос у него замерз, но вот руки почему-то в тепле. Щурясь, присматривается — его кто-то укрыл пледом, когда он уснул. Этот кто-то лежит на кресле-груше рядом, задумчиво глядя на мелькающие картинки художницы на полотнах, и Чудо на считанные мгновения притихает, незаметно глядя на парня.       …На его вытянутую шею, переплетенные длинные пальцы. На изящный профиль, по которому проходятся приглушенные пучки света от экранов. На губы, которые он покусывает. На спутанные волосы. На блеск света в его глазах.       Чудо сглатывает: Хосок же еще не знает. Хосок же еще даже не догадывается.       Но у него пока нет сил рассказать ему. Пока он ничего не может сделать.       — Я долго проспал? — спрашивает он, натягивая плед почти до подбородка, пряча свой взгляд под светлыми ресницами.       — Я смотрю этот фильм про Фриду уже третий раз… невероятная женщина, — Хосок рядом слегка переворачивается, и Чудо снова выдыхает, в который раз быстро глядя на него в полутьме, пока свет от мелькающих картинок ложится на его гладкую кожу и окрашивает то в синий, то в красный, то в желтый, — будто бы вся ее жизнь — одна сплошная боль, но она все равно… откуда-то находила силы продолжать жить и любить. Видеть свет. Правда, не всегда — столько ужаса и кошмара в ее картинах, — он посмеивается, видя, что и Чудо слабо улыбается, — и про боль я не шутил. Не какие-то душевные муки, а болезнь. Еще и авария. Представляешь? Она была прикована к кровати. Жизнь как будто бы специально топталась на ней, а она все равно…       — Сколько идет один фильм? — он все еще неосознанно улыбается, глядя на парня.       — Ну… минут пятьдесят… — устраивает руки под щекой, — Фрида Кало родилась 6 июля 1907 года в Мексике…       — Прости, — беззвучно тянет он, понимая, что проспал слишком долго, — я так надолго уснул? — хмурится, привставая, и улыбка меркнет на его лице, — не заметил даже. Разбудил бы? Ты тут столько времени…       — Я никуда не тороплюсь, — улыбается, — плюсом при моем типе мышления мне нужно на три раза пройти материал, чтобы он улегся в голове, — выдыхает как будто с волнением, — как ты, Чудо?       …Каждый раз. Каждый раз, когда Хосок называет его Чудом, что-то внутри него просыпается: что-то, что он уже давно забыл, оставил позади, в прошлой жизни. Что-то, что было похоронено, и теперь опять пытается выкарабкаться на свет. Тепло теперь разливается еще и внутри, и парень слегка покусывает себя за губу:       — Я впервые за долгое время так спокойно спал, — с трудом признается он, но позволяет словам прозвучать — оказывается, когда говоришь о том, что чувствуешь… это и правда полезно? — вообще не просыпался, хотя обычно… так что, да, лучше. Намного лучше, — парень выдыхает, перекатываясь на спину, слегка потягиваясь — с ним что-то и правда происходит: что-то, что заставляет его быть с Хосоком таким откровенным — обычно он не говорит, что плохо выспался, плохо себя чувствует и давно не спал без тревоги; обычно он не говорит собеседнику, что ему с ним комфортно.       Он привык, что с ним общаются по-другому. Что с ним обращаются по-другому.       Он забыл что может быть иначе.       — Я проголодался, — вдруг говорит он, вспоминая, что желудок пустой со вчерашнего дня, — я всегда после дневного сна немного голодный… ты знаешь, где тут можно поесть поблизости?       — Чудо, закинь меня в любой район этого города в любое время дня и ночи, а я все равно тебе скажу, где тут можно поесть — вкусно и недорого, — высокий парень встает с груши, и студент заставляет себя не смотреть на него: то, что происходит… не правильно. То, что происходит, сулит одни только проблемы.       Но что, если он уже и так перешел все допустимые и недопустимые границы?.. Неужели это спасет? Не смотреть на Чон Хосока? Брехня. Радиоволнам все равно, что ты о них думаешь: попытайся им приказать перестать существовать. Получится? Ну-ну.       Взгляд тянется к Чон Хосоку и останавливается на нем: на его гладком продолговатом лице и на взъерошенных волосах, на небольшой родинке над губой и на мягкой почти незаметной улыбке.       Вскоре парень встает вслед за ним — Чуду кажется, что тут чего-то не хватает.       Через время понимает: ему не хватало руки Хосока, чтобы помочь ему встать.

***

      Хосока все еще едва нервно потрясывает от их разговора в киностудии.       «О чем мы на самом деле сейчас говорим?»       «Ты ведь знаешь, о чем»       …Кажется, правда знает. Только вот у него три тысячи теорий о чем конкретно все это было, и ему страшно выбрать одну — они все ведут к одному: к тому что запрещено, к тому, что страшно и… и нельзя делать? У Чуда есть парень? Он должен все это прекратить, разве нет? Хороший человек не будет склонять к измене, хороший человек, которым хочет быть Хосок, никогда не станет разлучником! То, что болтают про его парня-абьюзера, наверняка, просто преувеличенные слухи! Он должен это прекратить, разве нет? Если Чудо сам не может сопротивляться, то он должен помочь ему остановиться? Разве так не будет правильно?       …Но пальцы его все еще немного дрожат, а потом вбивают свой номер телефона в крошечный кнопочный телефон Чуда, который смущенно протянул его Хосоку и отвел лицо в сторону.       Ты не понимаешь природу такого явления, как радиоволны и думай ты о них, что хочешь — нравится тебе или нет, они все равно будут сущестовать. Можешь думать, что это магия вне Хогвартса — ничего не изменится, они… сильнее.       Хосок знает, что нельзя делать то, что начинает происходить, но он не может сопротивляться: нечто вроде физических законов, которые при заданных условиях не могут быть нарушенными — яблоко, упав с высоты, всегда полетит вниз; пассажир в резко затормозившем автобусе, всегда дернется вперед; пальцы всегда запишут свой номер в телефонную книжку Чуда, стоит ему робко попросить.       Там, под его черепной коробкой, вечный котелок варящихся мыслей — туда сейчас добавили жгучую смесь, поэтому работники производства в страхе бегают вокруг тревожной кнопки, чтобы к чертовой матери остановить конвеерную ленту штамповки мыслей в любой момент. Тут перегрев системы! Чрезвычайная ситуация!       «Буду себя успокаивать тем, что в принципе, между нами ничего не изменилось — я все еще ничего такого в его отношении не делаю! Мы все еще просто общаемся! Общаться можно же и просто так? Просто дружить! Я все еще только помогать ему хочу. Ничего такого! Я не стану разлучником! Я не буду разбивать пару! Я предложил ему помощь — я ему помогаю! Ему ведь лучше? А это моя главная задача и ничего такого!»       — Можно я… буду тебе писать? — смущенно Чудо отводит взгляд, и Хосок видит нечто новенькое на его лице…       …Румянец?       В желудке Чона тоже неполадки — кажется, сотрудники устроили бунт и выпустили из клеток летающих чудовищ, от которых все сжимается, переворачивается вверх тормашками, подлетает до отдела с сердцем: там тоже паника — наблюдаются сильнейшие толчки с небывалой амплитудой, которую историки еще не фиксировали! Здания разрушаются, все важные документы теряются под завалами — срочно встать у внутренней стены, в углу, во внутреннем стенном проеме или у несущей опоры! Только так есть шансы не погибнуть от разрушений!       — А я думал, ты мой номер телефона берешь просто для коллекции, чтобы смотреть на него по ночам, — смеется, шутя, не выдавая, что весь выходит из строя и аккуратно следит за реакцией — парень тоже улыбается, покачивает головой, — конечно, можешь. Хоть каждую минуту. Я отвечу.       Чудо поднимает голову, и Хосок сталкивается с его черными глазами, почти запинается о них, на ходу теряя все слова, что нес в своей корзинке под названием: «То, что можно и безопасно говорить парню по имени Чудо». Атомный реактор подорван окончательно — можете не вызывать пожарных, тут радиоактивное заражение — уже не спасти!       В кофейне, куда они забежали после киностудии, не звучит никаких угрожающих сирен и нет оповестительного мигания света — тут как будто бы даже ничего такого и не происходит, как будто бы не все так плохо. Людей мало, и яркий свет от снега на улице сталкивается со спиной Чуда, целует его в макушку и едва огибает его лицо с одной стороны. Красноватые обмороженные руки он греет на чашке с чаем, горбится, а потом склоняет голову, размышляя.       — … Хосок, — тихо проговаривает он, еще больше наклоняясь ко столу, почти ложась на него, — тебе тоже почему-то кажется, что все это неправильно?       — У тебя есть парень, — кивает, опираясь о стол тоже.       — Но мы ведь ничего такого не делаем? — выдыхая, он начинает опираться о локоть, — но я все равно… мне кажется, что я не должен так делать.       — А ты можешь сделать иначе? — ложится на локоть.       Лица их рядом. И рука Чуда тоже — все еще на горячей чашке с чаем. До космоса час езды, если ваша машина способна ехать наверх; до его руки три секунды, если ваша рука способна совершать такие опрометчивые поступки.       — Мне кажется… — качает головой парень, — уже нет.       — Во всем виноваты чертовы радиоволны, — проводит пальцем по столешице.       — И искусство.       — И искусство! — подтверждает.       — И скворечники твои. С табуретками, — улыбается.       …Как новый подземный толчок — новые разрушения, новые потери, новые крики: а он всего лишь улыбнулся.       — И они тоже, — поднимает взгляд Хосок, — ты мне напишешь?       — Да.       — Это будет… безопасно?       — Я постараюсь, — подбирает слова, — чтобы он не заметил.       Свет меркнет: то были не обычные природные катаклизмы — это предвестники конца.       «Он» все еще существует. Этот «он» — его молодой человек.              — Это ведь не измена, — кусает он свою губу, — Мы просто общаемся. Дружим. Можешь сказать ему, что я гетеро. И у меня есть девушка. Мы скоро женимся. Она ждет от меня ребенка. Назовем его Диего в честь дедушки моей возлюбленной. И вообще я скоро переезжаю. На другой континент. В Мексику. Чтобы поменять пол и продавать там кокаин. Еще и асексуал. Ну просто ужас!..       — Хосок… — посмеивается, — он…       — Он… он что-нибудь… он может что-нибудь сделать? Плохое…?       Вокруг ничего не видно — терпящий крушение самолет идет по приборам; видимость почти нулевая, в кабине пилота тишина — радиостанции замолкли, диспетчеров не слышно. Пилот только глядит в оба и аккуратно обходит грозовой фронт, вслепую решая куда можно совать свой нос, а куда нет.       — Да.       И все же в самолет ударяет молния: отказ техники — так и запишут в причинах происшествия, если не удастся спастись. Второй пилот нервно тянет штурвал на себя, но понимает — их сейчас спасет только…       — Чудо, — сглатывает, — тогда, может, лучше… не стоит? — пальцы нервно барабанят по столешнице.       — Спроси меня, могу ли я сделать иначе. Спроси меня, смогу ли я тебе не писать? — тихо проговаривает.       — Чудо… ты можешь сделать иначе?       — Нет.              Самолет переходит в пикирование, в виражи и в мертвые петли… пассажиры рыдают, вжимаются в кресла и читают молитвы, когда выскакивают кислородные маски.       — Тогда отдай телефон обратно, — тянет Хосок руки к Чуду, привставая со стола, — я удалю свой номер, — продолжает тянуться через столик, но тот быстро тянется назад, отдаляясь, — я не хочу, чтобы… была хоть какая-то угроза. Из-за меня. Я не хочу, чтобы ты… чтобы тебя…              — Я его выучу наизусть, — он принимается вглядываться в цифры на телефоне, тут же начиная их зазубривать.       — Чудо! — выпрямляется.       — Хосок! — он его останавливает и перехватывает руку.       … Еще один удар молнии, уже фатальный, обесточивающий… самолет несется к поверхности бездонного океана, и Хосок на мгновение замирает, ощущая состояние свободного падения: по коже от чужих пальцев бежит волна мурашек, которая парализует его и, достигая сердца, расправляется с ним.        — Если я даже тебе писать не смогу… то какой у меня вообще останется смысл?       Бортовой самописец запечатывает в себе эти слова навсегда — когда здесь появится комиссия по расследованию вдребезги разбитых чувств Ч. Хосока, то сразу отыщет причину: можно не медлить с официальным заявлением и сразу же дать публичный комментарий, чтобы успокоить родственников и друзей. Чон замирает с удивленим, с полураскрытым ртом, отдаляясь, скручиваясь внутри: Чудо аккуратно переносит свои пальцы с его запястья на кисть, сжимает и с волнением вздыхает.       — Моя жизнь нечто вроде дурдома, и я уже привык к больничным палатам, — тихо проговаривает он, — но, оказывается, из этой психушки можно выйти. Жизнь-то есть и за пределами этого здания. Я ведь забыл, — пальцы скользят до пальцев и, наконец, отдаляются от руки Хосока, — но если ты не хочешь, чтобы я писал — я не буду. Я подумал, что ты… хочешь.       — Я хочу, — выдыхает, — я просто не хочу, чтобы ты подвергал себя риску.       — Ты слышишь, о чем мы говорим? Подвергать себя риску? А он ведь мой парень — так быть не должно… я не должен его бояться, я… почему я вообще должен думать о каких-то рисках, о… безопасности? — он кусает свои губы, останавливаясь, — все это не правильно.       — Прости, — опускает голову.       — Не то, что происходит между нами, Хосок. То что происходит между мной и ним. Прости, что я нагружаю тебя своими проблемами, я просто…       — Ты не забыл? Я же сам тебе сказал, что если у тебя будут проблемы, то я стою первым в списке, к кому с ними можно обратиться. Я здесь для того, чтобы помочь тебе — только скажи как.       …Их разговор прерывает стандартный звонок айфона.Почти стыдясь, закатывая глаза, Чудо тянется в карман брюк за айфоном, и до Хосока все доходит через считанные мгновения. Неужели… все настолько плохо? Он купил кнопочный телефон для того, чтобы тайно переписываться с Хосоком? Его парень проверяет его переписки? Звонки? И все такое?..       — Да, любимый, — отвечает Чудо своему парню, глядя в глаза Хосока, — я же говорил, у меня сегодня тоже четыре пары. Да, я знаю, что по понедельникам обычно три, но сегодня поставили дополнительную. Потому что на следующей неделе препод уедет в другой ВУЗ на конференцию. Отрабатываем заранее. Да. Ага. Заберешь меня? — смотрит на часы, — ничего, подожду. Только не торопись на дорогах, там гололед. Я знаю, что ты отлично водишь. Да. Нет. Хорошо. Вечером? — он бледнеет, — не знаю. Как хочешь. Как скажешь. Я… — он, наконец, отрывает взгляд от Хосока, чуть скрючиваясь, поворачиваясь вбок, — я не один, — говорит тише, — Ну? Не могу же я такое вслух при чужих обсуждать?.. Хорошо. Можешь взять. Мне без разницы… Там еще… вроде оставалось несколько, — заикается, — можешь взять еще. То есть… не без разницы, просто мне все нравится. Давай не сейчас. Меня тут могут услышать. Ты же знаешь, что я сделаю это.       …Когда телефонный звонок заканчивается, на Чуде лица нет: опять такой же бледный, испуганный и уставший, каким он был с утра — глаза его нервно бегают, а губы дрожат.       — Прости за то, что ты сейчас услышал.       — Я не слышал.       — Слышал.       — Сделаю вид, что не слышал.       — Я напишу тебе.       — Я буду ждать.